Κλῆρος ελληνικής

В ходе ознакомления с откровениями редакция канала пришла к выводу, что в теории о вечноевропейском транзите логосов на север стоит выделить ещё один подпункт — о Франции, косвенно являющейся наследницей Карфагена и финикийской цивилизации в целом. На то указывает, например, география Французской колониальной империи — помимо обширных владений в Чёрной Африке в её владении находились также и Ливан вместе с Тунисом; первый примечателен тем, что именно на его территории находится финикийский город Тир, откуда по преданию и отправилась в путешествие основательница Карфагена Дидона, ещё два финикийских города — Библ и Сидор — также расположены в сей христианской ближневосточной прибрежной стране. Важность Туниса же обуславливается тем, что именно там ранее находился Карфаген — Западная Финикия. Также можно догадаться о наличии у данной территории уже несколько тысячелетий некого особого статуса, в наше время проявляющегося в том, что достопочтенный Тунис как бы нарочно был обособлён и отграничен французским министерстом колоний от гойского Алжира, занимающего остальную, весьма обширную часть того региона. Матриархальная кибелическая сущность карфагенского финикийства проявляется и в архетипе верховной богини-матери Танит, восходящей к ближневосточной же Астарте. Во французской истории схожее место занимает образ Марианны, хотя из-за революционерской сути последняя отождествляется скорее с Гекатой, нежели Кибелой. Таким образом, припоминая анекдот с немцами-пруссаками, в своём аполлонизме и орднунге являющимися потомками Западной Римской империи, можно положительно заявлять, что вся череда франко-германских войн есть ни что иное, как органичное продолжение Пунических римско-карфагенских войн с Францией как наследницей Финикии и разнообразными германскими райхами, выступающими в качестве наследников Первого Рима. В то же время нельзя упускать и ещё один момент — как цивилизация дионисийского логоса французы могли без задней мысли о всякой ритуальщине выторговать Тунис и Ливан у скабрезных англичан чисто понта ради, тогда как настоящие финикийцы находятся в изгнании на Мальте (тем более что сам мальтийский язык является продолжением финикийского, так же относясь к семитской семье). Отсюда же, к слову, и растут ноги конфликта России и Франции, проявившегося, в частности, в виде Отечественной войны — Павел Первый посягнул на патронаж над Мальтийским орденом, который на тот момент, вероятно, уже являлся устоявшимся клиентом у своего старого патрона в лице Франции, связанным с ним простой европейской традиционной ценностью и вековечной скрепой — пиратством.

Всегда любопытно и занятно умозрительстовать над генезисом всякого рода популярных (то бишь народных) примет, особенно касающихся не какой-нибудь погоды (потому что их обоснования зачастую абсолютно обуславливаются простой эмпирикой), а, например, вопросов обретения богатства и денег. Кто придумал увязать свист, неузнавание или случайное пачканье птицей с подвижками в делах Меркурия? Насчёт последнего, впрочем уже несколько лет имею одну теорию. Некий человек имел неприятность быть замаранным пролетавшею мимо птицею, свидетелями чего стали его острые на язык приятели, к своему удовольствию воспринявшие данное событие как очередной повод подколоть несчастливца. Спустя недели, а то и месяцы постоянных шуток и напоминаний о клятой птице, слышимых им по всей деревне, человека совершенно обуял бес, и он, пробравшись тёмной ночью в избу к главному зубоскалу, задушил того, тело закопал в ближайшем подлеске, а дом ограбил. Чтобы на следующее утро объяснить односельчанам неожиданное материальное приобретение, этот человек сослался на инцидент с птицей, тем самым окончательно обратив неприятный эпизод в свою пользу, впредь навсегда избавившись от едких подколов и породив новую примету на потеху публике.

Концепция мозгового штурма в своём типичном понимании противоестественна по той причине, что из спонтанных идей отбираются некие хорошие, словно остальные идеи плохие. Подобный подход является проявлением гордыни как знания и уверенности (в данном случае — в хорошести, плохости идеи) и трактуется как американистичный бихевиоризм вследствие возвышения человека над концепциями. Русский стиль — это брать мозговым штурмом ноосферную посадку с корректировкой через Божий Промысел. Всё остальное — от лукаваго.

Как да этак, в общем, написал нечто хорошее, но Телеграм не чтит традицию крупных жанров и лонгридов, а потому вновь разбил текст на два поста, а следовательно, опять придётся сводить это в Телеграфе, потому что тема нравится самому, возможно даже свежие мысли появятся. В дополнение могу сказать, что нечто и что-нибудь хоть и имеют общую черту в виде неточности, отсутствия стопроцентного полагания, первое всё же тяготеет к уверенности в том, что это нечто существует, тогда как что-нибудь может быть вовсе чем-то до поры до времени неведомым человеку в принципе по своей природе (типа четырёзмерного пространства, ага). Сократ сказал — я знаю только то, что ничего не знаю, и частица нибудь несёт помимо прочего в себе ещё и это, главное достижение всей европейской цивилизации, философии, схоластики, науки и герменевтики. И это славно.

Так писатель может писать рассказ, не зная, что произойдёт дальше по сюжету — ибо он моделирует в своей голове саму жизнь, а художник-абстракционист, подружившись с духом, творит на холсте нечто прицнципиально новое, неведомое. Помимо прочего данный суффикс кроет в себе и своеобразный отказ, отпускание на самотёк — пусть будет что-нибудь, главное, чтобы было, существовало, жило, а конкретнее уже как пойдёт. Потому эта частица нибудь являет собой олицетворение всего русского — увесистая и насыщенная контекстами, она, как язык, располагает к бескрайнему живому полю, на котором может вдоволь разгуляться широкая душа. Сочетание акта дарения жизни с незнанием конкретики облегчает само бытие, делая пользователя на шаг ближе к Богу, давая уберечься от сковывания фактами и вознестись над бренным миром; императив же есть квинтэссенция повелителя, творца, хозяина над прочими тварями, потому частичка богоизбранности русского народа хранится именно в этом милейшем суффиксе, сочетающего в себе запредельную бесконечность контекстов, из которых и состоит жизнь.

Так писатель может писать рассказ, не зная, что произойдёт дальше по сюжету — ибо он моделирует в своей голове саму жизнь, а художник-абстракционист, подружившись с духом, творит на холсте нечто прицнципиально новое, неведомое. Помимо прочего данный суффикс кроет в себе и своеобразный отказ, отпускание на самотёк — пусть будет что-нибудь, главное, чтобы было, существовало, жило, а конкретнее уже как пойдёт. Потому эта частица нибудь являет собой олицетворение всего русского — увесистая и насыщенная контекстами, она, как язык, располагает к бескрайнему живому полю, на котором может вдоволь разгуляться широкая душа. Сочетание акта дарения жизни с незнанием конкретики облегчает само бытие, делая пользователя на шаг ближе к Богу, давая уберечься от сковывания фактами и вознестись над бренным миром; императив же есть квинтэссенция повелителя, творца, хозяина над прочими тварями, потому частичка богоизбранности русского народа хранится именно в этом милейшем суффиксе, сочетающего в себе запредельную бесконечность контекстов, из которых и состоит жизнь.

Вот и спустя недели перипетий и солнечного морения с приходом холодов, повергающих уже изнеженное и без того несильным по Божьей милости северным солнце тело в прегибернацию, а дух — в воспарение, подошёл момент для рассуждения на родную для этого канала тему — о, скажем так, базисе и квинтэссенции всего русского языка — неопределённых местоимениях. С самого момента открытия их для себя как отдельного класса лингвистических единиц, произошедшего где-то в середине школьного пути, я почитал их, уважая, во-первых, за применимость в качестве этакого регулятора концентрации смысла в речи, ведь одним грамотным использованием подобного можно преобразовать не подвергаемую сомнению декларацию почтенного Мастера в размеренное рассуждение юноши, охмуряющего под вишней прекрасную девушку, которое вследствие и возраста (следовательно, опыта) актора, и самого контекста ситуации нисколько не располагает к уверенному монологу, наоборот — самоуверенность в общении с девушкой позволена только гикам, нёрдам, игрокам в хойку и любителям околополита, уж точно знающим, как устроено общество и отдельные его субъекты. Истинный искатель духа никогда не сможет ни сказать наперёд, ни куда увлечёт его взор глубоких красивых глаз, как вскружит ему голову хитринка, притаившаяся у кончиков губ, ни в какой именно момент сердце выскочит из груди от нежного прикосновения или — если на то будет воля Фортуны, Амура и Афродиты — поцелуя. Во-вторых, необычайно прекрасно сама концепция того, что некий подтип, коим и являются неопределённые местоимения, ещё в себя включает, пожалуй, ещё пять разновидностей (на этом моменте, если честно, и как автору, и как человеку мне резко захотелось забить на лингвистическую составляющую и вернуться обратно к вишне). Вид сих пяти элементов таков: три тех, что считаются суффиксами (-то, -либо, -нибудь) и два тех, что считаются приставками (не- и кое-). Не буду углубляться в то, насколько целесообразно номинировать их именно как данные морфемы, оставляя данный вопрос почтенным философам, поскольку куда важнее сейчас разобрать их, скажем так, функции. Не- встречается, пожалуй, лишь в паре случаев — некто, нечто и некий. Оно придаёт оттенок своеобразной гипотетичности, допускается нечто, что входит в цикл речи. Эта гипотетичность, неизвестность, условность и является основной характеристикой данной приставки. Приставка кое-, стало быть, как и всё прочее, также выражает неопределённость, однако уже с кардинально другим оттенком. Человек, говорящий про кое-кого или кое-что, сам осведомлён об объекте, однако от уважаемых слушателей или читателей это утаивает, в некоторых случаях — до поры до времени. Пожалуй, самая нормисная морфема из этих пяти — суффикс -то. Нет никакой ни интриги, ни недопонимания, ни чего-либо другого, когда речь заходит о чём-то. Это просто что-то, хз что. Суффикс -либо, как и аналогичный союз, подразумевает наличие или необходимость выбора из нескольких перечислимых элементов в ряду вариантов. Используется, следовательно, в приближенном к формальному стилю речи и чаще характерен для письма, нежели разговора. Лично мне он не особо импонирует вследствие этой самой перечневости и накладывающегося из-за этого ограничения. И, наконец, мой фаворит — -нибудь. Необычайно прекрасно в нём уже то, что данный суффикс из шести букв всегда больше корня (или равен по звукам). Разумеется, подобная приличная единица стала таковой по причине объёма контекста, несомого ей. Когда речь заходит о чём-нибудь, это уже не что-либо сухое или что-то мирское, и даже не кое-что интригански-сплетническое. Если разворачивать что-нибудь, то мы получим что бы то ни было — иными словами, фокус смещается в область метафизики бытия, а околоотрицательная субприставка -ни- даёт возможность не заморачиваться над фактом, наличием чего-то, в некоторой степени отдавшись небытию. Что-нибудь говорить может лишь человек, ибо именно в этом увесистом суффиксе кроется некий императив — будь. Человек как настоящий творец даёт бытие чему-то, при этом сам не ведая, чему именно.

Из пучин ноосферы извлёк концепцию сверхмалого антихриста, этакого die uberklein Antichristus, микромошиаха. Понятие подходит для любых обстоятельств — его можно применять и в историографии, и в эзотерике, и чтобы травить байки внукам о временах, которые они не застали. В ХІХ веке было популярно описание Наполеона Бонапарта как малого антихриста, таковое встречается и в народной молве, и в творчестве Льва Толстого. Сверхмалый антихрист же являет собой уменьшенную копию первого, менее масштабную и значимую, но столь же зловредную. Термин, определённо, very usable.

Диалектика гедонизма

Что ещё интереснее — согласно историческим источникам, Кузьма Минин торговал не абы чем, а мясом, то есть буквально занимался пищевой промышленностью и наверняка владел тем, что в наше время назвали бы холдингом. Жизнь тяготеет к созданию тандемов из вайшьи-торговца мясом и отставного высокопоставленного кшатрия, ведь,если обращаться к воспоминаниям, покойный Евгений Викторович тоже начинал своё дело с торговли хот-догами.

Схожим образом и при должной сноровке можно передавать любые кванты информации, в том числе и убеждения — особенно политические. Необыкновенно явно это проявляется в случае так называемого либерализма. Совершенно любой текст, написанный либералом или лицом к нему приравненным, в глазах искушённого человека ясно светится фосфоресцирующим приглушённым мерцанием, прямым текстом заявляющим об идеологической принадлежности владельца. Чтобы опознать таковой, необходима текстологическая практика вкупе с тонким чутьём языка, как ощущают тонкую материю, бесшумно и аккуратно утекающую сквозь пальцы. Словами это подчастую не передать, но можно кое-как сформулировать некоторые ключевые свойства любого либерального текста. Первая и основная — высокая степень имперфектности, то есть несовершенности (причём как в контексте грамматическом, значащем растянутость действия, так и в стандарте мирском). Любое действие, событие или явление подвергается растягиванию и безрадостному смакованию, отсутствует даже намёк на попытку отпустить что-либо из фокального внимания, попросту забив на это болт. В русском языке есть полностью подходящее для этого слова — мыкаться, неприкаянно таскаться с горемычным же лицом по углам. Второе свойство — поражающая вторичность. Либералу не позволено иметь собственного мнения, и в душе каждый из них это понимает, следствием этого является невозможность самостоятельно творить контексты и смыслы, что приводит к жалкому скитанию по пространствам ноосферы в попытке потужно выдавить из себя что-то оригинальное. Все вышеперечисленные паттерны обладают высокой степенью инвазивности и потому при отсутствии соблюдения эгрегориальной гигиены легко подцепляются, особенно юными умами, продуктом чего является особый стиль письма в телеграме, заключающийся в первую очередь в написании всех слов с маленькой буквы, а в некоторых случаях и заполнении пустого абзаца точкой. При должной сноровке становится возможным взять либерала в языковой котёл, чтобы предсказывать и превентивно упреждать die Nahrück, а также, тактически грамотно используя различные ментальные инструменты, устраивать ему некоторую зраду на потеху почётной публике.

Одной из многих мер осуществления движения общества является идейная мобилизация людских масс. Чтобы физически мобилизовать человека, достаточно на приемлемом вооружить и обучить его, но, чтобы сделать это духовно, необходима долгая и кропотливая работа, преимущественно состоящая в закладывании в сознание индивидуума разнообразных идей из различных субэгрегоров (обыкновенно в таких случаях объединённых одним уберэгрегором, являющимся декларацией единства целей остальных, но это уже вопрос из сферы ноосферологии). Примечание — в контексте концепции о том, что человек состоит из тела, души и духа, душевной мобилизацией является любовь, что движет солнце и светила. По своей сути духовная мобилизация — это индоктринация, когда человеку словно вакциной прививаются внешние идеи, а также закладывается потребность служить им — бережно хранить, упорно отстаивать и убеждённо распространять. Эти три глагола являются постоянными спутниками пассионаризации — процесса, происходящего в ходе духовной мобилизации и приводящего к привнесению в фокальное внимание субъекта некой Идеи, которая может варьироваться в зависимости от эгрегора, к которому подключится человек; вследствие пассионаризации индивидуум, стало быть, становится пассионарным пассионарием (к слову, passio в переводе есть страсть, страдание), говоря же не по-латыни — подверженным влиянию Идеи в такой степени, что он ощущает её — этот свод алгоритмов и инструкций, мечт и чаяний, желаний и свершений — частью себя самого и выстраивает свой жизненный путь в соответствии с ней, в соответствие этому регламенту. В то же время идейной мобилизации как явлению не так уж и много лет. Впервые применяться она стала в те времена, когда ведение военных действий перестало быть прерогативой одного конкретного слоя общества — тех, кого в индийской кастовой концепции именуют кшатриями. Так появилась необходимость в эгрегориальном обеспечении действий продукта кшатриезаменяющего пассионариесодержащего — масс людей, призванных на службу Идее. Рассматривая всё это на примере индийской кастовой системы становится разумным предположить, что некоторые сдвиги, точнее, колыхания ноосферной составляющей как отдельно взятого человека, так и групп людей, можно объяснить посредством трансмутаций, осуществляемых в процессе перехода из одной касты в другую. С уходом феодального общества исчезла абсолютная необходимость в отграничивании чёткого рабочего сословия, потому каждый стал в некоторой степени шудрой. Индустриализация подстегнула этот процесс, а ценности меркантилизма привели к тому, что навыками ведения предпринимательства и торговли стали жизненно необходимыми любому, что привело к вайшьизации общества. Ушли в прошлое дружины и отборные отряды из приближённых к правителю, и военная служба точно так же стала долгом каждого. Согласно утопии Вернадского, спустя некоторое время должна раствориться в истории и условная каста брахманов, когда человечество достигнет абсолютного благосостояния и социализма, однако данная теория является идеологически ангажированной (то есть, кшатрианской), а потому несбыточной и противоречащей вечному ходу времени. Необходимость в духовном мобилизационном резерве проявляется с усложнением структуры общества, инструменты же осуществления кшатризации разнообразны по форме, однако предельно схожи по сути. Общим моментом является то, что человеку извне навязывается некая Идея, подчиняющая его. В современном мире всё это обыкновенно происходит путём средств массовой информации, когда за один день издание о животных, пивоварении или выращивании благородной плесени под раковиной по команде способно превратиться в источник агрессивной военной пропаганды и начать промывку мозгов. Но не одними СМИ едины — в целях промывки мозгов столь же часто используется так называемая светская психология (не путать с клинической), чей механизм действия отличается искусностью и предельно индивидуальным подходом к окормляемому.

Человек как хищник стремиться постоянно находиться в движении, поскольку таков его охотничий способ получения энергии в противовес травоядными, которые склонны к усвоению пищи лёжа на земле. В то же время единственное, что способно остановить человека — это узор, то есть статическая аватара, квинтэссенция движения. Узор от самолёта в небе, узор цветов, высаженных умелым садовником, языки пламени и струи воды — за всем этим встанет и будет наблюдать как вкопанный любой вне зависимости от пола и возраста. Мозжечок человека адаптирован под отслеживание траекторий объекта в той же степени, в какой мозжечок птицы заточен под полёт, но узор — это хитроумная обманка, замкнутая система, у которой нет вектора. Потому гипнотизёрами, психиатрами и прочими нечистыми на руку людьми так часто и используются разнообразные круги, пятна и спирали. Но и среди этих причудливых закорючек существует нечто, что способно целиком и полностью подчинить незащищённого человека. Имя сему изобретению тайных сил — мандала. У многих искушённых людей, обнаруживающих себя находящимися на пути просветления, обязательно в доме присутствует альбом с подобными узорами. Среди священников и экзорцистов ходят слухи, что богатый терпением человек, раскрасивший альбом с мандалами от начала и до конца, превращается в трёхаршинный огненный коловрат и укатывает по ближайшей федеральной трассе в направлении Гималаев. Неискушённой же, ленной и слабовольной душе рано или поздно опостылеет маяться подобным, и горе-художник останется перед раскраской как окаменелый, и тогда ничто его уже не вернёт к жизни — ни супруг, ни дети, ни домовой, ни сотрудники ЖЭКа, пришедшие на жалобы затопленных соседей. В христианской парадигме бездействие и ступор порицаются — не случайно у Данте на четвёртом круге горы Чистилища унылые бегают вокруг без остановки, искупляя свой грех. В таком свете мандалы предстают как инструмент индийской мягкой силы, ведь в подавляющем большинстве культов того региона одним из основных постулатов является вегетарианство, возвращаясь к началу поста, противоестественное самой натуре человека. Хищник сначала двигается, чтобы поймать цель, а потом двигается, потому что мясо даёт ему силы. Жвачное же животное сначала стоит на месте, жуя прямо из-под копыт траву, а потом лежит бревном, пуская ветры и напрягаясь всеми четырьмя желудками, силясь переварить жёсткую и малопитательную зелень. Стоит ли говорить, что энергии от такого прибавляется мало да ещё меньше.

Два столпа, на которых стоит диалектика материализма

Начиная с эпохи Просвещения, во всей науке западной цивилизации доминирует путь познания рационалистический, основывающийся на логике, диалектике и стремлению предельно описать бытие, с областями которого субъект философии, проще говоря, человек, в течение своей жизни пересекается. В то же время существуют сферы, фрагменты вселенной, которые недоступны для человека по самой своей природе. При этом даже из них можно выделить два вида: те, которые человеческий разум предполагает и, следовательно, может описать и структурировать (например, многомерные пространства), и те области бытия, о которых человек даже не догадывается ввиду естественного ограничения своих способностей. Логический метод во многом позволяет эффективнее выполнять размышления и упрощает труд человека; как продукт применения такового метода возникают теории — абстракции практически самого нижнего уровня, стоящие над квантами информации, но под гипотезами, полаганиями, откровениями и верой, о чём, наверное, и пойдёт сейчас речь. Теоретические измышления дают достаточно полное описание формы понятия, объекта направленной мысли — даже нематериального (однако речь идёт отнюдь не о форме физической, постигаемой эмпирическим путём). Но нельзя всю человеческую деятельность описать лишь теорией — постоянно остаются зазоры, порой поистине громадные, а любая попытка уместить их в систему с применением логики оканчивается бессмыслицей, впрочем, зачастую принимаемой за истину ввиду распространённости так называемого логического мышления, в особенности после наступления эпохи модерна. Где не справляется теория, на помощь приходит практика. Механизм практики трёхчастен: практика ведёт к получению откровения по некому вопросу (то есть, этимологически, по тому, что человек вопрошает, в данном случае — у бытия); откровение же ведёт к постижению сути — второй компоненте любого объекта в этом мире. Исключением из правила является абсолют сути и субъектности — Бог, а также абсолют формы и объектности — Симулякр. Как уже было сказано выше, суть постижима лишь через откровение, которое в эпоху Просвещения было признано ненаучным методом получения объективного ноосферного дифференциала — низшей иерархической единицы идеи, этакого кирпича, из которого строится любая идея, а для получения откровения всегда нужна практика, то есть живое прочувствование, интегрирование в функцию бытия, без неё же можно получить максимум лишь суету и поверхностное представление об объекте. Продолжение — в статье

Диалектика материализма

Самый качественный дидактический материал — тот, после которого вы не ощущаете никакого изменения в своей картине мира, взгляде на предмет, концепцию и тому подобное. Это свидетельствует о том, что познанное настолько глубоко внедрилось в ваш разум, что вы уже не можете вспомнить собственные предшествовавшие представления (если они насчёт некого объекта, разумеется, были); прочитанное предельно отструктурировало имеющиеся измышления в единую систему, вы начинаете считать, что оно всегда так и было. Аналогию можно провести с путешествиями, хоть близкими, хоть дальними — они являются простейшим примером открытия чего-то нового: до поездки вы представляете себе место определённым образом, после же у вас остаётся, точнее даже сказать, оседает после тряски впечатлений в голове картина, образованная уже путём эмпирическим. Подходят и иного рода знакомства с чем-то новым — да хоть с картами. К примеру, долгое время ваш покорный слуга полагал, что Приднестровье находится где-то на границе с юго-западом Белоруссии.

Примечание ІІ: Галчонок Хватайка — обязательный в любом солидном литературном и не только произведении архетип мудрой птицы. Врановые испокон веков славились выделяющим их среди остальных птиц умом, долголетием и способностью к речи, что отождествляло их с богами. Птенец выступает этаким оракулом и стражем ворот, предвещая визиты почтальона Печкина, в свою очередь являющегося архетипом Гермеса, сошедшего на землю к смертным людям. Бога в почтальоне выдают две черты: первая — его тяга к заработку, проявившаяся в конце сюжета в обретении им велосипеда, что иллюстрирует меркантильную сторону Гермеса-Меркурия. Вторая — сфера его ответственности — то есть, почта в частности и связь, логистика в целом, Гермес же был окрылённым посланником обитателей Олимпа. В то же время можно принять во внимание аполлоническую сторону характера Печкина, проявляющуюся в его тяге к порядку, ratio и неверию в то, что дети и животные существуют сами по себе. Подобное объясняет лёгкость в нахождении общего языка между птицей и почтальоном: во-первых, ворон является сакральной птицей не в последнюю очередь Аполлона, во-вторых, последнему ещё и принадлежит оракул-Пифия в Дельфах, по функциям схожая с вещей птицей. Потому из всех пернатых наиболее уважаемы мной вороны — единственные из животных, кому должно быть дозволено жить в городах вместе с людьми. Старожилы поговаривают, что с воронами можно даже общаться по достижении необходимого уровня аскетизма.

Лингвистический комментарий: Телеграм собой наследует древнегреческую традицию, τηλέγραμμος — дальнопишущий. Таким образом, данный мессенджер имеет дионисийский логос и является его проводником, содержа в себе свободу, обширные возможности и живой, в чём-то буйный и шебутливый дух. В свою очередь мессенджер Мах ведёт свои корни из уже другого античного языка — латыни, maximus обозначает нечто превосходящее и величественное. Pontifex Maximus — главный священник, одно из имён Папы Римского. В то же время римская традиция принадлежит Логосу Аполлона, характеризующемуся не страстью, ведь в страсти есть чувство, но склонностью к систематизации, контролю, порядку в целом и Die Ordnung в частности, а интегрированные нейросети — идеальный инструмент для генерализации и управлению большими объёмами данных.