Amore e libri 🖤 Лютик, *дальше вырезано цензурой*

Чтоб вы не ломали глаза, дублирую текст второй картинки:

Ведь как писал историк Полибий[1] Полибий (ок. 200 - ок 118 гг. до н. э.) - греческий историк. Здесь и далее прим. авт., если не указано иное.

Полибий, видевший падение Карфагена вместе с римлянами, живший в Риме и учивший римлян, хоть и родившийся в Греции, просит подержать его фалернское. Теперь по делу. Говорить что ты много изучала источники, если ты пишешь нонфик - признак того, что автор - дура. Заявлять, что ты будешь подкреплять свои слова источниками, а потом говорить что есть гипотеза, по которой Гомер - не один человек и не подкреплять это ни одной публикацией - признак того, что автор - дура и лицемерка. Локализовать даты жизни Гомера после этого, опять же не проводя источников - признак того, что автор очень последовательна и сами знаете. Теперь про первый скрин. Знаете. Я оскорблена. Залезть и в мою работу (я учёный физик) и в то что я люблю одной плохой книжкой, это прям сильно. Автор:ка этой эрзац-книжки/книжечки/книжули журналистка и медиаменеджер (а мы по предыдущему абзацу теперь знаем кто ещё). Автор понятия не имеет как работает наука и это очевидно. Автор не историк. Не учёный. Автор - журналист:ка, и довольно хреновая, потому что не способна прочитать чёртову Википедию дальше второго предложения. Я оскорблена как физик. Оскорблена, как пишущий человек. Оскорблена как человек, любящий античность и пишущий о ней. На третьей фотке ваша красивокудрявая я (кандидат физ-мат) делаю доклад о научной работе, каждое предложение в которой либо подтверждено источниками, либо является моей оригинальной мыслью, а Александр Николаевич Образцов (доктор физ-мат) председательствует на секции научной конференции и демонстрирует прекрасную осведомленность не рассказывая как много и долго он читал статьи.

Немного не очень хочется жить Я вообще склонна начинать тексты с этой интенции. Дурная шутка о пещеристом теле В которое должна хлынуть кровь, Которое должна заполонить жизнь, И все мы знаем – То – путь к маленькой смерти и божественному откровению. Франциск, Августин и много-много чужих отцов бы славно об этом поспорили. Немного не хочется жить Челюсть болит слева вверху, Может быть, боль тянется к ангелам, Может – там больше нервов. Френия, любая, будь то о торсах с крыльями, Или о восхитительном двойниковании, Тройниковании, Четвертовании (тут стоит сделать сноску И обратить внимание будущих исследователей на то, Что порой Т написана как тупик, а порой – прописью арок. Кира, я очень любила твоего отца, Аня, прости что тебя зовут так). Немного очень не хочется жить Бог отличен от плесени тем, Что плесень придумала антибиотики И может сражаться не только ультимативными молниями. Я не использовала тут ни метафор, Ни того, что ввергает меня в грамматический шок: Творительный сравнения. И вот, римской империей В моей голове, По заветам Земфиры, Люди сверлят себе верхнюю челюсть слева И вставляют туда сапфир. Вставляют туда бирюзу. Вставляют туда корунд. Красное дерево. Косточку мертвеца. Б-га. И ждут, Когда из той дырочки вырастет плесень И постижимая цивилизация.

Причина расплакаться в метро №394: рассказ Командир Флеш Форвард из сборника Супергерои для грустных Ивана Бевза.

Мы опять. Всамделишный черт Надя и искренне ваша, слегка не настоящая я объявляем о следующем заседании клуба "Надежда и Любовь". Обсуждать будем современные сплетни, античную поэзию, вечные вопросы и, конечно, прекрасный и ультратрендовый роман в рассказах Коли Андреева Всклянь. Ждём вас в совершенно точно настоящем ирландском пабе Black Harp в воскресенье, 21 июня, в 17:00. В силу некоторых ограничений места, вход не будет стоить вам ничего, но все же нужна регистрация, так что если вы соберётесь прийти, пожалуйста, напишите в сообщения канала, или лично, чтоб мы могли всех посчитать и организовать.

Уровень красноречия где-то на уровне буковок со стены, но завтра будут хорошие новости

Марк Порций Катон сорит требухой своего живота. Пищи не то чтобы нет, но ее растрата представляется неоправданной. Это ли не повод положить на все что угодно большой том стоической философии? Что бы жить вечно, стоило умереть, В таком случае мне не понятна концепция жизни, Мне страшно до чертиков. Мама, Мама! Ваш сын! Я не влезаю в размерности языка, Мне хочется говорить на латыни, Хочется говорить с воробьем. Мама, Мама! Ваш сын прекрасен! Драгоценности тяжелеют, Наливаются соком Золотые головы, заполненные свинцом. Мама, Мама! Ваш сын прекрасно болен! Дочери умирают иначе. Свобода им, слава Весте, неведома.

Продолжая читать новую Одиссею. Елена оправдывается что всю эту кашу ее заставила заварить Афродита, а она тут не совсем причем. Кстати, мне страшно нравится то, что тут она говорит - ахейцы отплыли под Трою стремясь к войне (а не всякое там за мной такой красивой). Но меня прям радует ее оценка Менелая: У Жуковского: ... я покинула брачное ложе, и дочь и супруга, Столь одаренного светлым умом и лица красотою. У Вересаева: Бросить заставив и дочку, и брачную спальню, и мужа, Могущего духом и видом своим потягаться со всяким. У Стариковского (и это прекрасно): заставив покинуть дочь, почивальню и мужа, Который вовсе не скуден рассудком и внешностью. Так что берём на вооружение - не скуден рассудком и внешностью (и, кстати, ни слова про богатство, на которое некоторое время залипает Телемах).

Сборник анекдотов. Страшный и смешной. Ну, если быть чуть более дотошной, то в несколько другом порядке, потому что смешная басенка о том, как Сашенька любил Любочку, и Боренька любил Любочку, а Любочка очень тосковала по тыкве, наполненной пчелами, или хоть кому другому, но с темпераментом, плавно перетекает в смерть младенца, чахотку, самоубийство и войну. Вообще Бражники и блудницы Максима Жегалина мне скорее понравились, они бойкие, без каких-то больших ляпов или морализаторства, отдельный мой низкий поклон за тень нежности к Елизавете Дмитриевой. Я долго думала для кого же эта книжка (роман-не роман, нонфик-не нонфик, вот, остановилась на слове книжка). С одной стороны, всяким литературоведам оно не надо, все и так примерно помнят кто, кого, куда, зачем и, вероятно, даже последовательность любовей Кузьмина. С другой стороны, это как сказать толпе пятнадцатилеток что Тихий Дон – роман о беспорядочной половой жизни казаков. А потом я вспомнила, что вокруг – май, пахнет сиренью, когдаб вы знали из какого сора и прочие встающие за дымкой синей зеленые холмы. Так что это для нас книжка, смешная и страшная, местами остроумная, и не сказать что очень личная, чтоб дула сквозь стенки тонкие груди – в грудь. (из этого абзаца и количества цитирований, вероятно, следует сделать вывод, что МЦ я люблю больше АА) Так что отличная книжка, чтоб неплохо провести время, скажем, в парке, или любом другом весенне-летнем необременительном месте. Ну и, пользуясь случаем, мой любимый анекдот про литераторов:

Москва. Зима. Минус тридцать. Простой советский школьник кидает снежок, попадает в окно, стекло вдребезги, мальчик припускает со всех ног. Из сторожки выбегает суровый русский дворник, с бородой, в ушанке, потрясает метлой и устремляется за мальчиком. Мальчик бежит и думает: «Ну зачем это все? Ну вот мог бы сидеть дома, в тепле, есть плюшки и читать роман моего любимого писателя – Эрнеста Хемингуэя!» Гавана. Жара. Эрнест Хемингуэй попивает свой ледяной дайкири и думает: «Ну вот зачем это все? Эта жара, бесконечная рыбалка, эти грязные кубинцы? Я мог бы сейчас сидеть в Париже, со своим другом Андре Моруа, пить абсент, спать с француженками и говорить о настоящем искусстве!» Париж. Уличное кафе. Андре Моруа провожает взглядом очередную кокотку и думает: «Ну вот зачем все это? Этот Париж, эти бляди, этот абсент? Разговоры эти про искусство вечные! Я мог бы сейчас быть в заснеженной Москве, пить со своим другом Андреем Платоновым ледяную водку и говорить о смысле жизни!» Москва. Зима. Минус тридцать. Андрей Платонов с бородой, в ушанке, бежит, потрясая метлой, и думает: «Догоню, убью нахуй!».

Короче, ребята. Тут такое дело. Это будет не про книжки и даже не про что-то околокнижное. Но мне хочется поделиться этой историей, хотя я и не очень знаю зачем. Если коротко, то вот этот парень - Валттери Боттас. Ему 36 и он пилот Формулы один какое-то бесконечное количество лет. Последний погибший пилот формулы был его напарником и он присутствовал там. Он гонял в одной команде с человеком, который впоследствии стал семикратным чемпионом мира (их за всю историю два таких). Он заработал РПП, гонясь за своей мечтой и кучу других проблем впридачу. Он ни разу не выиграл ни одной гонки Формулы 1. Недавно Валттери дал большое интервью где рассказал о своей жизни и, в том числе об опыте борьбы с проблемами ментального свойства. Точнее это даже такой монолог (тут оригинал). У него крутейшее чувство юмора и океан самоиронии. И все же он говорит об очень страшных вещах, которые пережил. Я не болею за гонщика Боттаса, но теперь я определенно болею за человека - Валттери. Вся эта штука заставила меня вспомнить о том, как Софья Богдасарова когда-то с большой нежностью рассуждала о Брендaне Фрейзере и о том, почему мы, те, кому за тридцать, так рады за этого парня. Это вообще не про формулу, и не про кино, не про индустрию и прочее. Это про то, что, пожалуй, люди не гвозди, а нежность и эмпатия - не слабость. Я принесла, а дальше - как хотите.

А что Вы знаете о падении в бездну? Начала я читать перевод Одиссеи Григория Стариковского, и где-то на середине первой песни хочу сказать. Во-первых, мне нравится и я, кажется, начала понимать зачем регулярно пере-переводить классику. Да, нет гекзаметра, но, с другой стороны, я все еще помню ужас что-то около восьмилетней меня, когда:

Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который Странствуя долго со дня, как святой Илион им разрушен

и так двадцать четыре песни. Во-вторых, уж если так париться о правильности и корректности, Одиссею надо слушать. На древнегреческом. И рассказчик должен быть слеп. Вероятно, его должны звать Гомер. С другой стороны, мелодику гекзаметра не прогуляешь, не пропьешь, не несут в новом переводе строки тебя по винноцветному морю, навстречу быкам Аполлона ладье Диониса. В-третьих, та самая вещность мира, о которой Стариковский говорил в интервью, есть, и мне очень тепло на душе от того, что все эти странные смешные люди и боги становятся чуть более материальными, плотными, не из кисеи и папиросной бумаги. За что уже готова любить и снимать шляпу. Ну и, в-четвертых, кубки. Так получилась что от одной очень глупой писательницы букв клавиатурой я очень травмирована неразбавленным вином из стаканов в условной околофентезийной античности. Так вот. Кубки. Они всюду, у Жуковского, у Вересаева, у Стариковского. Минутка интертекста: Кубки в таро — масть, связанная со стихией воды. Она отражает эмоциональные, интуитивные и чувственные аспекты жизни, включая чувства, отношения, интуицию, внутренний мир и творчество. Так что логично почему не мечи или жезлы. Но это еще не финал. Сегодня, благодаря кубкам, я узнала (да-да, я полезла в оригинал) о наличии прекрасного слова κύπελλα (или κύπελλο, если оно, это кипелло - одно), которое означает что-то вроде «сосуды для питья», то есть подразумевали и килики, и канфары, и котилы, и даже такой изврат как мастосы и ритоны, а еще скифосы (которые не изврат, и, зацените, тоже встают в ритмику). Так вот, поднимем же скифосы, а так же килики, и канфары, и котилы, и даже такой изврат как мастосы и ритоны за разнообразие и великого слепца. Ваша пышнопоножная прекраснокудрявая нимфа💋

Мы решили все же это сделать. 24 мая, в, надеюсь, уже теплой Москве, мы с чёртом Надей будем ждать вас в книжном клубе "Надежда и Любовь" имени нас двух таких красивых. Обсуждать будем сплетни Славные подвиги - одну из лучших книг года, как минимум, по версии меня. Встречаемся в пабе Black Harp, в 17:00. В силу некоторых ограничений места, вход не будет стоить вам ничего, но все же нужна регистрация, так что если вы соберётесь прийти, пожалуйста, напишите в сообщения канала, или лично, чтоб мы могли всех посчитать и организовать. Да здравствует великий Еврипид, отличные романы и чудесные ирландские пабы!

Теоретически, я должна сказать что-то такое кружевно-воздушно-трепетное, как белесый мотылек на холодном весеннем ветру, чтоб все такие: "Вау, значит этот Андреев (который Коля, а не Леонид) круто пишет и даже вдохновляет других на красивости!". Теоретически, я должна с лёгкой хрипотцой и непременно трехэтажной конструкцией сказать что-то в духе надолго засевшей в моей голове формулировки, то ли Славы, то ли Лехи Никонова, "метафора не должна быть точной, метафора должна быть охуенной" чтоб вы такие: "А значит этот Андреев, который Коля, а не Леонид, такой вот весть брутальный и тяжёлый, как голова с винного похмелья!". Теоретически, я должна помахать тут руками и кудрями и голосом, натренированным на несчастных студентах, возопить: "Вот! Вот как надо писать переписки и диалоги! Вот так это выглядеть в тексте должно!" чтоб вы такие: "Кажется, этот Коля Андреев, который точно не Леонид, повторил то, что в современной русскоязычной, простигосподи, литературе, успешно провернул только Иван Шипнигов в Стриме, который эта голосистая тоже хвалила!". Теоретически, я должна повторить тут то, что уже вдохновенно доказывала двум чудесным книгоженщинам: каждый рассказ из романа Коли Андреева (тут не будет шутки про Леонида - это собственность одной из книгоженщин) может быть аккуратно изъят и опубликован как отдельный самостоятельный рассказ! И тут вы такие: "Кажется, такого она не говорила даже об Острых Анны Павловой, и вообще, кто те книгоженщины? ". Теоретически, я должна писать проще и не облизываться на метамодерн и гипертекст так, словно они - Майкл Фассбендер, но нет. Теоретически я должна повести параллель и сказать, что Всклянь Коли Андреева это такая более мальчуковая, темная и настоявшаяся до нужного градуса Тоска по окраинам Анастасии Сопиковой, и вы такие "Это надо бы почитать!" (надеюсь). Теоретически я должна ещё много чего сказать, но Вася это уже сделал.

Раз роман про ослика. Два роман про ослика. Нет, господин Милн, вы не из свежекупленного, вы утащены лет восемь назад из кучи книжек для растопки с чужого чердака, так что. Три - гений интеллектуальной смеховой культуры Шмараков.

Если вы, как и я, в свое время открыли потрясающий мир грязного реализма и контркультуры, да так, что до сих помните, что стоит добавить к мылу, чтоб получить нитроглицерин (спойлер – не все так просто), то предлагаю вам новое развлечение. На затравку, Чак Паланик. Вообще этот, ну, допустим, сборник эссе, я купила в панике от того, что у нас планируют отобрать некоторый пласт американской литературы, и мы будем читать только Твена и Готорна (они хорошие, конечно, но вы поняли). Так вот, я купила и не прогадала. Это очень забавно – наблюдать за тем, как тот, кого ты в четырнадцать лет почитала кумиром и великим провокатором буквально по косточкам раскладывает то, как устроены Пигмей, Невидимки и, конечно, Бойцовский клуб. Я так вдохновилась, что почти перечитала его Призраков и Гроздья гнева Стейнбека, а еще прочитала День саранчи Уэста (преступно поздно, конечно), а о списке отложенного мы милостиво умолчим. Мне очень понравилось смотреть на американскую литературу с позиции некоей механистической логики, которую проповедует Паланик. Вероятно, это меня так зацепило из-за отсутствия нормального образования и общей непросвещенности, но контраст нашей, так склонной к сакрализации и поиску глубинного смысла, манеры чтения (а еще разговоров, и, боюсь, даже письма), с основательной и напрочь лишенной почтения манерой Чака приводит меня в состояние, почти похожее на восторг. Короче, это было не то чтобы откровение, но некое чувство, когда тебе рассказывают,как произошел фокус, ты вроде бы и знал что там только ловкость рук, но все же. Очень напоминает то, как я рассказываю близким о том, что невозможно измерить массу пламени или, скажем, о химических часах (погуглите, это правда очень выглядит как магия). Отдельно надо сказать о коротких и, как я подозреваю, полностью выдуманных вставках с байками о писательской жизни. Чак, я тебя люблю, но, Чак, я тебе не верю. В конечном итоге, получилась довольно забавная и милая, назовем это «штукой», которую можно было бы сравнить с целыми двумя популярными пересказами Тысячеликого героя Кемпбелла, с той только оговоркой, что Паланик, в отличии от, отличный писатель и сторителлер, прекрасно понимающий как и о чем он говорит, так что нам всем есть чему у него поучиться. А еще он смешной, да.

Находясь в постнонфиковом интеллектуальном похмелье и странной весенней эйфории, собрали для вас книжки, совмещающие в себе способность заставлять задуматься со способностью рассмешить кого угодно. Наташа, когда Все прочитали и я прочитала, и «Грязь кладбищенская», Мартин О Кайнь.

Вам нравится ирландский юмор? Такой на грани трагического и смешного? Чтобы сатира шла под руку с сарказмом? И чтобы все это накрыл теплый плед абсурда? Если да, не пропустите «Грязь кладбищенскую» Мартина О Кайня, где жителям ирландской деревни не хватило времени выяснить отношения на этом свете и они очень активно продолжили это делать на том. Прям сразу после своих похорон тут же на местном кладбище.

Saкami и Ее перспектива, серия книг «Дживс и Вустер» Гренвилла Вудхауса.

Собрание смешных и абсурдных историй про беззаботного аристократа Берти Вустера и его безмерно сообразительного камердинера Дживса. Берти регулярно влипает в истории, чаще всего потому что кто-то хочет расстроить или, наоборот, организовать свадьбу, украсть/вернуть предмет раздора, и т.п. Еще при жизни Вудхауса критиковали за нелестное описание "золотой" молодёжи Англии. Но читать его интерпретацию проблем аристократов невероятно смешно.

Вероника, и попробуйте не выговорить Lukupäiväkirja, «Ваш покорный слуга кот» Нацумэ Сосэки.

Судьба забрасывает безымянного кота в дом школьного учителя. Там он наблюдает блеск и нелепость своей эпохи (эпохи модернизации и вестернизации Японии), о которой судит то превратно, то проницательно, то так и так одновременно. А ещё — по замыслу же автора — в её собственном специфическом духе. Из-за того, что критик оказывается плоть от плоти критикуемого им мира, смешной сатирический текст обретает двойное дно, формальную сложность и подспудный трагизм.

Надя, известная как Интеллигентка Гадова, «Чудная баба» Нины Садур.

Яблочки русского абсурда. Если бы Кафка родился там, где его делают былью. «Где конституцию ту просмеяли». Если бы он чаще читал Гоголя и про Чехова с Салтыковым-Щедриным не забывал. Дожил до полётов в космос и увидел, что жизнь от этого особо не изменилась. «Мир любит, чтоб человек по нему сам ходил, а не в ракете носился». Узнал бы, зачем инженеров посылают «на картошку» и кто такие «новые русские». Есть только миг. «И человек честно заполняет свои миги». Был землемер, стал бульдозерист. Тоска, но смешно ужасно. И кто-то «в прежней позе: щека на рельсах, а зад к звездам». Если бы Кафка стал женщиной. Чудная бы вышла баба.

Оля и Еще один канал, «The Imperfectionists» Tom Rachman.

Дано: англоязычная газета, в середине ХХ века основанная в красочном Риме богатым американским предпринимателем с загадочными мотивами и наполненная разнокалиберными журналистами — объединяют их, конечно, нездоровые, по самым разным причинам, отношения с работой. Что из этого следует? Амбиции, личностные кризисы, отчаянная попытка фальсификации и Садизм Хуссейн. Иногда чудовищно смешная, иногда душераздирающе грустная, но всегда, без исключения, очень живая книга.

Люба, или Amore e libri, «Славные подвиги» Фердиа Леннона.

Мой милый Телемак, Пелопонесская война идет. Два безработных гончара из Сиракуз уверены – Афины падут, а вместе с ними закончатся и трагедии Еврипида, а значит, именно им, Гелону и Лампону, просто необходимо поставить «Медею» великого драматурга, используя в качестве актеров (и источников текста) пленных афинян, которых морят голодом в карьере за городом. Что может пойти не так? Безумная и чертовски обаятельная комедия про древнегреческие трагедии на фоне общечеловеческой драмы и абсурдности бытия.

Юля и ее Литературное беспутство, «Академический обмен», Дэвид Лодж.

Дэвид Лодж написал классическую комедию, в которой английский профессор и американский профессор меняются местами по программе академического обмена. Перемена мест внезапно заходит настолько далеко, что невозможно не рассмеяться неожиданным поворотам сюжета. Автор очень к месту приправил все это остротами на социальные темы. Возможно не все из них прошли бы сейчас детектор толерантности, но от этого книга становится только лучше.

Ну, раз уж мы теперь учимся читать малую форму. После Питерских монстров – очень симпатичного романа рассказах, Вера Сорока выпустила, вы удивитесь – сборник рассказов, в котором, как мне кажется, намного больше романных черт, чем в монстрах. Вот так вот и живем. Итак, Сказки слепого мира, Вера Сорока. Каюсь, я очень долго подступалась к сборнику, потому что второй, заглавный, текст мне страшно не зашел. В нем виделись и образы из Монстров, и какая-то прилизанная Мифогенная любовь каст, и не очень понятные мне попытки заигрывать с архетипическими мотивами на манер Демишкевич в Раз мальчишка. Но как только этот бастион был взят (на что ушло почти полгода), все пошло как по маслу. Если бы я могла говорить о сборнике как о едином тексте, я бы сказала, что это мягкая, но неотвратимая песня о смерти и смертности, которые такая же честь нашей жизни, как и любовь, вдохновение, красота, и вообще - даже время придумано и подчинено угадайте чему. Жутко, как от Елизарова, не будет, приторно, как от куриных бульонов и прочего филгуда – тоже. Сорока ловко балансирует между тем и этим, перевешивая все же в сторону первого тем, что ее сказки часто остроумно и всегда – хорошо написаны. Если говорить о конкретных рассказах, то мне очень понравилась чуть щерящаяся на современность история Тур силы, о супергероях и том, что у них тоже есть чувство собственного достоинства. Еще в сборнике есть отличная притча Крыши, о том, кто и как сначала разделился, слегка напоминает сериал Чудотворцы, но без черного юмора. Если говорить о находчивости, мне очень понравилось то, как в рассказе Русалочка обыгран традиционный сюжет сказки, и то, как симпатично об изменах автор говорит в Пять других. Отдельного моего умиления заслуживает почти мелодраматичная Муза Жени Котикова, но это скорее про личные совпадения, кто поймет, те поймут и про Женю, и про котика. Вообще, мне, конечно, скорее обидно, чем нет, потому что язык и образы у Сороки четкие и звонкие, как дробь весенней капели по свежей и прохладной жести подоконника, детали и приметы подмечены так ловко, что, кажется, Вера как-то хитро ловит их сачком, и очень бережно отправляет сперва в морилку, потом в сушилку, а распрямилка там и не требуется. Дыхания при этом хватает вот ровно на небольшие рассказы, которые, как бы то ни было, кажутся мне больше романом, чем Питерские монстры. Кстати, в Монстрах я не люблю как раз конец, а тут мне не понравилось начало. Так и живем – в симметрии и времени, придуманным даже не хочу знать кем.

Вот как-то так прошел этот весенний нонфик, книжные коты обняты, печеньки героическим редакторам доставлены, прекрасный индонезийский роман подписан, как и переизданный и не менее прекрасный сборник рассказов. Да, стараниями героического редактора нас ждёт ещё больше сборников рассказов, будем учиться читать малую форму. Из смешного: один раз уточнили не Света ли я Павлова. Видимо, в комплект к платью и красной помаде, надо доставать из шкафа рога.

Вот как-то так прошел этот весенний нонфик, книжные коты обняты, печеньки героическим редакторам доставлены, прекрасный индонезийский роман подписан, как и переизданный и не менее прекрасный сборник рассказов. Да, стараниями героического редактора нас ждёт ещё больше сборников рассказов, будем учиться читать малую форму. Из смешного: один раз уточнили не Света ли я Павлова. Видимо, в комплект к платью и красной помаде, надо доставать из шкафа рога.

Окей, сейчас будет слегка сумбурно. Я должна написать про Судьбы и фурии Лорен Грофф (перевод Эвелины Меленевской), потому что это, во-первых, третий подряд с мужским и женским голосом, во-вторых, он встроился в ряд больших романов (см. Кайрос и Велнесс), в-третьих, мне его продали как еще один the Роман. Но я не хочу. Он всем хорош, но, как говорила одна моя знакомая, у меня не встал. И вот я думала-думала, а потом мне пришло озарение, что в череде тех самых романов-саг, эпопей, на фоне которых рушится эпоха и разворачивается история семьи, есть таки один, про который все подзабыли, а я его, однако же, страшно люблю. Жан-Батист Дель Амо, Звериное царство (перевод Елены Клоковой). Лауреат Гонкуровской, Франсуа Мориака, Французской академии и Сада (это я не оправдываюсь, это я вас так мотивирую). Большой роман о людях, переживших все, кроме самих себя. Начинается вся эта история со свиньями и искалеченными душами в 1898 и заканчивается вместе с самим миром. Действительно жуткая история из жизни небольшой деревушки которая просто стоит себе, пока где-то там проходят две войны, несколько революций и почти весь двадцатый век, а на отшибе, на небольшой ферме существует сначала почти нищая, а потом почти бесчеловечная семья. Потрясающей силы роман, наследующий будто бы и реализму, на пару с натурализмом Золя, и некоторому экзистенциализму Сартра, а по части мурашек приблизившийся, если не догнавший Коров Мэттью Стокоу. Дель Амо рассуждает о людях и семье не столько и не только как о социальных существах, а, скорее, как о животных, признавая их звериную суть, и, продолжая мыслить о них так, приходит к ряду не самых приятных, но я бы не сказала что от этого менее точных выводов, скорее о природе человечества в принципе, чем о природе человека в частности. Что смешно – создает при этом мощное высказывание об экологии и слегка вторит Тайлеру Дёрдену, что тоже довольно забавно, учитывая то, как постарел самый известный роман Паланика. Вот как-то так, читайте Звериное царство, и более меланхолическую и камерную Соль (тоже о трагедии семьи, но скорее в рамках античной трагедии). А еще, и я не перестану это повторять, если всего вышеперечисленного вам мало, Жан-Батист – один из самых красивых писателей современности, так что давайте что ли повспоминаем красавцев, причастных к литературе, чтоб не грустить о том, что еще два романа Дель Амо не переведены.