Флaги

Обновляем «Дайджест» подборкой стихотворений португальского поэта Гонсалу М. Тавареша в переводе Ирины Фещенко-Скворцовой и с её предисловием: «Смешение жанров — характерная черта его литературного стиля. Тексты глубоко философичны, но при этом глубина и часто пародоксальность заложенных в них идей сплавляется с тонким лиризмом и превращается в поиск преодоления боли с помощью иронической игры и "культурного дискурса", не всегда сдерживающих и утишающих вспышки беззащитных эмоций, не исключающих порой эмоционального надлома». . ИЗ СБОРНИКА «КНИГА КОСТЕЙ» *** На земле одна работа — считать сыновей, живых. Кормить небо — что кормить тигров: выбрать точный момент, издали, но отважно; в ту же секунду отдёрнуть руку, сразу вернуться домой — на землю. Кормить небо — что кормить тигров: осторожность и отвага. Ждать терпеливо ночи. Потом укрыть всё своё тело в сердце. Так, словно сердце необъятно.

Обновляем «Мастерскую» и читаем цикл поэтки и исследовательницы Дарьи-Республики Таткиной «Разрозненный» с комментарием Лизы Хереш: «Поэтика Дарьи Таткиной основывается не на уверенности в собственном слове; не на гордости от находки нужного выражения или сюжета. Напротив, её героиня блуждает во снах и наяву, жадно ищет нужные слова на страницах словарей, пытается найти хоть какие-то различия между разными днями и понять, что уже было, а что только произойдёт. Распад связей, разрывы "я" с пространством и временем, "решётчатый" синтаксис с пропусками слов и грамматических основ даёт читатель:нице возможность реконструкции текстов, их гибкого совместного чтения». . я знаю что-то о себе только тогда когда уставшая от себя диссоциируюсь   2.1 остановка петергофское шоссе дом 15 монастырь и комсомольск из пятна на теле выросла луна солнца не было, но что-то с ним стряслось   2.0 пойти по выбеленной линии за расколовшийся каштан с каким-то выдуманным именем неразделённая звезда   округлый диск луны и камушек кто положил в ладони мне оно случается как будто бы исчезло нет конечно нет   пытаюсь выразить надломленность на неизвестном языке катились листья плыли камушки в ладони мне на плечи мне   он мне рассказывал про ласточку на неизвестном языке пока смотрела в листьях кленовых как исчезал и скрылся день

В издательстве «Носорог» готовится к выходу книга «Охота: краткий русский роман» американской поэтессы и эссеистки, одной из важнейших авторок движения «языкового письма» Лин Хеджинян. В честь этого мы решили вспомнить выходившие у нас материалы, посвящённые диалогу с ней и её текстами: → Другие связи (фрагменты «Охоты» в переводе Ивана Соколова) → Интервью Лин Хеджинян с ответами на вопросы «Флагов» (подготовка и перевод с английского Владимира Кошелева и Елизаветы Жимковой) → Вслед за «Слепком истории» Лин Хеджинян и «Черновиком 9: Страница» Рэйчел Блау ДюПлесси: стихотворения пяти поэтов, поэток и поэтесс в поддержку краудфандинговой кампании «Полифема» . Глава 270: Искупление После кое-какого «что» в кое-какое «куда» — они ожидают друг друга Как каждый из них оглушён к окружающему ландшафту Раззадорен, полуслетел с колеи, расклёпан С чего бы стопор Мы не выведем то что имеем в виду Каждый раз лицевой стороной как казалось Не следует весна за зимой, а следит за ней наизнанку Сейчас Утро, утро — именно так Настоящее по нынешней поре — самой преходящей Протяни руку — тут она И мы и дальше будем обретать существованье И сбивать его с толку Нас — оба (перевод с английского Ивана Соколова) → Фрагмент «Охоты» в переводе Руслана Миронова на «Всеализме» → Предзаказ «Охоты»

В новом выпуске «Дайджеста» читаем подборку Софии Амировой, в которой она балансирует между убежищем шифра и честностью прямого высказывания; находя в замкнутом (и при этом хаотичном) ряду поэтических единиц спасение от внепоэтической реальности, субъектка её письма обостряет собственный слух и обоняние, чтобы быть точной хотя бы в том небольшом ряду слов, впечатлений и утверждений, которые доступны ей на расстоянии вытянутого зрения. . * получать только зашифрованные сообщения, начать облекать это в форму и тем самым спалиться * письмо — невроз, но и нечто кроме него * урок поэзии N3900: все слова отражались друг в друге и были похожи на дождь * ботанический сад в Батуми * бог в обличии белой миниатюрной кошки

09 июня в 19:00 проведём презентацию цикла визуальной поэзии «500 блэкаутов: найти текст в тексте. Разговор о визуальной поэзии». Цикл создан поэтессой и художницей Ульяной Мор и опубликован в специальном номере журнала «Флаги». «Флаги» — это культурный проект, специализирующийся на разных направлениях современной литературы, в 2023 году стал лауреатом Премии Андрея Белого в номинации «Литературные проекты и критика». Современная поэзия, в первую очередь, требует внимания и соучастия. Мотивы и истоки её форм и проявлений не новы, но вот трансформации и подходы авторов находятся в поисках языка для сегодня. Широкому кругу читателей кажется, что без подготовки невозможно понять и присоединиться к поиску, но дело обстоит совсем не так. Поэтому современные практики письма движутся синхронно с исследованиями. Поговорим с автором и приглашенными исследователями о том, что такое визуальная поэзия и явление блэкаута, о творческих методах в визуальной и найденной поэзии и других erasure-практиках. Обсудим серию работ поэтессы, в рамках разговора автор и исследователи ответят на вопросы. На вечере будут зачитаны избранные блэкауты из цикла. После презентации освоим новые приемы на мастер-классе по созданию блэкаутов. Можно будет приобрести зины с визуальной поэзией участников. В презентации примут участие: Ульяна Мор – поэтесса, художница, редактор. Работает в таких форматах как книга художника, коллаж, граффити. Исследует современную и авангардную литературу, визуальную поэзию, наивное искусство и стрит-арт. Публиковалась в журналах «Флаги», «всеализм», «Перевод», участвовала в групповой выставке самиздата. Даня Данильченко – поэт, фотограф, художник, исследователь и хранитель архивов концептуализма, куратор литературных проектов. Публиковался в журналах «Флаги», «Воздух», «всеализм», «журнал на коленке» и др. Приемный внук отца русского верлибра Владимира Бурича. Михаил Бордуновский — поэт, редактор издательства SOYAPRESS и журнала «Перевод», куратор литературных проектов. Публиковался в журналах «Воздух», «Волга», «Poetica», «Гвидеон» и др. 9.06 (пн) 19:00 Вход бесплатный по регистрации Гончарная 26к1 (Книжный магазин «Чехов и Компания»

В «Мастерской» публикуем подборку Виктора Ива с комментарием Ростислава Русакова: он утверждает, что «систематическая работа над чистой формой в эту область ещё так настойчиво никого не приводила <…> перед нами автор, который нашёл неочевидную траекторию развития этой мысли и параллельный способ её интеграции в повседневные отношения с миром». . 4   Имя дается тому, чего хочешь коснуться (Сократи: касанием я называю. Пересечение линий выходит за пределы перспективы. Как передать то, что ощущаешь на поверхностях слов? Переплетающиеся лозы синтаксиса прорастают сквозь золу обугленных экспонент. Опиши? Пустота, которую окружают штрихи начинает цвести: ветер развевает пепел.  Касание[ не пронзание, жест признания]) Сохраняет ли описание черты?  Отслеживание следов на письме Приводит к погоне за призраками: причина неразличимости – опоздание( на каком повороте синтаксиса свернул не туда?  Проглядел указательный знак? Сколько же отпечатков остается от игр языка. Ожоги. Вытеснение «я» из «себя» ради возможности встречи: за концом истории следует  

Обновляем «Дайджест» — сегодня читаем фрагмент «ОВИДИЙ-РОМАНА» нашего постоянного автора Егора Зернова. Публикация приурочена к скорому выходу этого текста в серии «Художественная словесность» издательства «Новое литературное обозрение». Как пишет сам Егор, «ОВИДИЙ-РОМАН — это проза, поэзия, кино, театр, монодрама, трагедия, сценарий, эссе, рецензия, трактат и так далее. В конце концов, это вирус». . <...> Я стою здесь, невыносимо одинокий, не понимая, где ты, мой адресат, видно не судьба, видно нет любви. Может, недостоин я еще иметь друзей, пусть не насыщен я и желчью, и слезами! Но все ты чудишься в шинели, в картузе, Назон на чудной площади с счастливыми глазами. Я как бы стою на балконе самого высокого этажа, между мной и воздухом нет никаких барьеров, мне остается только сделать шаг, и я полечу, свободный. Тогда, в этот самый момент нерешительности, когда я не знаю, куда приведет меня этот полет, я вижу твой образ перед глазами, образ, в котором сосредоточена вся мощь неземного, все могущество нерукотворного мира, образ, подвешенный в пространстве, тогда я шагаю вперед и лечу. Я — поэт, работа поэта — смерть. Посредством собственной смерти я пишу роман вместе с вами, вместе с Августом, Меценатом, народом-Гомером, мертвыми поэтами, вы слышите меня? Вы понимаете, что мы с вами сделали? Вы видите, как наши имена становятся звездами на небе, буквами в головах детей, звуками гимна на нотном стане? Мы с вами вместе написали роман, который вам даже не снился. <...> → Уже сейчас можно сделать предзаказ «ОВИДИЙ-РОМАНА» на сайте НЛО → Публикация ещё одного фрагмента романа в онлайн-журнале POETICA

Сегодня в «Дайджесте» читаем подборку стихотворений поэта и художника Дениса Бычихина «искусство назначать предметы». В этих стихотворениях «разные слои языка <…> сплелись в любовной схватке», как писала Елена Шварц о поэзии Сергея Петрова. Неочевидным остаётся лишь то, как происходит назначение слоёв языка. Чему дано быть «высоким» или «низким» — остаётся загадкой, оберегающей нас от традиционного стилистического разделения. Напротив, мы представлены свободному движению образов, порывающих с этим разграничением. . *** когда возьмут меня в кольцо я выйду из кольца и даже там в конце концов я не найду конца поскольку светел человек и век его всегда всесилен ссыльный чебурек в печных кристаллах льда пылает роза на свету и в темноте гудит и рот звезды у нас во рту и рая грудь в груди

Обновляем «Дайджест» с подборкой стихотворений нашего постоянного автора Алексея Афонина. В новых поэтических текстах он размышляет над соответствием слов их значениям, пытаясь подобрать лучшее определение смерти и любви; историческое и идеологическое измерение вторгается в его поэзию через повторы, артефакты человеческих отношений и игры. Афонин пишет об истории Аргентины прозрачно, достигая согласия между этическими и эмическими позициями, то есть позициями автора и наблюдателя. . СМЕРТЬ ЭТО ПАУЗА ...Смерть, яркая, как и жизнь. Смерть, одевшаяся в карнавал. Смерть, танцующая карнавалито, прыгающая через скакалку!.. Смерть — это зазор, удочка, заброшенная в небо. Только перерыв, пауза, сбившееся дыхание, всего лишь краткий миг, тишина, а в нём — пауза, корни, путаница, темнота, возня, стон, тёплая гладь земли. Белые цветки на ветру — как наши руки или платки. Детское сновидение на балконе, между радостью соски и мокрой пелёнкой, листья вишни, что-то неуловимое, трепещущее, ускользающее, как ты или я, пальцами ветра, которыми он лезет под одежду как неумелый любовник, больше смеша, чем возбуждая, но и возбуждая — тоже. Смерть — всего лишь знак препинания, пауза, родинка, рубец, бугорок, узор; иногда, прикасаясь к нему, морщась пропеваешь: «А-а-а... а-а-а...», а иногда — смущённо молчишь, ведь звуки любви и смерти так похожи — как горе, как сон, как пригоревшее молоко.

Обновляем «Дайджест» комментариями Екатерины Дмитриевой к фотографиям Алексея Парщикова из цикла «Беги и поймай». В каждом изображении Екатерина находит точку, с которой начинает выстраиваться диалог, становящийся яркими сюжетами-вспышками. Интересна и нелинейность заметок (взятые за основу для них фотографии располагаются не по тому порядку, в каком они появлялись в реальности), благодаря чему из опыта другого субъекта создается индивидуальный нарратив. . XII («Воздушный шар в кирхе») Темное казалось испуганным, затаившимся. Текли бесполые существа — или то были тени — в черный угол, чтобы убить время, такое пустое, костлявое ничего. Как радостно, ведь и я оказался, оказываюсь снова и снова, беспомощной рыбой в его влажных руках, и вытекает из меня, как из разрезанной ягоды, все живое, если оно было. К кому мы обращаемся, когда дно воды опрокидывается, когда выложенное из камней слово насовсем смыто, когда тело замыкается в теле, и ему становится тесно. И как сильно мы плачем в ответ на безъязыкое, тупое молчание. Я дошел до края, я увидел красную землю и посаженного в ней, как арбузная косточка, мертвеца — о, какие в его реве рождались диковинные и неясные слоги и как он искал в моем лице свое.

«Отчасти» Рэй Армантраут: презентация в ф Мы продолжаем культурную программу «Фламмеманна»: 13 мая в 19:00 встретимся в фойе Электротеатра, чтобы представить новую книгу издательства SOYAPRESS — сборник избранных стихотворений Рэй Армантраут. Рэй Армантраут родилась в 1947 году в Калифорнии и провела в ней всю жизнь, училась в университетах в Сан-Диего и в Беркли, затем долгие годы преподавала в Калифорнийском университете в Сан-Диего поэзию и поэтику. Публикует стихи с начала 1970-х гг., в 1978 году выпустила первую книгу. Удостоена Премии Национального круга книжных критиков (2009) и Пулитцеровской премии (2010).  ❔Поговорим о роли современной поэзии и её переводов в нашем меняющемся мире, расскажем о контексте создания стихотворений и о том, почему чтение таких экспериментальных текстов может оказаться важным — если не решающим — в современности. 📕Книгу представят:  🌈Дмитрий Кузьмин (online) — поэт, редактор, куратор литературных проектов и исследователь литературы, кандидат филологических наук и переводчик книги Рэй Армантраут;   🍄Владимир Кошелев — поэт, переводчик, трансмедиальный художник, редактор веб-зина COLLAGE MEDIA и куратор литературных проектов;   🌋Лиза Хереш — поэтка, исследовательница литературы, редакторка журнала «Флаги». 🌫️Фойе Электротеатра — 13 мая — 19:00 🌫️Вход свободный: ссылка на регистрацию

В «Мастерской» читаем «Схолии к флейтисткам» Горбушки беликов с комментарием Матвея Соловьёва, в котором он затрагивает различные аспекты этой сложной прозы, в том числе и то, как её автор работает с формой схолий: «… практика оставления схолий есть практика миметического соперничества автора и читателя — соперничества за обладание текстом, за его интерпретацию, за право определять, в каком контексте ему суждено сбыться. Когда я пишу комментарий к подборке Горбушки, я опрокидываю его текст на экран своего опыта и неизбежно атакую его — как любой читатель (особенно схолик) атакует читаемый текст. И чем ближе текст, чем больше к нему желание — тем более заклятыми врагами становятся читатель и автор, тем более соперническими, «эротическими» становятся их отношения. Но то – со схолиями к чужим текстам. Горбушка же оставляет схолии на полях своего письма, создавая как бы ауто-эротическую форму, что замыкает желание на себе. Рождаются сложные отношения между двумя процессуальными субъектами: «я-желающим» и «я-желаемым» — и Горбушка их не разводит, но сталкивает лбами в рамках заявленной формы». . <…> Помните, что случилось с Мушей? Там было так: велено было Муше заколоть корову, любила она ее, мух с припухших век смахивала, да, раз уж велено, и заколола, не нетель давно, не так уж и жутко. Было это во мраке, не в сумерках, и пошла Муша ночевать. Но утром от коровы осталась одна голова на трапезе, да потроха в окне за забором — пошалил некто. Пошла Муша допытываться, куда корова запропастилась, но никто ничего не знал и все дружно сетовали. Но Муша с ребятками разыскала части какие были: одна нога нашлась на поляне за черным лесом, другая копытом в воде, прочие в овине и на пустыре. Но тулово так и не нашли. Правда, приснилось вскоре Муше, что сердце у кладбища захоронено, Муша сходила к месту тому и увидела, что там адамова голова заросла красным цветом, а она как раз для ума нужна. Снилось Муше всякое, где и что притаилось, кости иногда случайно находила какие-то, иногда коровьи, иногда нет, иногда вовсе невиданные, но корова так и осталась не собранной. Вся округа прознала об этой горькой истории, вот и прозвали деревню Мушино. В углу стеклянные осколки какого-то очень светлого бутылочного цвета, как в мутноватой непроливайке, где осадок липнет к трем тонким красным кисточкам, что очень странно для медовой акварели — однако цвет ложится хорошо на разлинованные силуэты, мелкие-мелкие, словно танцуют на кончиках колотых скал в прозрачных небесах, такие требуют не столько раскраски, сколько инкрустации мазков, поцелуя в детскую плоть. <…>

Обновляем «Мастерскую» и читаем текст «Мидзуко» Марии Шушпановой с комментарием Лизы Хереш, анализирующей скорбную интонацию такого письма : «Эта скорбь извилиста, как и всякая травма, она переживается нелинейно, и она вторит образной и сюжетной непредсказуемости рассказа. Десятилетиями, детабуируя тему потери ребёнка, писательницы и поэтессы писали физиологично и прямо. Так они "открывали" скорбящее тело, картографируя его. Шушпанова не выводит из своего письма телесность, кожу, сгустки крови "размером с ягоду из черничного варенья"; но её образный метод сюрреалистичен. Он ассоциативен и свободен в развитии побочных воображений-сюжетов. Его внутренняя логика сновидческая и антидиегетическая. Скорбь не удовлетворительна и не поучительна: она растёт в человеке (и человек растёт тоже — вокруг неё), окружает его. То же циклическое движение, как мне кажется, должно повторять читательское восприятие». . <...> Мидзуко, ты могла стать кем угодно. Парчовым карпом. Воюющей саламандрой. Зимней черепахой. Крысой с рубиновым хвостом. Ты решила, что будешь богом удачи, но облажалась. Даже Эбису, талидомидовое дитя, смог за три года отрастить себе руки и ноги; ты — нет. Ты стала заветренным бутербродом, закуской к шампанскому. Английским завтраком. …восемьсот граммов фосфора, двести пятьдесят граммов соли, сто граммов селитры, восемьдесят граммов серы… Благодаря тебе, Мидзуко, я снова научилась плакать: лежа, отвернувшись к стене, или сидя на унитазе, или с ложкой яблочного пюре в зубах. Теперь я знаю, каково это — задыхаться под одеялом, пока другие танцуют на поганых болотах и пьют вино. Теперь, когда я на прогулке встречаюсь взглядом с карликами или ангелами, у меня лезут наружу ребра. <...>

Обновляем «Дайджест» поэтической подборкой Наталии Алексеевой, в которой нарратив переходит от «топота упавших ядер» к «черному ядру земли», а образы — корней, косточек, ветвей, водорослей и ракушек-воспоминаний — трансформируются в первую очередь в восприятии читателя: сначала ядро выступает как что-то извне, а после — как что-то, заложенное в самой сути вещей. Поэтике Алексеевой чужды скандирования и излишества, потому что цветы, знающие зачем, говорят иначе. . *** носком ботинка аккуратно пинаю подошву твоего кроссовка того что поближе так угрюмая вода потревоженная катерами в очередной раз касается низкого берега смотришь спокойно ногу не убираешь не сердишься ты никогда не сердишься не говоришь мне злых вещей поэтому на самой глубине живут светящиеся рыбы я не говорю о них но мне бы хотелось чтобы ты о них знала если бы ты их заметила не сказала бы ничего

Максим Кашеваров. Фрагмент цикла «Камера №9»

Сегодня в «Мастерской» читаем цикл поэта Максима Кашеварова «Камера №9» с комментарием Данила Шведа: «Тексты из "Камеры №9" можно сравнить с развернутым оригами, с обычным белым листом, который когда-то был журавлем, лебедем или, может, прыгающей лягушкой. А сейчас этот лист — просто карта бесконечных выверенных линий сгиба и случайных помятостей, не интересовавших нас раньше. Мы не хотели знать, как она сделана, по каким правилам и законам — все равно. Главное — прыгающая лягушка должна прыгать. Тексты Кашеварова обнажают линии, из которых и получался готовый образ. Теперь нужно складывать всё заново, заставлять бумагу вспоминать, кем она была раньше».

Сегодня в «Дайджесте» публикуем рассказ Андрея Гелианова, прозаика, эссеиста, «О превращении форм», полнящимся дихотомическими единствами — Мужское-Женское, Эрос-Танатос, Бес--Сознательное, судорожно повторяющиеся попытки вобрать в (избыть из?) себя Другого. В расскаще физиологично-биологическое становится поэтичным, а девятеричная система — это лунные фазы +1, дни творения +2, а может и символ потаённого. Речью творится, речью же разлагается, и та открыта и диалогична, то есть единственно возможна, только если непряма. <…> В любом сне — даже обычном, не осознанном — становится очевидной ограниченность нашей власти над ними. Мы бродим, барахтаемся, плывем в круговороте образов, которые нас беспокоили днём или живут с нами с прошлого — они формируют ландшафты, сны и спецэффекты, которые внутри сна мы искренне считаем реальностью. Я думаю, что то же самое происходит и после смерти. Когда исчезнет надстройка сознания, мы окажемся просто в этом круговороте или облаке образов — точнее, мы станем этим круговоротом или облаком — точнее, мы на самом деле всегда только им и были. <…>

Сегодня в «Дайджесте» публикуем эссе Зухры Яниковой «Энтропия», в котором библейско-космогоническое вступает в диалог с человеческим: грехопадение как акт перехода от Невинности к Опыту, Бог как Отец, малоспособный интегрировать идею о повзрослевшей Дочери, и повзрослевшая Дочь, становящаяся и неповиновением разрывающая довлеющие интериоризованные и экстериоризованные связи. Яникова исследует женскую телесность и её проявления и преломляет их в пространстве свободы-освобождения. . <…> Подслушивать секс, ссоры или быт людей, быть вуайеристом — даже в мои шесть это был известный троп. Я видела его по телевизору неоднократно. Но подслушивание снов, наблюдение за двумя людьми, которые делятся интимным путешествием в своё бессознательное, во время момента нежной сопящей уязвимости, это уже чересчур. Конечно, я не знала тогда, что такое перверсия и вуайеризм. Но я их чувствовала. Чувствовала на себе каждый раз, когда хотела рассказать сон после заката. <…> Также напоминаем о готовящемся в издательстве «Горгулья» драматургическо-поэтическом сборнике Зухры Яниковой «Горгона Медуза (осколки)» и продолжающемся краудфандинге. Из материалов, опубликованных во «Флагах» ранее: → Горгона Медуза → Нежить (всегда читать как оглаголенную нежность) → Опыты с шифром Виженера (драмаконструкция: пьеса-хокку)

Обновляем «Дайджест» и читаем цикл поэта и критика Андраника Антоняна «Мир после паузы». Сквозь преломления языка возникает и преломление мира, который может проявиться целиком только «после паузы». Возможно, поэтому в текстах-фрагментах часто встречаются образы, говорящие нам о незавершённости пространства, где пребывает субъект (подданный этого места или его создатель, взявший «паузу», чтобы взглянуть на свои труды?) . <…> 4.   Я смотрю на глаза. Они ползут по мостовой складке. Безмятежность стояла везде: у мамы на работе, в Белом доме, в офисе Туроператоров для поездки во Владикавказ. Но осень люди выбирали сами. Осень люди выбирали сами. Осень люди выбирали сами. <…> 10.    Я бы хотел свое «почему», но я не знаю где греются вишни! Осень, читать пыль. Сырая циркуляция озноба. Хлыст — падчерица сережки. Болт моли в желудке жалуется на прокрастинацию. Мыло стирает связки горла, растущего из листа со дна сна, теряющегося в клубе шаттлов штампа. Штамп : обратная сторона резца, толкующего о. О — полесье судорог новолуния. Я черчу исходящие сообщения.    11.    Выхожу в пространство, где пересечение острых ля. Мы скользили по кривой. Струя, как дым, поднимаемая на плечи. Если я наткнусь на камень, паучок перевернется. Долгая, как растущий день, длина электрического голоса. Как тут уснешь? Во многом щуп дошел до бумаги и там расстался. Как дым, поднятый на ноги, взмах — яблоко на дорогу. Стена моя: витраж ограбления. Передай небо другому.