...

Повсюду грохоты грохочут на хотя в округе Дело к ночи. Всё обволакивая ладно, мерцает людная гирлянда. Да явно жаждит обвалиться капиталистская зарница. А мне, презренцу-скомороху, спокойно как-то. Даже похуй.

­­­­Дивною скатертью осени стелется время — журчащая топь октября и проходимцем в сознании теплится. Мимо плетусь, ни на что не глядя Гулкие совести пьяниц околистых переорали кровавую мглу. Ну-ка, заткнитесь, проклятые совести, я ведь своей услыхать не могу! Всё на попятную! Всхлипы и всполохи —чем бы ни потчевал, всё бы вернул. Мне, оборванцу, страдания дороги: что без страдания — брысь в ерунду! Честно и холодно. Поздно и тягостно. Мир оборвётся промозглым листом, будто проглоченный топью октябрьской, да не жалей: что-то будет потом.

­­Дрожь измятой улицы гладит нелюдимость — ищет то ли родины, то ли правоты. Стылой мглой окутана, мгла же прохудилась — из прорехи божеской вытекла во рты.Квашеные головы в брошенных бараках терпят всё, что терпится, а иное — жрут. Истина отпетая, злая как собака, брешет: всякий суд земной — это самосуд.

Журавли улетали-прощались, беспощадной гонимые далью. Человечии злобы и зависть обличая светлынью-печалью. В то мгновение хрупкого чувства прослезилась молва лихолетий: как же здорово, свято и... пусто — не затем ли живём мы на свете!? Будто выстрадал дух свой проклятый, будто волю познал — как на плахе! Убирайтесь, пернатые гады! И прощайте, родимые птахи...

Чтобы полюбить себя, нужно для начала осознать кто ты. А как мне кажется человеки в большинстве своëм так и остаются всю жизнь суррогатами и марионетками стада. В итоге, их "любовь к себе" — это лишь вопиюще дешëвая горсть потреблядских хотелок и низких самоутверждений за счëт более слабого, более больного, более нищего и так далее

Россия горька да кичлива, я тоже горчаще-кичлив: наверное, русское чтиво пишу — экзистенцию-миф. Не ведаю, мясо сырое, что путь изувеченно прям: хоть правду пиши на заборе — а правда пойдёт по хуям. Как будто бы всё уже было и мне с этим всем довелось ломать — да нечистою силой: комедию, голову, кость. Душа ведь — что мясо сырое — то русскому горю виной. Написано всё на заборе, а если не веришь, не ной.

Если б работал наш мозг Хотя бы процентов на тридцать, Мы бросили б наводить лоск, Выносить хлам и бриться, Необходимость не висла б Вставать и идти за чтивом, Ведь совершенно бессмысленно Сдерживать энтропию. Если процентов на восемьдесят Мозг бы упорно бодрствовал, Мы думали бы о космосе И о мировом господстве. А если б извилистый штаб Работал во всю напругу, Возможно, не стали тогда б Мы трахать его друг другу.

Бурлит вольготная страда: гульба созревшая. Яволь. Народную гнилую боль — пером в бочину, господа! Распутный мякиш в потрохах ветхозаветно забродил. И нет спасенья от мудил: прими да славь животный страх! Бесповоротна голытьба в презренной совести твоей: стыдливость горькую запей, видать, водяра — что судьба!

Сегодня дрянная погода, ненастье вульгарно вросло в унылые думы народа: когда будет солнце, алло!? Промозглая бездна взбесилась, в корягах её — ветродуй. Грядёт грозовая немилость! Шторми! Забывайся! Лютуй!

Хлебушек сладкий не ешь И костра не сиди, Пра‌ва лишись упороться и нализаться. Всё, что нам нужно, Жертвам сырой земли - Это хоть от чего-нибудь отказаться. Хлопнув разок себя по‌ лбу, Начать угорать, Поддавшись сомнительной Радости быть свободным, Бросить, что хочешь: Верить, бухать, умирать, Курить, мастурбировать - Да чего угодно. Бросить хотеть без конкретики, А вообще, Бросить пиздеть, Чтобы общество тебя вынесло, Бросить иметь бесконечный Поток вещей, Прятаться бросить за шумом От своих мыслей. Встанешь столбом В супермаркете отдалённом И охренеешь от лишнего изобилия. Так вот, глядишь, И сделаешься просветлённым, Внутреннего уродца подняв на вилы.

Век. И год. И век. И год бешеным галопом. Шум. Эпоха. Анекдот. Рубище холопа. Космос. Палево. Муляж праздничной гирлянды. Сам не свой и сам не ваш путник безоглядный.

Трупы, трупы, трупы, двадцать первый век. Схоронился, глупый, за вуалью век? Мясище людское месится в грязи. Разум опозорен лютостью верзил. Для чего ты мелешь о добре и зле, клевету отечеств к сроку не презрев? Ничему не учат прошлые века. Удаль-то могуча, жаль — у дурака.

Русское горе - это всегда Немного освобождение, Лучшее пение - именно через слёзы. Люди ищут не пищи, не слуг, не денег; Охотник стачивает о снег полозья, Баба идёт в догорающие сараи, Солдат в дыму срывает противогаз, Идёт краевед по особому Острому краю: Самоконтроль, отречение и отказ. Власть - это микроиллюзия излечения, Удовлетворение похоти домотканое. Горе - сакральное, грубое развлечение, Это возможность переиграть Всё заново, Освобождение от вины, От меча потёртого, Оазис в пустыне с водой Наивысшей пробы, Освобождение от всего сразу оптом, Железобетонное алиби, крепче гроба.

Сейчас, потом, неделю, год, И сто, и триста лет спустя, В любом бесчинстве непогод, С любым контекстом в новостях, С любым процентом на кредит, При пузе полном и пустом - Любовь никто не запретит. На этом свете и на том.

год. и год. и год. и год бешеным галопом. шум. эпоха. анекдот. рубище потопа. мера. мор. мура. мираж праздничной гирлянды. сам не свой в заторе лаж путник безоглядный.

Чем бы ни был твой божок, без тебя он — крохи: воробей бы уволок, унесли б сороки. Тьму превсякую за хвост — хвост её звериный, тормоши, жизняво прост, с божеством единый!

Если с утра, часов в пять, Взять свой печальный вес, Вымыть извилин гладь И отправиться в дикий лес, То лес ничего не даст, Ни денег, ни счастья, еды; Ведь ты для него балласт: Пришёл, натоптал следы, Ветвей наломал при том. По что напугал крота, Порвал паутину ртом? Бесстыдство и срамота. Людские сыны - что бесы, Рождения одного. Но выйдешь уже из леса Живей, чем вошёл в него.

Не откладывай на завтра, не завязывай узлом ни бердяева, ни сартра, ни гоморру, ни содом! Обывательское буйство, время пляшет хоть куда. Никогда не повинуйся лбам из мяса и суда! Я поэт, каких навалом, но такой — всего один: рассчитал на было-стало всю материю. Води!

Я понимаю: проблемы у всех уникальные, Несправедливость, потребности Быстрорастущие, Страхи, обиды, наклонности Маниакальные, Да и паскудное, сумрачное грядущее. Пусто от этих тревог, как внутри барабана; Время - работе и радости, час - нытью. Я же взобрался на сцену, как клоп на баню, И говорю не такую уж галиматью. Я не прошу вас удариться в мою веру И разнести мою весть По барам окрестным. Но если вы здесь, то давайте, По крайней мере, Сделайте вид, будто вам Хоть чуть-чуть интересно.

Материя бреда и паники, слюнявой хандры кожура. Дурачат планету посланники, жалеет — последний дурак. Блаженна прореха сознания, чудесен каток суматох. И всё, в унисон оправданиям, сложилось в единый подвох.