мраморные утёсы

«Я как был, так и доселе остаюсь убежденным монархистом, на исконных русских началах, т. е. стою за православную веру, за самодержавного неограниченного царя и за великий русский народ».

Существуют эпохи упадка, когда стирается форма, определяющая жизнь изнутри. Оказываясь в них, мы шатаемся туда-сюда, как люди, потерявшие равновесие. От смутных радостей нас бросает в смутную боль, и сознание утраты, которое постоянно оживляет нас, заманчивее отражает нам будущее и прошлое. Мы живём в ушедших временах либо в дальних утопиях, а настоящее между тем расплывается.

Любить иных — тяжелый крест, А ты прекрасна без извилин, И прелести твоей секрет Разгадке жизни равносилен. Весною слышен шорох снов И шелест новостей и истин. Ты из семьи таких основ. Твой смысл, как воздух, бескорыстен. Легко проснуться и прозреть, Словесный сор из сердца вытрясть И жить, не засоряясь впредь, Все это — небольшая хитрость.

Я множество стихотворений Писал, но славу принесет Мне стих, которым буду Вене Однажды мстить за наш народ. О! Слово «смерть» клинком горящим Впишу я в тысячи сердец! Вот это будет настоящим Стихотвореньем наконец.

И скучно и грустно, и некому руку подать В минуту душевной невзгоды… Желанья!.. Что пользы напрасно и вечно желать?.. А годы проходят — все лучшие годы! Любить… Но кого же?.. На время — не стоит труда, А вечно любить невозможно. В себя ли заглянешь? — там прошлого нет и следа: И радость, и муки, и всё там ничтожно… Что страсти? — ведь рано иль поздно их сладкий недуг Исчезнет при слове рассудка; И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, – Такая пустая и глупая шутка…

Кто жил и мыслил, тот не может В душе не презирать людей; Кто чувствовал, того тревожит Призрак невозвратимых дней: Тому уж нет очарований, Того змия воспоминаний, Того раскаянье грызет. Все это часто придает Большую прелесть разговору. Сперва Онегина язык Меня смущал; но я привык К его язвительному спору, И к шутке, с желчью пополам, И злости мрачных эпиграмм.

Когда придёт весна, желаньями томимый, Люблю я запах трав и ландышей вдохнуть; Под звонкий щебет птиц с утра пускаясь в путь, В стихах люблю я петь о прелестях любимой. Когда ж июльский зной палит невыносимо, Малиной насладясь, люблю я отдохнуть Иль, милую обняв, лобзать уста и грудь, И, если вижу пир, не прохожу я мимо. А осенью, когда дожди стучат в окно, Перед камином я пью старое вино. Зимою же, когда бушуют злые вьюги, Кода не отыскать тропинок мне в снегу И выйти из дому подолгу не могу, Тогда люблю я спать в объятиях подруги.

Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма, За смолу кругового терпенья, за совестный деготь труда. Как вода в новгородских колодцах должна быть черна и сладима, Чтобы в ней к Рождеству отразилась семью плавниками звезда. И за это, отец мой, мой друг и помощник мой грубый, Я — непризнанный брат, отщепенец в народной семье, — Обещаю построить такие дремучие срубы, Чтобы в них татарва опускала князей на бадье. Лишь бы только любили меня эти мерзлые плахи — Как прицелясь на смерть городки зашибают в саду, — Я за это всю жизнь прохожу хоть в железной рубахе И для казни петровской в лесах топорище найду.

Мы живем, под собою не чуя страны, Наши речи за десять шагов не слышны, А где хватит на полразговорца, Там припомнят кремлёвского горца. Его толстые пальцы, как черви, жирны, А слова, как пудовые гири, верны, Тараканьи смеются усища, И сияют его голенища. А вокруг него сброд тонкошеих вождей, Он играет услугами полулюдей. Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет, Он один лишь бабачит и тычет, Как подкову, кует за указом указ: Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз. Что ни казнь у него – то малина И широкая грудь осетина.

Войдите! Вас зовут ведь Nicodemus?

Ла, господин, я так зовусь! Oremus!

Ну, это вздор!

Как рад я, что меня Вы знаете!

О да, вас помню я! Вы всё студент, хотя и поседелый, Обросший мхом! Так точно век свой целый Учёный муж корпит, своим трудом Весь поглощён, — не может он иначе! Так понемножку карточный свой дом Он созидает; да еще притом, Хотя б владел великим он умом, Он до конца не справится с задачей. Но ваш учитель — вот кто молодец! Почтенный доктор Вагнер, всем известный, В ученом мире первый он мудрец, Авторитет имеет повсеместный. Один в себе вместил все знанья он И ежедневно мудрость умножает. Зато его, сойдясь со всех сторон, Рой жаждущих познанья окружает. Он с кафедры один свет яркий льёт; Как Пётр святой, ключами он владеет. Что в небесах, что на земле живёт — Всё знает он, всё объяснить умеет. Всех мудрецов он славу посрамил, Сияет он, блестит необычайно, Он то открыл, что для других есть тайна, И даже имя Фауста затмил!

Что этот мир? — Увы, пристанище шутов, Подмостки, где дают одну и ту же пьесу, И здесь ничто тебе так не прибавит весу, Как знание ролей, — тогда и жди цветов. Здесь каждый сто личин переменить готов, Сыграть и мудреца, и светского повесу, Стать пажем, или вмиг заворожив принцессу, Добиться наконец и званий, и постов. Так мы, придя в театр, глядим на жизнь придворных, На графов, герцогов в чаду забав притворных, Смотри, и среди них затерся интриган. Он был сапожником, но изгнанный с позором, Обводит свой мирок величественным взором: Он принцем стал, едва пробрался в балаган.

«Я философию исследую толково, Затем освою то, что нужно знать врачу, В юриспруденции все знанья получу, Чтоб овладеть затем наукой богослова; Играть и танцевать желаю образцово, И кистью, и мечом я овладеть хочу…» Так думал я – мол, все искусства изучу – Когда в чужой предел стремился из родного… Желанья, вы смешны! Свершил я сей поход, Прибавилось мне в нем лишь горя и забот, Дни юности моей в исканьях оскудели. И так же мореход, что ищет ценный клад, Измучась в плаваньях, уже тому и рад, Что наловить сумел селедки еле-еле.

Блажен, кто странствовал подобно Одиссею, В Колхиду парус вел за золотым руном И, мудрый опытом, вернулся в отчий дом Остаток дней земных прожить с родней своею; Когда же те места я посетить сумею, Где каждый камешек мне с детских лет знаком, Увидеть комнату с уютным камельком, Где целым княжеством, где царством я владею?.. За это скромное наследие отцов Я отдал бы весь блеск прославленных дворцов И все их мраморы — за шифер кровли старой, И весь латинский Тибр, и гордый Палатин — За галльский ручеек, за мой Лире один, И весь их шумный Рим — за домик над Луарой.

‎Ты знаешь, что изрек, Прощаясь с жизнию, седой Мельхиседек? ‎Рабом родится человек, ‎Рабом в могилу ляжет, ‎И смерть ему едва ли скажет, Зачем он шел долиной чудной слез, ‎Страдал, рыдал, терпел, исчез.

Сеннуччо, хочешь, я тебе открою, Как я живу? Узнай же, старина: Терзаюсь, как в былые времена, Все тот же, полон ею лишь одною. Здесь чуткою была, здесь ледяною, Тут мягкой, тут надменною она; То строгости, то благости полна, То кроткая, то грозная со мною. Здесь пела, здесь сидела, здесь прошла, Здесь повернула, здесь остановилась, Здесь привлекла прекрасным взором в плен; Здесь оживленна, здесь невесела… Все мысли с ней — ничто не изменилось, Ничто не предвещает перемен.

Скучные песни, грустные звуки, Дайте свободно вздохнуть. Вы мне приносите тяжкие муки, Больно терзаете грудь. Дайте отрады, дайте покоя, Дайте мне крепко заснуть. Думы за думами смутного роя, Вы мне разбили мой путь. Смолкните, звуки — вестники горя, Слезы уж льются из глаз. Пусть успокоится горькая доля. Звуки! Мне грустно от вас! Звуки печали, скорбные звуки, Долго ль меня вам томить? Скоро ли кончатся тяжкие муки, Скоро ль спокойно мне жить?