без точек

мини-обзор на «мальчика и птицу» 🕊️ «мальчик и птица» это квинтэссенция хаяо миядзаки. и всё же это нечто большее, непохожее, тяжестью ощущающееся на плечах и спине, потому что это не только о войне или взрослении, как каждая работа миядзаки. это о зрителе. о каждом, кто так устал жить свою жизнь, что включил любимый фильм студии гибли и вместо своей жизни выбрал сказку. это честно: нам всем хочется спасения. и это всё, выходит, о травме: любая травма, любая боль — не о других, она о нас, «ты вскоре должен это забыть», но нужно ли забывать? птица, серая цапля, метафора того, что является ответом травмы, та часть мозга, которая стала мёртвой зоной. у птицы есть каждое воспоминание, которое будет приходить кошмаром по ночам и заставлять просыпаться в слезах махито, мальчика, который пытается смириться: кругом война, отец в работе, однако, родная тётя, внезапно ставшая мачехой, становится пробуждением мёртвой зоны и серая цапля впервые заходит в дом, куда её не звали. травма возвращается, погружает в воспоминание, и махито дрожит на ступеньках того, что не считает домом. как люди это делают — как справляются с потерей, когда она так ощутима спустя годы? так птица затягивает махито в фиксацию, своего рода механизм, позволяющий справляться с травмой. для самого миядзаки, творца в этом же фильме, иллюзорный мир — искусство. в создание ты вкладываешь свой опыт, это твой собственный мир перерождения, где себя изобретаешь заново каждый раз. что есть создатель, если созданным никто не восхищается? если созданное не хотят унаследовать? от этого мир рушится, а маленькие белые души не успевают добраться до реального мира, ведь их съедают пеликаны, которые больше ничего не умеют. в отличие от цапли, пеликан — солдат, «недоношенный ребёнок войны», и он просит: «добей меня», потому что жизнь в грехе хуже честной гибели. а кто без греха — брось в неё камень; и все мы знаем, что бросить камень и есть грех, но если ты бросаешь в самого себя? махито это делает с собой двумя способами: физически и психологически. травма живёт не только в сердце, она живёт в голове — может, ударить себя булыжником поможет воспоминаниям об огне выпасть через рассечённый висок. «добей меня», и махито делает это не с пеликаном, а с самим собой. он учится, что жизнь вокруг него несправедлива и ужасна, полна попугаев, которые хотят выпить твою кровь. мир такой грязный и жестокий, и всё же. в мире есть такие, как сам махито, раненые и чуткие, тянущиеся к другим, несмотря на страх их потерять, готовые помочь даже жестоким пеликанам и глупым попугаям. «разве ты хочешь вернуться туда, где погибнешь? я не хочу, чтобы ты умирала» — «как я тогда рожу такого доброго сына, как ты?»; если посреди насилия есть хоть один человек, который против него, разве это не повод выдержать любую боль? и если тебя любили хоть раз, разве это не повод тоже кого-то любить, начиная с себя? перед махито выбор: эдем, в котором он вечно будет собирать пазл и жить в достатке и безмятежности, или мир, в котором любимая мама, самый дорогой для него человек, погибла из-за войны. это выбор, знакомый каждому человеку с травмой: ты можешь создавать иллюзию счастья, подбирая новую фиксацию, которая помогает забыть о боли, можешь пойти уже созданным кем-то путём, или ты можешь идти путём, на котором не было ничьей ноги кроме твоей, и помнить потерю до конца своих дней. ведь если не помнить потерю, как помнить, что твоё сердце способно любить? разве скорбь — не последнее обещание преданности? «ты скоро должен это забыть», — говорит птица. мальчик оглядывается на свой опыт, он больше не слышит цаплю и видит завалы там, где раньше была иллюзия рая. мальчик оглядывается, и ладонь греет каменный пазл, совсем как кандид с растением из эль дорадо. он всё помнит. и это воспоминание затягивается новыми, как на рассечённом виске поверх шрама отрастают волосы. горящий токио забирает его маму. остывший токио никогда не отнимет любовь к ней.

у меня есть отец. у меня есть отец, и он причина, по которой у меня проблемы с гневом — не в «я такая злая, что сейчас сломаю стол» смысле, а в «я подавляю в себе негатив из-за тебя всю свою жизнь, потому что если мы вдвоём будем злыми, кто-то не покинет эту комнату живым». у меня есть отец, и несколько отвратительных болючих воспоминаний из детства, которые иногда я всё ещё чувствую на своей коже, когда он обнимает меня при встрече. и я храню всю свою боль, всё своё отторжение к отцу в детских снах, где он всегда был в роли кошмара. я храню это, чтобы всё равно считать отца своим лучшим другом, человеком, который добавит к себе трек, упомянутый мной один лишь раз, и включит мне его в машине, чтобы услышать, как я громко и протяжно говорю «нифигааа»; человеком, который каждый день кроме выходных спрашивает, как я, вкусно ли поела, не болит ли моя голова; человеком, который скидывает мне интервью известного грустного квира с подписью «тебе это нужно. я даже прослезился»; человеком, который не знает, что такое мгс, но, надевая пудрово-розовую рубашку, говорит мне, что никогда не понимал, почему мужчины не красятся, если некоторые лица «требуют красоту на себе»; человеком, который предлагал мне тайно от матери поехать поступать в вуз, который она ненавидит; человеком, который приносит мне конфеты, когда мне кажется, что я сейчас выпрыгну в окно от жалости к себе и одиночества. у меня есть отец, и это моя самая большая проблема. я иногда представляю, что его у меня нет: ничего не меняется, и это моя самая большая проблема. я люблю его, но если бы не любила, ничего бы не изменилось. мы не зависим друг от друга. отец мне не опора и не защита. я не отвечу ему честно на вопрос, как себя чувствую; не расскажу о том, что влюблялась в девушек; не стану говорить с ним о том, почему решила после четырёх долгих лет перестать красить в светлое волосы. и всё же, у меня есть отец, и я чувствую его запах на своих вещах, когда возвращаюсь из дома, и чувствую, что дом переместился со мной, и я всегда говорю его фразами и интонациями, когда хочу пошутить, и я, как и он, пишу стихи о всех, в кого влюблена, и, как он, ненавижу узкие джинсы и тонкие свитеры, даже если широкая одежда не влезает под тяжёлое зимнее пальто, и он не любит хип-хоп, но, когда мне было шестнадцать, выдержал в машине со мной всего флауэр боя. у меня есть отец, и пока кто-то сидит и говорит мне на фразу «пойми меня правильно» «ты дохуя хочешь», папа говорит мне: «а как же я тебя доверю кому-то, кто не чистит тебе мандаринки? как доверять человеку, который позволит тебе пачкать ладошки?». и я смеюсь. я говорю: «мне двадцать два, а не пять». и он тоже смеётся. он говорит: «а мне пятьдесят, и я не понимаю, как не хотеть почистить тебе хотя бы одну мандаринку». и только иногда, когда я вспоминаю темноту своей комнаты и отцовский вздох, я понимаю, что у меня есть папа. и это причина, по которой я знаю, что меня можно любить. просто так. меня можно любить, даже когда я прошу: «а наберёшь мне воды?», потому что ответ на это обычно: «я твой стакан уже оставил на столе».

наши слова всегда сбываются. твои крики о том, что я навсегда одинока и виновата во всём, что со мной случается. и мой шёпот о том, что тебя полюбят даже сильнее, чем я, и ты тоже полюбишь. честно, я не знаю, почему мне одно время так искренне хотелось, чтобы ты была счастлива. может, дело в том, что мне подсознательно всегда хотелось, чтобы ты меня поняла. только я изменилась, и ты бы сейчас, должно быть, поняла бы прежнюю меня. я изменилась, но старую тебя так и не смогла понять. я с годами всё спокойнее и тише, не жду ничьих звонков и сообщений, по-прежнему ищу себя в самых грустных героях кино и больше не пишу про штормы — хотя то, что я пишу, ещё не штиль. умиротворение и смирение это разные вещи, мы же знаем, и я смиряюсь. это не самое хорошее, что можно сделать в моей ситуации, потому что мама всегда говорила, что смирение похоже на смерть. тяжелее всего умирать тем, кто не смирился. но я не хочу умирать хотя бы сейчас, перед смертью мне нужно разобраться, что я хочу увидеть после неё. я не знаю, в каких богов веришь ты, но знаю что тебя ненавидят мои. по ночам, когда я их слышу, они показывают мне образы, возмущаются, гладят меня по лопаткам. мои боги меня любят и совсем не ждут. я очень стараюсь любить их в ответ, но это смирение меня душит и лишает принадлежности. я не принадлежу никому живому, и даже мёртвым — не могу. интересно, кто любил меня в прошлой жизни. говорят, я всё же была женщиной, ведьмой, и я много страдала. эта жизнь — подарок болящей душе, с которой я родилась. а когда можно подарок получить? тут всё прелюдии только. может, я звучу неуважительно; скорее всего. меня ведь так любили здесь. дедуля с пушистым серым котом, бабуля, связавшая мне несколько кардиганов перед смертью, самая невыносимая девчонка школы, с которой мы плели друг другу браслеты и косы, и проблемы, соседка, сидевшая со мной, когда в доме не было ни родителей, ни света со своими вкуснопахнущими свечами и старыми книжками. они не хотят меня любить снова, слишком рано. и я иногда прошу их и моих богов — не разрешайте меня разлюбить другим. даже если их любви не так много или нет вообще, я боюсь потеряться среди всех этих мёртвых. я теряюсь и среди живых. понимаешь, твои боги сильные и жестокие, поэтому они толкают тебя вперёд, оставили меня позади и растоптали в пыли. мои боги нежные и любящие, поэтому они сами вручили тебе нож на прощание, делай с ним, что захочешь. чем дальше мои боги меня отводят, тем мне печальнее, что когда-то я стояла вот там — рядом с тобой. говорят, так не должно быть, но мои боги со мной об этом не говорят. они показывают мне картинки: кто-то целует меня сзади в шею, когда мне кажется, что в моих руках рассыпается весь мир. и никто не говорит мне, что это просто мои руки кривые. мои боги считают меня невиновной — мои боги знают, что не было никаких преступлений. твои боги. какие они? кричат ли они на меня, пока мои берегут мой сон? я не знаю и не хочу знать. знаю только, что наши слова всегда сбываются. так что: godspeed.

может, проблема всегда была в зиме. зиме, которая начиналась уже в ноябре, а кончалась лишь в апреле. да, должно быть дело в этом — сердца замерзают на морозе, я не слышу людей, и люди меня, и мне просто не повезло, что я и сама немного такая зима. светит солнце, но пальцы отмерзают. зимой всегда происходит вот это отделение, мы друг другу чужие, не звони мне и прочее, и в шарфы эти ещё кутаться и правильно завязать шапку, чтоб с головы не слетела. я в этой шапке нихера не слышу, повтори пожалуйста. если так подумать, лето это тоже проблема. июль-август. моё самое нелюбимое время в году. всё так душит и давит, и эти все невнятные нападки. кем ты себя считаешь вообще? так говорить со мной... я стерплю всё, в эти невыносимые месяцы, но я запомню и обиду в том числе. я терплю. запоминаю. обижаюсь. и моё сердце плавится, и я ненавижу это жжение в груди, едкий привкус дыма на языке не пойми откуда. при всей духоте — лето это одиночество. самые добрые встречи и самые грустные прощания. может, проблемы все с собой ношу я. мне сказали, что у меня развилка: с одной стороны туман и буря, с другой солнце и пляж, и я всегда выбираю туман и бурю — это правда, мне нужно место, нефизическое, очевидно, где голоса в голове будут тише и покорнее внешних обстоятельств. мне всегда нужно страдать, чтобы быть счастливой. когда плохо куда ни плюнь — какая разница, плохо ли лично мне? я и людей таких выбираю. чтобы я не могла с ними дышать, от жары или мороза, или от всего сразу в одном. если я не счастлива, потому что ты меня такой делаешь, значит — всё хорошо. я не хочу быть не счастлива с теми, кто хочет по-другому. ты не приходишь на встречи, ты забываешь о моих пропущенных звонках, ты не вспоминаешь обо мне неделями, ты меня вдавливаешь, будто я тесто, а тебе нужно побыстрее что-то испечь. это туман. в тумане не так страшен мой шторм, его почти невидно с твоего берега. но боже. как я устала врать. я даже не люблю море. я его просто терпеть не могу, если оно не ледяное. мне надоел и шторм, и его последствия, и выбирать этот путь, по которому можно только идти, никогда не добравшись до цели. я хочу подходить к дому и всегда знать, где моё окно, потому что там горит свет, и этот огонёк видно даже в тумане. чтобы зимой были чай с вареньем и крем для рук, которым плохо в этой колючей белизне. и чтобы летом были лимонад и бриз, от которого отросшие волосы вьются. чтобы я не думала, что влюбиться можно только весной. и чтобы осенью все листья мялись веселее. чтобы не было попыток сделать меня несчастливой — как и не было попыток обратных, потому что. может, проблема в попытках. не выходит, и ты снова встаёшь, вытирая грязь с лица. зачем ты это делаешь? я не практика, из меня в итоге не получится идеал. может, проблема в попытках. потому что кому-то хватит одной. даже если она будет в декабре. даже если — в июле.

я всегда люблю холодных людей, потому что холод — это всё, что я знала, хотя у меня от него кожа воспаляется и трескается ещё, и вообще даже через очень тёплые штаны на бёдра скользит аллергия. не для меня это в общем-то. хотя тепло-прям-тепло я тоже не люблю, от него липко и душно, и я не знаю, как справляться с жарой, даже если круглый год сплю под зимним одеялом. конечно, я сплю под зимним одеялом — я так родилась. ну, метафора. снег. я родилась в снег. ай. не суть. где это я. а. ну да. я будто вообще не бываю в балансе, как и погода в последние несколько лет. мне всегда кажется, что я много чего упустила — меня не учили хватать. я смотрю на то, что видеть не должна, и думаю. как это здорово всё-таки быть другими людьми. другие люди путешествуют, клёво, очень круто, я рада за них. начинают свой бизнес, и я это поддерживаю, даже если в таком вообще не разбираюсь. влюбляются и играют пышные свадьбы, отлично, просто давайте без меня. находят себе близких ментально и физически друзей, и я даже улыбаюсь, хотя иногда одиночество, в которое я сама себя привожу, зубами изнутри рвёт мне кожу. кайфуют от секса, уважаю их сильно, но у меня уже есть план на вечер два часа просидеть в сухой ванне, пока по щекам сбегают слёзы от воспоминания, что меня коснулись не так. и я смотрю на них на всех, они живут не мою жизнь, вероятно, даже не ту, которую я хочу, и я всё равно чувствую эту детскую обиду. обиду за то, что меня такой быть не научили. меня не научили принимать подарки и комплименты, не бояться прикосновений, искренне улыбаться, копить деньги, знакомиться. меня не учили любить и быть любимой. зачем, этому ведь все учатся сами. но меня не научили и мне этого не показали. и я не хочу лечить внутренних ребёнка и подростка, мне хватает двадцатилетней себя. я что-то упускаю. наверное, я вообще всё в этой жизни упускаю. я говорю про жизнь в моменте. про то, что зона комфорта на то и комфорт. что против течения плыть вредно. и вообще у вселенной на всё есть план и он явно не связан с ванной. и потом мне 22, пару месяцев до дня рождения, никакой подушки безопасности, никаких смешных историй в кармане пёстрого пальто, меня касались — моего сердца нет, меня выпили — и выблевали потом на цементный пыльный пол, я скучаю по маминым рукам — я ни за что не хочу приезжать к ней, я ненавижу своё тело, и я не люблю, каких людей притягиваю своим негативом. иногда мне кажется, что во мне его слишком много; негатива. потом кто-то говорит мне про моё добро. доброго у меня ничего — я даже не умею сказки сказывать и дела делать. только любить холодных людей. тех, кто не захочет меня касаться, вообще. и за один взгляд которых я буду готова отстегнуть в подарок дьяволу годик-другой жизни. мои годы как-то прессуются. кажется, теперь я не люблю даже холод. это недоброе течение, но всё в мире такое — залезаю в него, плыть не могу. вы не поверите — это ванна, сухая, барахтаться тут можно только в слезах. о чём я вообще. не знаю. очень болит синяк под коленом. мама бы сейчас назвала меня «моя девочка». она никогда не называла меня так, пока я ею ещё была. в отражение смотрит зима. как же она заебала, даже если ещё не началась.

привет, я какая-то загнанная в последнее время. нет, не как мышь котом в угол. а? не-не, я не загоняюсь. скорее, меня гоняет туда-сюда, жизнь или собственная ментальность, мне тяжеловато разобраться. а как ты там? ой, да лишь бы тебя всё устраивало. не устраивает? понимаю, конечно. это нормально, совсем замучаешься — шли нахуй это всё. что? да стопроцентно. я? что я? ай, да потихоньку. говорю же, шатает меня из стороны в сторону. думаю постоянно. про работу эту — я уже почти год её бросить не могу, вот умора, правда? вещи, которые нужно оставить за спиной, всё ярче вспыхивают перед глазами. нет, те сны больше не мучают, мучают другие, не такие тревожные, не спокойные тоже — тоже другие. а? ты про кого? нет, не общаемся. давно уже. время летит, да? ещё недавно мне казалось, что я всё на свете успею, мир прямо на моей ладони. сейчас что же выходит? мир с кончиков пальцев соскользнул? помнишь, я хотела быть кинокритиком? или писать о музыке? журналы, газеты, научные сборники по литературе, во мне столько слов, огня — ещё больше. я вот уже помню плохо. кажется, мне всегда было просто грустно и плохо. да, соскочила с темы, как и всегда. говорю ж, гоняет туда-сюда. что мы всё обо мне да обо мне. не расслышала, что говоришь? нет, я знаю. времени в этой жизни для всего ещё столько. ага. и работы ещё такой будет, и любви. и знаю я, ничего я не упускаю, будь моим — оно уже было бы у моих ног. да, я в курсе, конечно. будем просто пытаться плыть по течению, как всегда. правда, прохладно уже, я в куртке стала ходить. течение теплеть-то будет? так я и не шучу. ой, иди ты. да я тебя тоже, ага, ты тоже береги себя. передавай там своим приветы. я своим? да у меня тех! ну что? передам, не дури. хорошо всё будет. ты с этими мыслями поспишь, я — с теми. проснёмся без них. вот увидишь. хорошо всё будет. обязательно, непременно хорошо. люблю, целую, до связи, давай!

меня как-то очень странно растили, очень покорной и как будто бы доброй, хотя я постоянно слушала пассажи о собственном сложном характере-слэш-эгоизме. сложностью считалось, что я не хотела надевать под конкретное платье конкретные колготки, когда мне было года три, и эта претензия высказывалась вплоть до моих шестнадцати, когда все колготки и платья были для меня куда конкретнее — были исключительно мои. пока мы ещё жили в бабушкиной квартире, нас всегда было много, просто чудовищно много, вокруг куча людей и шума, и я хотела, чтобы семья снизу, из которой была красивая старшеклассница сати с очаровательным красным слайдером, забрала меня к себе подальше от ужасов привычных персиково-песочных стен и красных ковров на тех частях, где эти стены не персиково-песочные. хотя было во всём этом какое-то очарование: булочная в доме напротив, ива, об которую я стёрла года в четыре нос до крови, узкие улочки и железки вместо оградок для клумб. мне всегда казалось, что я далеко отсюда уеду. перед сном я представляла, что я вырасту с красивыми длинными ногами (epic fail) и буду жить в солнечном большом городе, приеду раз в год, раскинув свои длинные густые волосы, закачу глаза на какую-нибудь шутку дяди, который в моих видениях был без своего этого огромного шрама во весь нос. в моих мечтах дедушка и дядя не пили, старший брат не кусал меня в бок или руку, бабушка говорила мне, что я красивая и вообще её любимая внучка, а родителей почему-то не было. у меня ещё был другой сон, только с мамой, в котором мы вместе играем в детективов. мне было от силы лет пять, когда это всё снилось, но я помню тот сон в деталях до сих пор, как и помню какие-то мелочи, которые никому кроме меня в те времена не были интересны. как брат выиграл мне в автомате маленький рюкзачок в блестяшках в форме уточки — и как я чуть не выронила его, когда мы с родителями бежали вслед за электричкой по вокзалу в чернигове. я помню эти закатные поездки от бело-голубого вокзала через широкие добрые леса, когда в конце пути дедушка, уже тот, который никогда не пил ничего крепче светлого пива, стоит на перроне и машет крепкой рукой, на запястье неправильно повёрнуты часы. и запах там другой совсем. хвойный. тёплый. родной. в этом доме тоже шумно и суетно даже, но как-то иначе. мама больше смеётся. отца хочется называть папой. тут дядя, у которого никогда не было никаких шрамов кроме аппендицитного. и брат уже не старший, а младший, любимый до каждой поры на разгорячённой летом коже. и во дворе столько всего, а за двором — и того больше. и я ребёнок, и мне весело учить другие слова и читать чужие книжки, и мама даёт попробовать фисташковое мороженое, и мне покупают наклейки с сейлор мун и шаманом кингом. полупрозрачные. такие, с золотистой каймой. в этом месте меня не растили, растила только я в себе что-то; чуть позже я узнаю, что. я всё чаще возвращаюсь к этим воспоминаниям, к этим мыслям. я ищу какие-то зацепки, какие-то знаки, будто снова с мамой играю в детектив: что со мной и откуда все эти голоса в голове, твердящие, что что-то ещё случится. когда же перестанет случаться и начнёт происходить? я всё чаще возвращаюсь, никогда — домой. у меня сложный характер, я знаю, я растила его сама, он сложный, как иначе, мы же знаем: нет ничего сложнее любви.

обними меня так, чтобы вдавить в себя, чтобы я просочилась сквозь твою кожу прямо под рёбра, чтобы моё холодное дыхание грело твои лёгкие. это сон, в котором пахнет стиральным порошком и умывалкой для лица, которой я пользовалась лет пять назад, там шершавые золотые листья и полупрозрачные лужи в неаккуратных ямках асфальта. если это сон, я могу стать птицей, как мечтала в детстве, и этой птице самое место в клетке — поэтому мне снятся твои рёбра. в другое время я бы придумала твоему имени рифму, сейчас я разучилась писать стихи. я разучилась любить. а ведь я бы могла сделать тебя любовью своей жизни, почему нет. ты будто бы все мои любимые вещи сразу, добро, переливающееся из чаши. запах поздней весны, цветущая вишня, поющие птицы под окном, мягкие руки, внимательный взгляд, тёплый голос, персики, белое сладкое, шанель орендж, бой ин джинс, книжки японских писателей, чёрная ручка-лайнер, шаманские таро, корица, линии моей татуировки, цвет марун, запах старой поношенной кожи, долго висевшей в шкафу, розовый хайлайтер, бесформенные рубашки, трепет сердца, румянец на скулах. от тебя у меня не болит голова, сон сладкий, пробуждение лёгкое. любовь всей моей жизни, я много говорю, да? не волнуйся, тебе этого всего не услышать, я не докричусь до тебя. это не долетит письмом. я его не пошлю. ты приснишься мне, может быть, и я подумаю потом, что в другой вселенной всё немного иначе: пальцы сплелись и не разомкнулись, и ты целуешь меня в макушку, когда я засыпаю на твоём плече. я бы столько всего для тебя сделала, покорила бы твоё сердце, как эверест, спрятала бы в своих ладонях, написала бы книгу и назвала твоими инициалами. у нас был бы кот по кличке кот. или пёс по кличке пёс. выбор за тобой. или вселенных достаточно для каждого варианта, ну, ты знаешь minute by minute, alt er love, жёлтые и голубые занавески. заставь меня замолчать — скажи хоть слово. скажи, что мы не знакомы, ты не знаешь моего имени и моего любимого фильма, не угадываешь ни одну из моих интонаций, не помнишь хруста моих костей. скажи, что не знаешь меня. что это всё сон. я разучилась любить, но тебя бы я полюбить смогла. обняла бы так, чтобы вдавить в себя, чтобы тебе пришлось просачиваться сквозь мою кожу прямо под мои рёбра, чтобы твоё горячее дыхание морозило моё сердце. пока оно не остановится. пока под мои веки будут заглядывать сны.

одна из очень холодных зим, мне шесть или семь, и ты забираешь меня из школы. на мне бежевый колючий шарф, который я ненавижу, и сапоги, в которых мёрзнут мизинцы. и голые ладошки, потому что я всю жизнь ненавижу и варежки, и перчатки. мы заходим за хлебом, потом идём по дворам. к тебе подниматься — на пятый этаж, в подъезде мерзко пахнет, как и всегда в те годы, валяется тройка шприцов на лестнице второго этажа, и я перепрыгиваю три ступеньки за раз, желая подняться быстрее. я ненавижу эту квартиру. мне шесть или семь, значит, я не живу тут около года, но всё равно вынуждена каждый день сюда приходить. мне шесть или семь, и мама говорит, что место, которое тебе снится чаще всего — и есть дом, но твоя эта квартира. она мне не дом. тут тяжёлые руки и страшные крики, и от дяди всегда кислый синий запах, когда я прошу его нарисовать мне что-нибудь в блокноте, который я всегда таскаю с собой. мои одноклассницы носят с собой кукол, но меня никто не приглашает играть, поэтому я перестала их аккуратно складывать в рюкзаке — стала кое-как закидывать блокнот или книжку. в этом доме мне тоже никто ничего не предлагает. просто говорят, что и как делать. и я чувствую себя узником, постоянно проверяю время, когда уже маме возвращаться с работы, чтобы мы накупили вишнёвых слоек и пошли домой пить вечерний чай и смотреть какой-нибудь из её любимых фильмов, пока она копошится в своих конспектах. в тот раз ты мне с собой даёшь пакет рогаликов с сахаром, и я, счастливая, сбегаю с пятого этажа за секунду, навстречу, со стороны библиотеки, идёт мама. такая красивая. зимнее пальто, серый берет, серые сапоги, вьющиеся белые волосы выглядывают. я лечу к ней с этим пакетиком, пока она достаёт мне блокнотик на кольцах с вилл из чародеек. мама говорит, она тоже козерог, прямо как я! мы идём домой, и я не затыкаюсь об этих рогаликах, потому что я их очень люблю. мама спрашивает, кричала ли ты на меня сегодня. у меня в руках рогалики. конечно, кричала. сегодня обошлись без горячей лапши из супа в моих длинных волосах цвета горького шоколада. мама всегда ходит в кожаных перчатках, моей голой ладони немного липко, но, когда мама даёт мне тактильность, я никогда не отказываюсь. мы приходим домой, мама делает мне кофе с молоком, себе — без. и говорит мне, что ты сложный человек. мне уже двадцать два, и я максимум могу добавить в кофе сгущёнку, и мы с мамой всё ещё говорим о том, что ты сложный человек, нас разделяет телефон и сколько-то там километров. мама говорит, что с тобой настолько трудно, что без тебя будет уже невозможно. ты на меня больше не кричишь, только плачешь. в холодильнике стоит последнее варенье от тебя, смородиновое, как я люблю. у тебя уже тогда были слабые руки, сейчас они не могут даже держать стакан воды. это всего лишь конец августа, хотя с каждым ветерком я всё больше чувствую дыхание зимы. помнишь, ты делала каждый мой день рождения наполеон со смородиновым вареньем? ты так много раз ошибалась. со мной или с теми, кто старше меня. но ты всегда делала рогалики. мне бы ещё хоть один пакетик твоих извинений, ведь никто не просит прощения, как это делала ты. всего лишь конец августа, мысль о тебе — мороз внутри моих костей.

я редко пишу слова, ещё реже — рифмы, да ты и без этого знаешь: чьи-то похожи на лезвие ножа, мои так — ржавые бритвы. я отсиживаюсь где-то по жизни, игрок-неудачник со скамьи запасных, быть вариантом уже привычно, быть чьим-то выбором ещё предстоит. я сижу и смотрю как время меняет округу, как срубают деревья, как строят хуйню, как мои знакомые рубят деньги, как многие построили семью. время всё меняет, я по-прежнему сижу, пытаюсь вспомнить тропы, которые изучала в универе, но это всё теперь кажется таким далёким, будто этого никогда и не было. я не помню никакие тропы — даже ту, что ведёт домой, я запутаюсь и в трёх соснах, заблуждаться всегда был мой конёк. хотя иногда мне кажется, что жизнь для меня абсолютно понятна, это всё от того, что я уже наошибалась, протоптала себе дорожку, потом потеряла фонарь, шла наобум в темноте и оказалась, конечно, всё в том же дерьме. из всех советов по жизни я запоминаю только один: не бойся ранить других, на них всё затянется, у тебя каждый синяк — ровно на пять недель. я пять недель смотрю на хмурую точку посреди зимней кожи, снег идёт снова, и я опять ударяюсь о что-то. слова или рифмы, скорее — людей. я не могу никого ранить, вдруг их синяк останется недель на семь. я не хочу ударяться и не хочу никого бить: вот и приходится сидеть, пока время хуярит свой бит. я просчитываю людям их работы и встречи, кого они ненавидят, кого будут любить вечно, проблема в том, что я в математике — не бельмеса, свои не могу сложить два и два, пока другим говорю четыре, у себя получаю опять двадцать пять. может, мы никогда и не встретимся, по законам жанра о параллельных вселенных. не будет случайного взгляда в кофейне. не будет битвы за последнюю книгу на полке. не будет никакой скамьи в парке, такой романтически одинокой. наши пальцы не соприкоснуться украдкой. твои губы поцелуем не украсят мне шею. мы друг друга забудем, как сон, который казался незабываемым в детстве. мне казалось, я узнаю тебя из тысячи, как в песне, которую любила ребёнком, казалось, что с тобой я вспомню все тропы. только у меня вовсе перестало получаться писать: такое бывает, когда письма уже не доходят, ты не знаешь, зачем их отправлять. зачем отправлять, зачем складировать в стол — я ничего не пишу, ржавчиной покрылся весь слог. и всё же хочется верить, что какое-то из сонных созвездий решит упасть мне прямо под ноги. звезда в таро — хотя мне нет никого ближе влюблённых. я проснусь в светлой комнате, ты сзади меня обнимаешь, твои тёплые руки на моём холодном животе. я напишу тебе стихи, так было ещё в одной любимой детской песне. ты скажешь, что я трачу слова не на то. но как если не словами сказать мне, что к тебе вела каждая из моих троп? все эти новые люди, некогда чужие лица, «привет, очень приятно» и «ты знакома с?», тошнотворные сладкие зелья. мне казалось, я узнаю тебя из тысячи, видимо, не пройдена ещё моя тысяча. pick me, choose me, love me, я не буду так сопливить, но если тоже решишь меня вдруг найти — я сижу и никуда не тороплюсь; если успеешь, разделим эту скамью.

мы с мамой обе ненавидели это место всю жизнь: покосившийся зелёный домик, в котором вечно пахнет сыростью и средством от комаров, узкие грядки, пионыпионыпионы, облезлые соседские коты, которые боятся, что мы — как их хозяева, столпы пыли от близкой дороги. шланг не работает. в бочке умирают лягушки от солнцепёка. теперь мы сидим на скамейке соседского домика, под ногами у нас ползают муравьи, соседские коты больше не облезлые, и мы говорим. мама: плохие люди всегда долго живут, не в своё время уходят. чем они хуже, тем больше перед своим концом страдают. я: ты считаешь её плохим человеком? мама: считаю ужасным. я: согласна. мама: нельзя так говорить. я: мы уже так сказали. мама: с другой стороны, а что мы будем делать, когда она умрёт? я же ничего не знаю. наш диалог сбивает отец. на нём смешная выгоревшая панамка из джинсы, вся грудь обмазана спфом, в руках радио, там леди гага поёт об алехандро, и отец спрашивает, куда ставить ведро. мама ему говорит, что она не знает. это вообще не её ведро. отец говорит, что и похуй. я смеюсь. мама спрашивает, почему. я говорю: так и должно быть. мама: похуй? я: похуй. потому что it is what it is. мама: что есть то есть? я: ага. мама: it is what it is [пауза] как там говорят [вздох] аминь. отец спрашивает, о чём мы, мы с мамой хором отвечаем, что о смерти, и отец отмахивается: я надеялся вы про котов. мама поворачивается ко мне. говорит, что испортила мне выходные. в этот момент я думаю о том, что все мои выходные всегда испорчены, потому что моя голова не отдыхает. и в этот момент я думаю о том, что мы очень давно не говорили вот так. и мне становится грустно. потому что я знаю её. я знаю её лучше, чем знала кого-либо в жизни. и я знаю, что мы ещё нескоро так поговорим. и она смотрит на меня вот этим своим холодным взглядом, но я не чувствую себя в зиме от него. я чувствую себя всё ещё в августе, в его сумасшедшей духоте, и просто наконец-то подул ветер. мама обнимает меня за плечи. у меня в носу щиплет. я хочу рассказать ей о том, как мне грустно и почему. хочу тоже обнять её. сказать, что чудовищно устала. я молчу и молчу и молчу и молчу. сегодня в носу у меня щиплет, и я слышу, как бежит горячая вода, у меня краснеет кожа, но я этого даже не чувствую. мне настолько грустно, что пустота внутри поглощает саму себя. люди приходят и уходят, и я устала узнавать одних и забывать, что знала других. и я устала. вообще. в целом. в принципе. и мне так хочется, чтобы мама снова обняла меня за плечи. хочется положить голову ей на колени. чтобы она погладила меня по волосам, заплела мне косы, рассказывая про фильм, который посмотрела ночью, потому что не спалось. я хочу, чтобы она спросила меня, как я. вообще. в целом. в принципе. и хочу не скрывать этого. хочу плакать, чтобы она вытирала мне слёзы. чтобы говорила, что я у неё, цитата, нытикесса. чтобы спрашивала, кто же будет справляться с этим лучше неё. я хочу рассказать ей, что она единственная, кто вообще справляется. не только со мной. вообще не со мной. в целом. в принципе. мне грустно и мне пусто и мне одиноко, и это не всегда зависит от смерти, потому что от близости — липко, а горячая вода не может этого смыть. но мы же люди. мы привыкаем к тому, что ничего не можем сделать и ничего не знаем. главное оставаться хорошими для себя самих. остальное — хуйня. так. it is what it is.