Хомячечная

Глядя, как фархеррим в лабораторном халате и кожаных брюках на подтяжках пьет баварское пиво, заедая его сосисками, Янгфанхофен улыбался все шире. Возможно, для него это и правда выглядит, как если б Лахджа нацепила очки с накладными усами… но ведь это работает? Демолорд, разумеется, сразу понял, в чем смысл этого маскарада. - Если не доем, заверни мне с собой, - сказал Йоханнес, потому что именно это должен был сказать Йоханнес. Это Янгфанхофена окончательно добило, и он взорвался хохотом. Все еще смеясь, он сказал: - Хорошо… герр Йоханнес. Но вы же у меня еще посидите?

Мараул кружился в танце, заплетая разноцветные потоки. Бесконечная мощь миллиардов душ! Здесь все эти астральные сгустки, по отдельности не более чем ничтожные условки, сливаются в едином хоре, поя осанну великим демолордам. Здесь их жалкое существование приобретает цель и смысл. И сейчас директор Банка Душ готовился совершить нечто особенно великое. Ему ассистировали четыре брата – последние, кроме него, сыновья Мазеда. Зедан, Дворк, Измиор и Каген, богатейшие из банкиров, личные бухгалтера Гламмгольдрига, Согерахаба, Мазекресс и Мизхиэрданна. Они приплясывали и хлопали в ладоши, идя хороводом вокруг лидера всех кланов, вокруг старейшего из бушуков.

И одновременно в сердцевине Банка Душ взялся за рукояти Мараул. Стоя на столбе над бездной, крохотный бушук в алой мантии получил дозволение от всех демолордов – и врубил полную мощность. Хлынул единый поток. Единение темных энергий, сверхмасштабная демоническая сила. Бго стал для нее катализатором, провозвестником, кэ-миало лишили возможности сопротивляться – а Мараул задал вектор. Полыхнуло так, что весь Паргорон вздрогнул и сместился, вокруг начало смыкаться Лимбо. Богов и небожителей закрутило штопором, кульминаты загрохотали, гохерримы извергли огни из своих клинков... - Защити своих детей, Паргорон!!! – пискляво выкрикнул Мараул.

Кровь и Мышцы Древнейшего. Здесь, в пустоте, окруженные Тьмой, они выстроили свою цивилизацию. Они тоже демоны, так что выжили там, где не выжил бы никто. Фар’Дуватхима заметили еще на подлете. Он не скрывался – напротив, летел абсолютно открыто, полыхал аурой демолорда на весь аркал. Ему быстро поступил ментальный импульс – и Фар’Дуватхим на него ответил. В одном из роителей распахнулся люк, и в пустоту выплыли сразу три ла-ционне – тощих остроголовых существ крупнее бушуков, но мельче ларитр и гхьетшедариев. Именно из их генов Мазекресс создала хламенариев и тахринариев, хотя те и другие в подметки не годятся своим предкам.

Да, прекрасная точка обзора. К глазам словно поднесли многомерный бинокль, Судья Паргорона разом обозрел далекое и близкое. Со всех сторон увидел Чашу, оглядел клокочущую Тьму, заглянул за Кромку. Перед ним разом предстали туманы Лимбо, бездонный Хаос и мириады уходящих вдаль миров.

Царила полутьма, но повсюду мелькали разноцветные огни. В пятачках света извивались девицы на шестах. Некоторые – модифицированные, а одна, кажется, даже инопланетянка. Музыка заставляла вибрировать пол.

- Бери! – приклацывая длинными зубами, говорил торговец, сидящий в ярко освещенной лавке. – Бери, смертный, не пожалеешь! Смотри, какая тонкая работа! Из человечьей кожи! Креол с любопытством погладил сапог. Работа действительно тонкая… но материал… если он будет разгуливать в Шумере в таких сапогах, это вызовет вопросы гильдейских магов. - Дурак, зачем ты человеку сапоги из человечьей кожи предлагаешь! – прикрикнула на Тощего Всадника Ночи его, видимо, жена. – Пусть лучше Птицу Лэнга купит!

Сорокопут отступил уже к самому центру, к ядру анклава. Здесь еще царило спокойствие, его драгоценные бабочки по-прежнему спали… хотя тоже уже не все. Аурон, прекраснейший среди альвов, раскрыл глаза и с насмешкой взирал на Сорокопута. Семь тысяч лет провели они вместе, семь тысяч лет Аурон был здесь самым драгоценным алмазом… что же, и его теперь придется отдать?! Ни за что! Сорокопут стал закручивать пространство. Хотя бы это. Хотя бы самый центр оставить за собой. Он многого не просит, пусть забирают все остальное. У него останется жизнь и несколько самых дорогих сердцу цветков. Те, что поменьше. Самых крупных он держал в других залах, украшениями экспозиций, но небольших и особо драгоценных – тут, где мог иногда снимать их и… любоваться.

Тернии просыпались – как лозы, так и их несчастные узники. Повсюду раскрывались глаза, из глоток рвались истошные крики. Шипастые стебли слепо хлестали со всех сторон, а громадные бутоны испускали ядовитую пыльцу. Тифон бежал впереди, изрыгая пламя из трех пастей. Абхилагаша глотала целые куски пространства, втягивала в себя лозы, обрывая их. Щелчок пальцами!.. и оглушительный рев. Демоница привела в чувство распластанного в гигантской пещере дракона, и тот принялся бешено рваться.

- …Это что, Совнар?! – изумленно воскликнула Лахджа. Майно аж глаза выпучил. Да, на шипах Сорокопута корчился бушук… не в обличье рыжего кота, но в натуральном Майно и Лахджа его тоже видели, да и ауру сразу узнали. Он быстро очнулся. Хватило резкого рывка. Во все стороны хлынула темная кровь, алые глаза и зубастый рот распахнулись, и Совнар захрипел: - Абхи-и-и… и-и…

- Ах, как это романтично, - произнес Повелитель Терний, растягивая щелеобразный рот в улыбке. – Сбежала от нелюбимого супруга. С любимым смертным. Это так очаровательно… я даже знаю, куда повешу обоих. Его лозы с шуршанием раздвинулись, открыв просторный грот. В нем на шипах корчились особенно прекрасные «бабочки». Абхилагаша заметила среди них даже небожителей, в том числе огромного серафима. Коллекция Сорокопута воистину впечатляет, и демонице стало приятно при мысли о том, что ее пополнит Лахджа.

Абхилагаша отшатнулась, распахнула рот, резким зевком потянула Сорокопута, но первородная Мышца Древнейшего, конечно, даже не шелохнулась. Огромный рот исказился в кривой усмешке, покорные ему тернии снова ожили, и любимую жену Темного Балаганщика захлестнуло со всех сторон. Сорокопут поместил ее бок о бок с Лахджой, почти сомкнув их руки. С распахнутым в агонии ртом, с искаженным в муке прекрасным лицом, Абхилагаша застыла, насаженная на шипы, тоже провалилась в черную бездну отчаяния. - Люблю, когда возмездие ироничным образом настигает зачинщика… - услышала она, теряя сознание.

Верблюд им попался потрепанный и флегматичный. Как и его погонщик. Он молча принял плату за шесть кругов, так же молча помог детям взобраться на горбы, и зашагал по истертой в песке дорожке. Он не удивился даже тому, что с ребятами катается младенец. Фурундароку понравился верблюд. Он милостиво похлопал его ручкой по морде и угостил горстью окурков. - Верблюды не едят окурки, - заметила Полина. - Все едят окурки, если я угощаю! – рявкнул Фурундарок, пихая их верблюду в пасть. – Это умный зверь, он понимает, что если не будет жрать, то я его самого сожру!

И тут одно из зданий взорвалось. Оттуда хлынули потоки холода, выросла ледяная глыба, и из нее вылетел старик в белой мантии – магистр Шумамедху.

Но не Агипу. Именно этот этаж он объявил своим и собирался создать здесь школу особого рода. Кассакиджа прорубила тут огромные панорамные окна, и весь этаж залил свет Центрального Огня. Агип словно смотрел прямо на Мистлето. Ревнитель сомкнул очи. Опустился на колени, положив на них все еще раскаленный Катарсис, и устремил взор внутрь себя.

Фурундарок допил кислое молоко и мрачно уставился на бармена. Толстопузый гохеррим с оранжевой кожей и длиннющими рогами протирал кружку. На поясе висело именное оружие – огромный мясницкий тесак. Нетипичный он гохеррим все-таки, Янгфанхофен. Нормальные его сородичи только о том и думают, чтобы с кем-то подраться, скрестить клинки. Но нет правил без исключений – и одно из таких исключений сумело выбиться в демолорды. - Давно не заглядывал, - сказал Янгфанхофен, подливая гостю молока. – Занят был чем-то? - Занят, - коротко бросил Фурундарок, сверля взглядом ряды темных бутылей.

Они обменялись теплыми родственными пинками и решили прочесть вместе. Вытащили книгу из коробки и хором заговорили: - Секеторон истакара марида! Зукита орока чу! Иневорк! Армеда хиара та кенека остора! Зукита аркинт ор га пиат ретегон! Зумирак! Зумирак! Аскирак! Озикаторо эскатара ирминга дари торозед! Иневорк тагаор! Понятные буквы закончились. Денис с Полиной принялись было ржать... но смех застрял в горле. Потому что едва они произнесли последнее слово, как вокруг стало темно. Мрак сгустился такой, словно выключили свет в туалете.

Отлетевший на несколько световых минут Палач Паргорона взмахнул топором. Несколько минут примеривался, несколько минут замахивался – а потом нанес один-единственный удар. Он не смог бы проделать такое с миром, кем-либо защищенным, прикрытым хоть каким-нибудь божеством, но здесь была мертвая, брошенная всеми планета. Просто летящий в пустоте неправильный шар из плотной материи. Демолорд разрубил его пополам.

И планеты стали исчезать одна за другой. Демолорды развернулись во всю ширь, предстали теми, кто они есть – абсолютными машинами уничтожения. Одну планету разорвал в клочья Корграхадраэд, другую пинком отправил прямо в солнце Агг, на третью нахлынул и разъял на первичные молекулы Сурратаррамаррадар, четвертую сжег взглядом Бекуян, пятую сожрал Фурундарок… даже у Величайшего Господина это заняло несколько часов, но он справился. Там, где демонам разрешают разойтись, они могут играючи уничтожать творение, как вестники апокалипсиса.

Горной лавиной шагает Агг, и поступь его тяжелее вечности. Его окутывает бушующий Кхатаркаданн, и выглядит это так, будто у Столпа Паргорона вдруг выросла роскошная шевелюра. Черным штормом идет Корграхадраэд. Он рвет грибную слизь в клочья, дематериализует, развоплощает. Темный Господин очищает целые сектора, целые куски планет. Летит в истинном облике Фурундарок. Гигантское чудовище с бесчисленными руками втягивает все, словно черная дыра, и его аура клокочет торжеством, клокочет утоляемой жаждой мести. Машет огромным мечом Гаштардарон – и каждый взмах лишает кого-нибудь жизни, каждый взмах убивает какую-нибудь заросшую грибами тварь. Удар – смерть. Удар – смерть. Целый континент утопает в адском пламени. То Асмодей применил Небесную Кару, в одиночку зачистив четверть планеты. Его смех грохочет над лесами и долами, и падают с небес все новые кометы.