asshole.

о, друзья, между делом! 🌹 можно проголосовать за канал и вернуть реакцию плачущего кота: https://t.me/boost/captainasshole (но без него аура позитивнее) и мимоходом вспомнить — или узнать — про мой сайд: https://t.me/blaccckhole (ауре там уже ничто не поможет)

в подростковом возрасте у дазая в распоряжении была тысяча способов вывести чую из равновесия — намеренно или по неосторожности, — и одним из них была задротская зависимость. дазай постоянно носился со своей потёртой консолью, по кругу перепроходил одни и те же уровни, — из динамиков звучали битые пиксели, дазай колотил экран, у чуи сжимались зубы. «не умеешь мириться с поражением?» промазать кнопки суперклеем, чтобы дазай вовсе от приставки не отлепился — как вариант. либо ненароком залить газировкой, как панель игрового автомата. «ревнуешь меня к видеоигре?» целью чуи, ироничнее даже — миссией, стало поставить дазая на место. из мести, от обиды, от раздражения, для удовольствия. выполнение этой побочной миссии заняло несколько лет. на финальном этапе оказалось, что место дазая, которым чуя грезил, — под его ладонями, зубами и бёдрами. невыносимо жаркое, прошибающее разум, стягивающее мышцы. награда в конце уровня оказывается чуть иной. дазай дышит шумно и тяжело. стянутая до локтей рубашка неудобно сковывает его руки, лезвия лопаток сильно натягивают светлую кожу, словно нераскрывшиеся крылья, на краю рукава темнеют две маленькие капли крови. взгляд цепляется за них, и фокус зрения распадается на крупицы. «нет смысла стирать всю вещь ради незаметных капель». чуя двигается осторожно, тугой узел в груди на вдохе спускается ниже живота, подпитывая жадную пульсацию. дазай слегка поворачивает голову, упираясь щекой в постель, смотрит на чую через плечо — с мольбой, нетерпением, провокацией. восхищение за гранью реальности, почти падение на колени, если бы чуя уже не упирался ими в матрас. страх ошибиться блестит срезом гильотины, стремление всё сделать правильно загоняет занозы под челюсть. «некоторые раны продолжают болеть, хотя давно перестали кровоточить». тяжело не сорваться, почти безумие. постыдно утратить рассудок от смазанных звуков — дыхания, шипения, трения тел, — ускоряющегося темпа, восхождения к катарсису. дазай закусывает уголок подушки, выворачивает руку под живот, пытаясь к себе прикоснуться, но чуя перехватывает худое запястье — запрещает. очерчивает большим пальцем ямочку на пояснице, давит добела, и ведёт вверх по взмокшей спине — до крупных бусин шейных позвонков, крепкой хваткой в горячие волосы. в огне чуя умудряется тонуть. заполнить лёгкие терпким воздухом, наглотаться стонами до жажды. в чувстве столь ярком и разрушительном, что хочется содрать с себя кожу, проникнуть внутрь до сердцевины костей. чтобы остановить это чувство, придётся остановить весь мир. игра окончена, но проигравших нет. — это мой подарок на день рождения? — дазай переворачивается на спину, дышит громко, губы алые. самый закономерный вопрос после трёх оргазмов. невероятно. он — невероятный. чуя закатывает глаза, героически встаёт с постели. кидает дазаю на голые бёдра коробку с новенькой игровой консолью — действительно подарком. — серьёзно? — дазай с трогательной растерянностью поднимает взгляд, поддевая ногтями упаковку, и голос даёт трещину. — в прошлом тебе нравилось, — чуя улыбается, потому что не может иначе. — не теряй сноровку. дазай выглядит таким счастливым, что чуя ощущает кипящую дрожь где-то в животе. неловкую гордость — за решения, которые в итоге он принял правильно. — сыграем? — подмигивает дазай, и на кончике языка у чуи формируется жгучее желание его поцеловать. порыву он подчиняется спустя секунду, собирая губами чужой смех, мягче сахарной ваты. «сыграем», — но уже не в любовь. в ней нет нужды соревноваться.

исполнитель мафии — хладнокровный, с чужой кровью на рукавах пальто, — который возвращается домой, не зажигает свет, укутывается в плед и до раннего утра смотрит французские комедии; за час опустошает три кружки обжигающего сладкого чая, пытаясь согреть руки. бывший исполнитель мафии, в шутку балансирующий на краю, который носит в карманах пачки кислого мармелада и хранит в сердце любовь к своему напарнику, — и ненависть к обратной стороне собственной тени. они не говорят друг другу: «я люблю тебя». они проявляют любовь на иных языках. чуя засыпает в липкой пустоте квартиры, — постель слишком широка для одиночества, — но просыпается от ладони дазая на своей груди. если сквозь сон потекут слёзы от усталости, не нужно будет прятать лицо и находить слова для ответов. дазай обнажает шрамы под движения губ чуи, склоняет голову на ломаную линию плеча, — и вместе они молчат, пока не выровняется дыхание. нет нужды бежать, — ведь они выстоят, если стены карточного домика начнут рушиться в ураган. боль — это тоже переменная. солнцеликие одуванчики оборачиваются хрупким белым пухом. огонь засыпает в пепле. безмерная вселенная сходится в одной точке, в мишени перекрестия вен — всегда кожа к коже. обхватить тонкое запястье пальцами, удержать крепче земной тверди, не позволить сорваться с орбиты. это тепло важнее циркулирующей крови, важнее каждой спицы в колесе судьбы, важнее отражения солнечного света от граней осколков, — и растущая жажда этого тепла кратна частоте повторений. главное человеческое чувство — полупрозрачный мотылёк в масштабах леса, — неподвластное рамкам, прутьям и цепям. друг для друга они способны перекричать шёпотом любой страх: «всё хорошо, я рядом». во фразе «любить нельзя ненавидеть» они твёрдо вычертят запятую после первого слова.

«даже умереть достойно не можешь?», — дазай произнёс, улыбаясь. чуя не сможет, как и ты, ведь вы всегда будете спасать друг друга. шторм — это чёртово испытание.

едва-едва совершеннолетние соукоку, которые решают потренироваться друг на друге не только в язвительных шутках, пакостных розыгрышах, обидных прозвищах, а ещё и... в поцелуях. закономерное «не обольщайся, мне больше не с кем» и десятки шитых белыми нитками отговорок, пока горят щёки, а сердце стучит в затылке. отчасти, воспринимая эту задачу привычным состязанием или спором, дазай целую минуту морщится; жалуется, что потом его будет тошнить неделю. в отместку, во время первой же попытки, чуя звонко сталкивается с ним зубами. сиюсекундный мстительный ответ, — и дазай ощутимо кусает чую за нижнюю губу, с азартом цепляет под подбородок. чуя вдавливает ладони в его плечи, выгибается к груди, ведь проигрывать — нельзя. тем более, чёрт возьми, этому неловкому придурку. учащается дыхание, нарастает темп, углубляются порывы, раскаляются движения, — чуя с дазаем просто соревнуются, с ненавистью и запалом, потому что никто не намерен сдаваться или проигрывать. до тех пор, пока не прозвучит первый яркий стон в чужие губы, разумеется.

осознать влюблённость — это выстрелить себе в висок, но не умереть. запертая темница в воздушном замке. чуя осознал собственную влюблённость в дазая — невыносимого, странного, отчуждённого — неожиданно и поздно. столкнулся с созревшим в сердце чувством, едва заглянул за дверь. дазай спал на диване — в неуклюжей ломаной позе из-за долговязого тела — совершенно беззвучно, с расслабленными губами, без притворства. и единственным сильным порывом чуи сквозь беспокойство оказалось желание обнять ладонью его щёку, попытаться стереть большим пальцем въевшиеся под глаза серые тени. убавить громкость реальности до нуля, погасить неприятный свет, плотно закрыть дверь, не переступая порог. остаться в темноте, которая стирает лица — один на один с дазаем, вплотную для осязания. узнать температуру и темп его дыхания, а затем уйти незамеченным с места идеального преступления. (либо попасть запястьем в капкан чужих пальцев, — чуя захотел этого, захотел быть пойманным на месте). забота и нежность, запретные и чужеродные, которые чуя никогда не обращал к себе, тянулись к дазаю, срываясь с поводков, — их скулящий лай заглушил выстрел. оказалось — уже в сердце, не в голову. и непослушная любовь, что должна ощущаться безразмерным облаком, тёплым и плюшевым, раскрылась прелой ямой под ногами. (она полна цветов, — все без исключения пустят в него корни, и река ненависти обернётся вспять). чтобы упасть за край, нужно сделать шаг. чуя сделал: один и второй, едва касаясь пола. он подходил, перебирая десяток пустых оправданий, он подкрадывался, со злостью оттаскивая себя за шкирку, он признал вину за наглое воровство, потому что крал каждую секунду, — крал и прятал в памяти. чёртов разворот плеч и упругий изгиб шеи, где под марлевой лентой тихо тикал пульс. так хотелось коснуться. так безумно, что проще сломать себе протянутую руку — запирать собственные чувства всё равно больнее. и страшно до ужаса, на физическом уровне, — словно в грудную клетку был зашит воздушный шар, и каждый новый вдох угрожал разорвать его эластичную оболочку. но вспышка взрыва не выломала рёбра изнутри, катастрофы не случилось, — ни в миг, когда чуя коснулся кончиками пальцев плеча дазая, ни секундой позже. потому что дазай не проснулся. мелко дрогнули веки, — один сон оборвался следующим, — и из-за поворота головы стало видно пунцовый след на правой щеке. по ней однажды пришёлся удар чуи кулаком, с чистокровной злобой, — но дазай лишь замер и не дал отпор. на ней чуя увидел выпавшую ресницу, когда расстояние между их лицами было тоньше лезвия ножа, и мир умещался в расширенных зрачках, во взгляде, прицельно направленном на губы, — тогда чуя замер и не дал отпор. ранящая тоска густо-густо пахла озоном, но чуя не знал, откуда надвигается гроза. отступил к двери, накрепко и добровольно вшивая в память каждую деталь — крупными стежками, безобразно путая нити, чтобы в будущем этот узел стало невозможно распутать. и бесшумно вышел из комнаты, будто никогда в ней не был.

не верится, что когда-то было время до их знакомства. до первой встречи, до спасительно-губительной аддикции. до дазая чуя не верил, что неполноценная ненависть может так крепко сплестись с воинственной любовью. до чуи дазай не верил, что один человек способен ощущать себя испорченным за весь мир. они испытывали обоюдное жгучее презрение — пучками тока на кончиках пальцев, искрящими при касаниях, и со временем тела стали гореть полностью, уставать в унисон. любовь — это алфавит подвигов и излечения. чуя стирает сукровицу с ран и бережно накладывает свежие бинты, пока дазай ему улыбается — измученно, но благодарно, с колоссальным стыдом, но искренним теплом на губах. кладёт голову на плечо, позволяя чуе выдохнуть до ломоты в рёбрах, с облегчением прикрыть глаза. практически отпустить глубокий страх быть настоящим собой: вросший в структуру костей, неизменно тянущий к земле, будто тяжёлые пласты грязи, налипшие на тело. вязкий мазут, утяжеляющий крылья. их не примет и не поймёт мир, — они примут и поймут друг друга. человеку не нужно господство — человеку необходим покой. — порой, глядя в небо, я поражаюсь: мир огромен, полон миллиардов уникальных неповторимых людей, — мягкие, тягучие слова, от чьего веса хочется зажмуриться и долго-долго молчать. — чудо, что среди них есть ты. дазай знает его, как бесконечную рукописную повесть с оборванными страницами, наизусть, — не прочитав, в то же время, ни строчки. — незримо и в мелочах, но мир бы потерял многое, если бы в нём не появился ты. они решили бороться со своими страхами, потому что нельзя вечно оставаться в их плену. прислушиваться к ровному сердцебиению — будто отслеживать обратный отсчёт с неизвестной конечной точкой. — оставайся, — шорохом, как ливень, громом, как гроза. — пожалуйста, оставайся. «пожалуйста, оставайся в мире. в моём мире, — он будет гораздо хуже без тебя».

разноцветный день, полный тысячи тонких оттенков. алый — неидеальный круг в чужом календаре, обнимающий важную-важную дату исправно из года в год. тускло-золотой — крошечные уколы воспоминаний о самом первом поздравлении, о ласковых улыбках, досрочно угасших, будто приспущенные флаги в солнечном свете. лазурный, цветом тёплого моря, что неизменно остаётся солёным — опоясанная лентой коробка с тортом в кабинете, написанные вручную десятки поздравлений, пёстрые хлопья конфетти. искристый рыжий, горящий — игрушечные плюшевые собаки с трогательными бантиками из марли; корги, сиба-ину. понятные намёки, от которых теплеет сердце, а улыбка скрывается за ладонью. столь много чистой любви, предназначенной ему одному, — она любит тишину, как счастье, но в этот день кричит во всё горло. «быть может, чуя, я поздравляю не тебя с днём рождения — я поздравляю мир с тем, что в нём есть ты».

может быть каноном или нет, но верю, что соукоку признались в чувствах и желаниях друг к другу максимально нелепым образом. в моменте: дазай: «если бы до конца света оставался один час, и можно было совершить всё, что искренне хочется, что бы ты сделал?» чуя: «что угодно? без сомнений?» дазай: «абсолютно». чуя: «если так... переспал бы с тобой». дазай: «о...» дазай: «слушай. тут такое дело...» дазай: «не хотел тебе говорить, чтобы не пугать, но, к счас... к сожалению, апокалипсис через два часа».

кафельный пол, на простреленные отчаянием колени, и чуя едва успевает перехватить запястья дазая, чтобы осторожно забрать из его левой руки нож. обнимает ладонями лицо, обращает на себя, безотчётно целует в висок, в переносицу, в сухие сжатые губы. захлёбывается звуками собственного имени, которое дазай повторяет речитативом, будто спасительную мантру, и в этот отрезок времени хаотичный страх умещается в чайную ложку, а феноменальная любовь — в бездонный котлован. (жизнь) такой вид взаимодействия со средой называется ионизирующим излучением — радиацией. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤ[ plutonium, 239PU ] стойкое смирение дазая похоже на невыносимую борьбу, и чуя задумывается, кто из них — отрава для другого, пылающий астероид, распад ядра. ладонь лежит на затылке, тёплые пряди волос щекочут засечки на разбитых костяшках, ритм дыхания согревает участок шеи под линией челюсти, сердце откликается биению чужого пульса — распахивается на код-пароль. эта жизнь позволила им встретить и выбрать друг друга. явиться ядом и антидотом, распадом и созданием. толща воды помогает телу удержаться вровень с горизонтом, а не утягивает на пустынное дно. если за неприступными гранями существует совсем другая жизнь, — они отвергнут её вместе.

радиоактивные изотопы — нуклиды, ядра которых нестабильны и испытывают радиоактивный распад. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤ[ uranium, 238U ] опустошение настолько густое, что не позволяет пошевелиться. приподнять подбородок, лишь бы не захлебнуться вязкой болотной жижей. борьба и усилия, которые, как дыхание радиации, никто не видит, не замечает — отраву-мысль, что за неприступными гранями существует совсем другая жизнь. чуя соприкасался с её золотой каймой, но та его не приняла. «не в своей тарелке», ибо один шаг разобьёт её вдребезги. злость — ещё сильнее — вытягивает из ямы за волосы, только по лбу струится кровь, и эмоциональная асфиксия доходит до направленного внутрь взрыва, а дальше — фейерверк частиц, разрушающих структуру костей. взвеси усталости и ярости слишком тесно в коробке четырёх стен; в поисках ответа приходится открыть дверь и впустить за порог единственного человека, от чьего присутствия по коже не разбегаются язвы. по устойчивости ядер радионуклиды классифицируют на короткоживущие — с периодом полураспада менее 10 суток — и долгоживущие — с большим периодом полураспада. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤ[ strontium, 91SR ] дазай, утомлённый в унисон, откидывает затылок на край кровати, сидя на полу. густые волосы не скрывают его красивый, но бледный лоб — в ожидании пули или ладони. он кажется коварным миражом в пустыне разума. — агрессия является защитной реакцией на боль, — рваные тряпицы слов взамен бинтов. — если ты постоянно зол, как часто тебе больно? говорят, в лоб целуют только мертвецов. чуя не заложник условностей, но при вдохе сквозь лёгочную ткань проходит хрип. они сходятся как литосферные плиты: неконтролируемая сумасбродная сила толкает гигантские блоки навстречу, вынуждает с грохотом вгрызаться друг другу в глотки, углублять разломы и образовывать скалы. злиться на собственное бессилие в попытках победить эту самую боль столкновений. — ты правда хочешь знать? — чуя цепляется взглядом за размазанный контур скул дазая, как пальцами — за его плечи. риторика — иглы под ногтевыми пластинами. дазай наизусть знает области его переломов, но не может их залечить. — всегда, — дазай не даёт шанса, отвечая на оба вопроса. с нежностью и печалью. его голос смягчается исключительно для чуи, но тот неизбежно, глядя ему в глаза, слышит только п҉‌‌‌о‌‌‌҉м҉‌‌‌е‌‌‌҉х‌‌‌‌и‌҉. частицы и излучение обладают достаточной энергией, что приводит к ионизации среды и возбуждению атомов в ней. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤ[ radon, 222RN ] если нет тяги, — груда металла пикирует с неба. литры топлива весят тонны, поэтому падение выходит грузным и ярким-ярким, пока пламя не теряется в черноте дыма. разрушение безусловно красиво, когда молниеносно, а не увито тысячелетиями. они не бегут — повинуются течению. чуя закрывает глаза, чтобы притупить боль. реальность ощущается клинками, обращёнными прицельно в сердцевину его груди. покой приходит в опустошении, в наглухо зашторенных окнах, в темноте после заката, в тёплых ладонях на щеках, в скольжении запястий по талии. они до краёв влиты друг в друга: физически на уровне атомов, ментально переплетением нейронов. чуя оказывается в голове дазая и глохнет от шквала бесконечного шума, дазай переносится в тело чуи и рушится под весом хранимой под кожей усталости, где (за неприступными гранями существует совсем другая жизнь), по утрам они п‌‌‌росып҉‌‌‌аются рядом, иногда сталкиваясь коленями под смятым одеялом, чуя нарезает банан в миску с творо‌го‌‌‌҉м, дазай лучезарно улыбается дворовым котам и тянет к их пушистым бокам҉‌‌‌ руки, из-за чего (существует за неприступными) чуя кашляет искрами тёмной крови, тщетно сглатывая её сквозь тремор нижней челюсти, марает грязной изнанкой предплечья дазая, своды его рёбер и изгиб шеи — горячий, он весь горячий, словно вулканический огонь, а шёпот в мокрые волосы — это шипение языка лавы, скользящего по влажной траве (гранями совсем) в нескольких шагах от пе‌нистой кромки моря, и дазай запускае‌‌‌҉т пальцы в волосы, шальные от ветра, свободно улыбается, — он красивее всех‌҉҉҉ морей и океанов, даже если они‌‌҉‌ хлынут с неба на (другая)

когда в атмосфере сгорает пепел, видимый лишь его взору, — дазай не бежит за песочные стены, а сворачивается калачиком в гулкой тишине. один на один с самим собой. самая пагубная и проклятая аудиенция. удар молотка — смертный приговор. он ждёт, — он боится. бездна неизменно в плену цикла — запутанных кругов — его мыслей, как бы годами не было плевать. равнодушие, безэмоциональность, пустошь. всё-таки тотальный самообман — это навык. он прячет под замки ножи, алкоголь, сигареты, но полумесяцы отливают багрянцем под ногтями, — и тогда чуя аккуратно перехватывает его запястья. мягко прислоняется лбом ко лбу, укрывает ладонями лопатки, шепчет: «тише». «всё в порядке». порядок их жизней — полураспад хаоса. полторы тысячи лет срока — до минуты, когда отрава прекратит по крупицам разрушать спирали днк. кислота на корне языка, измождённость на кончике. слияние, соединение — тёмная материя, недоступная всем великим учёным. крошечный коллапс в окружении четырёх стен, что не попадёт в новостные сводки. любовь — полая игла, человек — зависимость. куда хуже никотина, селфхарма, религии, крепости в процентах спирта. зависимость добровольная и спасительная, будто забытая на балконе пачка крепких сигарет. будто кошмарный сон в липком коконе изо дня в день. будто замурованные травмы под хитиновым панцирем. и тогда дазай отзывается прерывистым молчанием: с надрывом нечего сказать, шёпотом не в чем признаться, искренне ничего не (в)скрыть. засыпать самым холодным приливом — последним перед коркой льда на водах океана, о чьи жадные клыки разбиваются парусные суда, обломками рассыпаясь талой водой. вдыхать на ноль, выдыхать на четыре. «просто дыши». «продолжай дышать». однажды боль уйдёт, — а я останусь.

чуя накахара добровольно решил выбирать разрушение. неважно: истекать винной кровью, приняв собственным телом удар ножа, — поцелуй в шею или выстрел в спину, — либо искренне и до срыва стонать имя человека, находящегося на первом месте в списке ненависти. неизбежно всё сводилось к дазаю. сводилось к чёртовым человеческим чувствам. быть настоящим человеком — изъян, ошибка, невезение. проклятие. у чуи изначально не было выбора, — был лишь эфемерный приказ к борьбе, на которую он не давал согласия. дазай — сама любовь к нему — цедила из чуи кровь, сквозь яркую коктейльную трубочку из сонной артерии, но тот лишь безвольно откидывал голову, обнажая шею. если судьбой ему было предначертано встретить гибель от замёрзших уставших рук, то накахара чуя дал карт-бланш. роняя со смиренной усталостью, прерывистым шёпотом, будто капли грязной крови: «иди к чёрту». иди ко мне, — я хуже дьявола. и вновь, и вновь, — заштриховывая один за другим дни бумажного календаря чёрным, принимая в объятия не менее, чем в отчаянии и потере сознания, забывая о дыхании. эксплуатируя ирригацию непрошенных чувств, чтобы раскусить подлый алгоритм: «я рождён человеком, чтобы ощущать». без определённого смысла и цели, с болью и растерянностью, но шаг за шагом; принимать и понимать. крепко обхватывать за шею и подтверждать свою жизнь неровным дыханием в чужие губы, ведь человеку нужен человек. любить, — чтобы быть любимым. он видел и чувствовал образ дазая в полной темноте, крепко зажмурив глаза, — он ненавидел себя за тоску и желание, насильно отсекал синематику воспоминаний, сражался с собственным непослушным сердцем. дазай пророчил, обнимая дрожащими ладонями его лицо: «ты ничего не сумеешь отпустить». возможно, он чую проклял. возможно, он раскрыл ему суть существования человеком. я подарю тебе тысячи и тысячи попыток, — пока ты не обретёшь счастье. без боли не бывает освобождения. без борьбы не бывает победы.

арахабаки — неугомонный дух, который преследует чую с раннего возраста, и кем бы он себя не мнил — разрушительным божеством или кровожадным демоном, — его проделки больше похожи на пакости противного полтергейста. арахабаки сдвигает со стола полную кружку чая, — и кипяток чудом не ошпаривает чуе ноги. арахабаки резко выкручивает вентиль холодной воды, — и быстрый душ чуи превращается в контрастный. арахабаки скребёт в дверном проёме, будто надоедливый кот, — и чуя буднично кроет личного призрака матом. проделки утомляют, но арахабаки никогда не пытается причинить чуе серьёзный вред — довести до нервного тика, разве что. с изнанки чуя ставит жирный крест на близких отношениях, ибо его будни фонят «изгоняющим дьявола», но однажды, — к сожалению или к счастью, — находится упёртый безумец по имени дазай, согласный любить чую в декорациях камерного ужастика. с крошечной неловкостью при знакомстве с арахабаки. — мне стоило предупредить тебя? «кстати, дазай, я иду в комплекте с неким паранормальным чучелом»? — пожалуй, тогда бы я меньше удивился, услышав во время нашего первого секса флегматичный голос с потолка: «халтуришь, старайся лучше».

«i have a type» — soukoku version: чуя: ты совершенно не соответствуешь моему типажу. дазай: не верю. например? чуя: мне нравятся спокойные люди. дазай: я смирнее тихого океана. чуя: без нелепых шуток в неподходящие моменты. дазай: та шутка про кенгуру была к месту! чуя: ниже ста семидесяти сантиметров. дазай: я могу присесть. чуя: упорные и целеустремлённые, чёрт возьми. дазай: я влюблён в тебя уже восемь лет, чёрт возьми.

— я тебя ненавижу. каким может быть вариант его ответа? «я знаю». как обычно, ведь дазай целиком — костлявое обыкновение, остро застрявшее в горле. стабилен и неизбежен, словно заморозки в начале января, проявление аномальности — не в коротком тепле, а в притягательности. край обрыва, за который хочется заглянуть, не оберегая собственную жизнь. что он ответит на «я тебя люблю»? я знаю? — ты для меня — открытая книга с самого первого дня, чуя. если кожа его — пергаментные листы, то они построчно исписаны почерком шрамов: что дозволено, что запрещено. что должно случиться, чего не произойдёт никогда. — на её страницах мы вписаны в «никогда»? не поможет сожжение в пепельную пыль, не поможет разрыв в клочья? дазай зацепится худыми пальцами за воротник рубашки, туго застёгнутой под горло, чтобы ткань ненароком не оголила тень странгуляционной борозды, склонит голову к одному плечу: — не считаешь, что пора отпустить? жить дальше — без тоски, боли, сожалений, — глядя в сторону, будто отыскивая взор ангела или дьявола. — жить дальше без человека, ведь у тебя остаёшься ты сам. у чуи не найдётся сил его ударить, — как и терпения объяснить. не найдётся воли пригнуться перед осколочной лавиной мыслей, реплик и сценариев разговора, который опоздал на несколько лет, теперь встречая лишь стыдный монолог в пустую стену. «любовь нежна? она груба и зла». мою книгу ты закрыл, не дочитав. но обрывок страницы всегда будет в твоём кармане.

шёпотом: гениальный план дазая снова сработал, как срабатывал всегда, его личная победа состоялась, и он в очередной раз исчез, оставив чую без обещаний, благодарности и в скорби. громче: либо нет! кто знает?

у чуи столь печальное лицо, потому что после всего тюремного цирка дазай по обыкновению испарился, стоило моргнуть. ляпнул: «жди букетик цветов», за что чуя метнул в него бутылкой прованского вина — промахнулся, — и даже не извинился. следующее свидание — через пару лет.

СНАЧАЛА ОН, А ПОТОМ АРИАНА ГРАНДЕ

при первой встрече дазай и чуя обоюдно подумали: «каюсь, грешил, но за что мне он?» но случались ситуации. моменты, остротой которых дазай прекращал опустошать обоймы в мёртвые тела, — и поступал так, чтобы ощутить горячую ладонь чуи на своём запястье. ослепительная яркость его глаз — танец фосфенов — цвела ценнее драгоценностей. моменты, спиралевидно облитые кровью, упрямо сочащейся сквозь бинты, — дазай сматывал их с собственных рук и шеи, чтобы закрыть раны чуи, пока тот позволял им раскрываться навстречу. (они добровольно выворачивали рёбра, чтобы пустить вплотную к сердцу). ситуации, когда чуя имел право удушить дазая без последствий, — дазай бы вложил в его пальцы нож и скользнул по лезвию кадыком, — но вонзающиеся в шею зубы отрезвляли лучше, обоюдно и в полутьме. ситуации, когда покрытое хитином сердце чуи смягчалось, будто тень в пасмурную погоду: дазай делил с ним колючее тяжёлое одеяло усталости, тихо клал голову на худое плечо, а чуя ерошил его непослушные волосы. (мягкость в шаге от нежности и доверие в выдохе от признания: мне это нужно, — может быть, тебе тоже). в прогалинах их рёбер скрывались поздняя осень и стылая зима, — но они, приговорённые ко мгле, дарили друг другу тепло. (настолько живое, что завидовало само солнце).