Драматическая Перипетия

Вообще я не фанат Косаковского. Но мне ужасно нравится, что он читает свой мастер-класс, фоном включив на заднике свой фильм. Сначала я подумала, что это как-то высокомерно, но потом поняла, что наоборот — это очень легко в смысле отношения. Вот мой фильм, он там идет, а я здесь говорю. Ну я же его сделал, пусть идет. Захотят — посмотрят потом нормально. Еще — про то, что режиссура похожа на любовь, и для того, чтобы обольстить кого-то, достаточно сделать красивый кадр, но чтобы случилось нечто большее, затем надо заставить зрителя тебя возненавидеть. Я, кстати, не хотела бы врать — я вообще не поняла, что он имеет в виду, но мне ужасно понравилось, наверно, стоит об этом подумать Волнуюсь, что снимаю нынешнюю героиню постоянно крупно, нахожусь постоянно слишком близко. И вот Косаковский как раз говорит о неловкости, которая возникает от крупного плана. Во-первых, нужно как-то не сразу (но это уже на монтаже), во-вторых, нужно сохранять напряжение. Напряжение, видимо, вообще самое главное. В курсовой я открыла его для себя только на монтаже, но, думаю, это потому, что основная часть конкретно моей работы именно монтаж. А может быть, просто потому, что раньше я об этом не думала. Хочется сделать фильм совершенным, но это было бы глупо. Хорошо, наверно, что я и не представляю как "Когда я знаю, что я делаю, ничего не получается. Когда чувствуешь, что не ты это делаешь — ..." https://www.youtube.com/watch?v=itgLfqgMg3k&feature=youtu.be&fbclid=IwAR3zfaBOrf1gqa_VjOflT_Y4kyN5uPkK3-ypI1P0v2QN2180m043ob04sd0

Любопытство в жизни не всегда поощряется. Вот, например, сегодня на кассе в Перекрестке мне вдруг наконец захотелось узнать, что же можно купить, если начать собирать наклейки, о чем я и спросила кассиршу. — А где товары, которые можно взять за наклейки? — На своем месте. — А где это место? — Там, где они стоят. — Так а где они стоят? — Я же сказала, на своем месте. Я поняла, что этот диалог мог бы быть при желании бесконечным и длиться веками. Наклейки не взяла(

Ничего не успеваю, не хочу ни о чем думать кроме курсовой. Поговорила с МА, она сказала «у тебя получится совершенно блестящее кино, если ты еще немного подумаешь». Не верится, что она мне это сказала. Еще сказала — не все же тебе хихикать. И мы вроде вместе придумали финал, потому что прошлый фальшивил. Так я поняла, что то, что ты отбрасываешь как технический брак при съемке, может стать важнейшим материалом. Еду снимать героиню, которая мне нравится, хотя пока совершенно не понимаю, какая там история, прогуливаю занятие Сандрика. Чувствую себя совершенно счастливой, хотя знаю, что завтра на монтаже все это может опять обернуться отчаянием. Всегда страшнее ломать и пересобирать то, что уже во что-то сложилось, чем то, с чем еще ничего не произошло. Женщина напротив читает Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву». Я вспомнила, что совсем забыла про Питер за это время и совсем забыла про то, что изначально хотела снимать. Все прошло, осталось что-то гораздо большее, чем я даже могла представить. Дина Баринова в интервью говорила про школу, что у нее было такое чувство, что сейчас нужно впитать как можно больше, что только здесь это какое-то важное зерно может в тебя упасть. По-моему, это действительно так

А вообще Мещанинова давно отлично выразила все те мысли, которые пришли мне во время курсовой. Я бы так свой фильм и анонсировала.

Знаю наизусть все методы борьбы с бессонницей — от мысленного счета до тысячи до таинственного черного квадрата, который надо в голове исследовать по углам с определенной последовательностью. Иногда просто представляю, как я лечу в каком-то темном космическом пространстве. Иногда это помогает. Сегодня почему-то нет. После разговора с Машей я сложила черновой монтаж — до сих пор не понимаю, как это вышло. Не помню, как прошло время, которое я провела у компа, просто оно прошло, и что-то вдруг получилось. Там было довольно мало рационального — не знаю, хорошо это или плохо и вообще важно ли в конечном итоге. Еще у меня даже отдаленно нет названия. Но я думаю, что я просто мало думаю. Сегодня почему-то казалось, что кончился один период и начался другой. Как недавно сказала МА «больше никакого детского сада». Появилось такое ощущение, что ставки выросли, наверно, это самое близкое выражение. Адоньева сказала, что сделать кино — это высказывание, за которое нужно отвечать. Вроде бы итак было понятно, но видимо не до конца. Но мне кажется, я готова отвечать за свое — забавно просто, что еще неделю назад я бы не могла сказать ничего подобного даже близко. Я почти смогла отделить себя от человека, который на экране. Почти, но не совсем. Это мешает. На лекции о монтаже было важно, что мы работаем только с материалом и нет ничего кроме материала. Лебедев сказал, что пытается никого никогда не пускать в монтажную, даже режиссера, но самое страшное — пустить туда сценариста, он сойдет с ума и сведет с ума режиссера монтажа. У меня все эти люди просто собрались в одной моей голове — режиссер, режиссер монтажа, сценарист (все время главный) и до кучи еще просто я — а я для себя зачастую самый страшный враг. Вспомнила, что раньше еще, чтобы уснуть, просто складывала в голове рандомные числа. 8 + 7. 9 + 15. 4 + 17. И так далее. Для монтажа тоже, наверно, можно использовать.

Ну, раз уж это публичный дневник, в нем надо быть более-менее честной. Я встретилась с Машей и сказала ей почти с порога, что у меня кризис как у сценариста, я ничего не могу, и мне страшно. Как любят сказать мои родители — "тебе еще рановато" для кризиса/депрессии/любви и, в общем, иногда, кажется, для вообще всего в мире. Маша посмеялась, достала торт и эклеры и попросила сделать ей чай. А потом часа три я слушала то, что итак было в моей голове, но почему-то не срабатывало. Надо замолчать о личном на какое-то время, успокоиться, перестать бежать. Писать только по работе, а когда поймешь, что можешь дальше — только тогда писать свое. Я сейчас действительно почему-то не могу, видимо, иссяк какой-то источник, я и правда очень неразборчиво им пользовалась. В треугольнике, который мы рисовали на занятиях, были "тема", "идея" и "я", и главной, конечно, всегда была идея, а я съехала после расставания исключительно к "Я". Маша сравнила это с тем, чтобы выйти на сцену и начинать зрительному залу что-то рассказывать, когда ты еще совсем не знаешь, что сказать и говоришь ну не знаю что сказать, сейчас вот что-нибудь вам расскажу, подождите секундочку... Спросила меня, кем я вижу себя в 33. Я ответила — сценарист, режиссер, блаблабла, сделала то, за что мне не стыдно. Она спросила — а еще? Я не знала, что сказать. Ответила — и кто-то рядом. Она уточнила "кто-то"? Где-то там я что-то поняла про свою курсовую, и в моей голове (жаль, что пока не в монтаже) она сложилась. Испытываю огромное облегчение от того, что мне больше не надо снимать дома. Сначала это было весело, а потом стало тяжело. А теперь весь этот материал для меня существует как бы отдельно, а дальше начинается, ну, наверное жизнь.

Вообще, конечно, надо быть скромнее

Наверно, я никогда не переживу эту обиду. Зелинская говорила, что сценарист — тот, кто остается, а я думаю сейчас, что мастер — это тот, кто остается. Мастер действительно ничего не должен тебе автоматически, но уж если дает обещание, то кому как не ему его исполнять? Хотелось бы избавиться от такой вещи как зависть, потому что если раньше она подгоняла меня, то сейчас тормозит. Я уже не могу повернуть назад с этой курсовой. Нужно сделать ее так хорошо, как я смогу. Мой диплом будет лучше — я знаю это, потому что я вижу теперь сразу несколько вариантов того, что мне хотелось бы снять — и, какое счастье, в этих вариантах я не должна присутствовать в кадре. Приходила Мульменко. Хотела спросить ее, как она отделяла персонажей «Еще одного года» от себя, возможно ли вообще это отделение? Мне казалось, что если в своем пм я выдумаю основную канву и нанесу на нее документальные сцены, этого будет достаточно, но он все равно вышел чересчур личным, таким же как мои пьесы. Забавно, что как сценарист я все время пытаюсь научиться выдумывать — это моя самая слабая сторона. А учиться пришла на документальную режиссуру. И как ни странно — помогает.

Я СЛЫШУ МУЗЫКУ Я слышу музыку И не знаю, что с ней делать Я слышу музыку И не знаю, что с ней делать Я слышу какую-то красивую музыку И не знаю, что с ней делать Я слышу какую-то корявую Примитивную Совсем не красивую музыку И не знаю, что с ней делать Я слышу музыку, ну такую Нормальную, в принципе Музыку И не знаю, что с ней делать Я слышу музыку, которая Даже в некоторой степени Услаждает мой слух Ну, так, относительно, конечно И не знаю, что с ней делать Я слышу музыку Варварскую, несусветную музыку Какое-нибудь радио Восток У таксиста И оказываюсь Болезненно завороженным ею И не знаю, что с ней делать Я слышу музыку Такую музыку Которая, как бы это сказать Ну, в общем Переворачивает вообще все Представления о музыке Так называемые Представления о музыке И не знаю, что с ней делать Я слышу музыку Которую я слышал еще В музыкальной школе На уроках Музыкальной литературы И не знаю, что с ней делать Я слышу музыку Которую я сам играл Когда учился В музыкальной школе Пиликал ее, пилил На скрипке, на скрипочке Пиликал, пилил Это вызывало Дикое раздражение И дикий восторг Я слышу эту Музыкально-школьную музыку И не знаю, что с ней делать Я слышу музыку Которую я услышал в юности Как это говорят В мятежной юности Но юность моя Не была мятежной Она была тихой И простой Но в этой моей простой Не мятежной юности Все же была музыка И я слышал ее Эту музыку И не знаю, что с ней делать Я слышу уже другую музыку Которая кажется мне Гораздо более серьезной И я не знаю Что с ней делать Я слышу музыку Слышание и слушание которой Как мне сейчас Прямо сейчас Кажется Говорит обо мне Как о высококультурном Человеке Или по-другому Я слышу музыку Внутри музыкального произведения Очень серьезного Продвинутого Понятного далеко не всем И вдруг я слышу ее Эту музыку Понятную лично мне И слезы выступают У меня на глазах И я не знаю, что с ней делать В общем, если уж так Я слышу любую музыку И она в разной степени Мучает меня Просто так, не ради чего-то Она меня все время спрашивает О чем-то И я не могу сказать Что именно она у меня спрашивает И я совершенно не знаю Что с ней делать.

Выходит Лиза Воробьева, напоминает всем, что завтра у нас день самостоятельной работы и в субботу тоже ничего не будет. Хор радостно отвечает: ууу помонтируем! Не вижу ни одного человека, который не находился бы в каких-то мучениях по поводу своего фильма. Но как-то все стали смеяться, или это просто потому что я начала сама, мне так теперь кажется про всех. Короче, наверно, это называется второе дыхание.

Встала в 10 утра, 6 часов подряд складывала черновой монтаж с нуля, потому что вчера поболтала с Разбежкиной по скайпу. Что сказать -- как-то сложила 30 минут, не уверена, что мы до конца совпадаем с ней в представлении о том, что должно получиться, но тем не менее. Столкнулась с проблемой, которая раньше всегда обходила меня стороной -- не понимаю, смешно все это или грустно. Ну то есть понятно, что для меня то все это глубокая драма, когда я зачитываю сценарий о том, как отковыриваю кремовые украшения с торта, а со стороны -- это смешно? Надеюсь, что смешно, если честно. Трагичная часть там тоже есть, даже не знаю как ее разбавить. Тем не менее сама структура оказалась совершенно типично драматургической, если можно так выразиться. До меня наконец-то дошла матрица истории, которая, конечно, лежала на поверхности, но пока мне пальцем не ткнули, я не замечала. Это, конечно, вообще ничем на разбежкинское кино не похоже. Как будто она через меня ставит эксперимент какой-то. Но уже неважно -- МА вчера сказала, что на монтаже меня должно "нести", как несет, когда я пишу, а это действительно происходит всегда, когда пишешь что-то клевое. Ну, мне кажется, сегодня это случилось, раз я 6 часов не отлипала от экрана. Очень, конечно, интересно, как это все выглядит со стороны. Ткнула в бок опять свое сценарное агентство, и они прислали мне какой-то рекламный проект (но туда еще надо пройти отбор). Отправили мою заявку, которую я когда-то разрабатывала с Зелинской, в очередную кинокомпанию. Самое частое пребывание сценариста в жизни -- это определенно ожидание. Правок, одобрения, примут или нет, когда продюсер вернется из отпуска, результаты Ремарки, Евразии, Любимовки и тд. Прекрасно, что мне совершенно некогда на этом сосредотачиваться -- ничего вообще не задевает меня сейчас кроме фильма.

"Согласно договору Автор передает (отчуждает) Заказчику исключительное право на созданные материалы" "Настоящим Стороны подтверждают, что не имеют друг к другу каких-либо претензий и требований, как по самому Договору, так и в связи с его расторжением." Я, кстати, знаю как выглядят все персонажи моего мультфильма -- все детали одежды, шутки, я знаю, как они разговаривают и как могут поступить. Я знаю, как выглядят улицы города, которые я написала и знаю какого цвета там каждый дом. Но это должно было случиться, об этом меня даже предупреждали Прощай, "Красная перчатка"

В октябре после слов Разбежкиной обещала себе, что тоже никогда больше не буду плакать, но у меня не вышло. Я думаю иногда, что это все подстраивается кем-то свыше специальным образом, а потом понимаю, что это никакая не цепь херовых событий, а просто мое к ним отношение. В итоге я просто на всех разозлилась. Мне надо доделать эту курсовую как дело принципа. Мне сегодня вдруг перестало быть страшно ее показывать. Какая разница? Если бы я могла вернуться назад и снять все остальное, то вышел бы бесконечно повторяющийся скучный сюжет. Как "Вечное возвращение" Киры Муратовой. Как это ебучее "Мягкое кресло" Дюплассов, через которое я вообще впервые пыталась осознать расставание. Люди всегда произносят одни и те же фразы -- я тебя не люблю, мне кажется, я ничего не чувствую, мне кажется, мне кажется, мне нравится другая девушка. Если пытаться понять, изменилось ли во мне что-то за время работы над этим фильмом, то я думаю, важно то, что я больше совсем не хочу об этом писать. Я не хочу больше это проживать. Мне надоело. После первых отношений я поняла, что нельзя жить тем, что ты когда-то увидел в кинофильмах, после вторых -- что я не могу это остановить, в третьих я просто сыграла роль на публику, а в четвертых, мне кажется, я поняла, в чем разница между сценарием и жизнью, и мне понравилось. Мне будет, конечно, жаль, если. Но это понимание само по себе как-то больше. Никогда не отвечайте мне потом на то, что я здесь пишу. Мне нравится телеграм тем, что здесь нет ни лайков, ни комментариев. Я выбираю написать все публично, но я не выбираю обсуждать это. Кажется, премьера "Мамуйди" прошла хорошо. Хочу еще поработать со сторонним материалом. Пытаюсь понять, почему мне всегда так были интересны слепые -- хотя, в общем, несложно догадаться, что я к этому подключаюсь. Мне кажутся такими все вокруг, такой же я кажусь себе сама. Какая разница, что я замечаю, как пепел опять разлетелся по всему столу, если я не вижу чего-то, что больше этого. Мне кажется, что я продираюсь через какую-то чащу, и ветки постоянно хлещут меня по рукам и лицу. Я помню, что в прошлый раз я надолго перестала улыбаться -- вот уж, что действительно мне несвойственно. На этот я думаю только, что "чаща" -- само по себе очень забавное слово.

Режиссер говорит: «Ты пишешь от себя, а ты должна залезть в тело 50-летней женщины. Так, чтобы ты без грима старилась, когда входишь в роль, это важно как для актера, так и для драматурга.» Кипит чайник в длинной кухне в подвале частного дома на Соколе, пока наверху идет репетиция. Я думаю о словах Угарова: «Тупик – это стационарное состояние. Как и депрессия. Не ругать себя, а ждать. Там внутри идет невидимая работа. Потом будет взлет». Холодно и кажется, что нет сил на выход из этого тупика. Не ругать себя я никогда не умела. Больше всего на свете я боюсь быть бездарной, а думать надо совсем не об этом. Думать надо о том, как залезть в тело 50-летней женщины. Чайник скипел.

Очередная репетиция #мамуйди проходит в доме, где работает несколько архитекторов. Когда актриса в очередной раз визжит, из каждого кабинета высовывается по одному уставшему лицу с чашкой кофе — на всякий случай проверить, ну мало ли что. И исчезают. — Может, нам быть потише? — спрашивает актриса. — Они к нам уже привыкли, — спокойно резюмирует режиссер. Сегодня отжали у архитекторов кофе, чай и конфеты. Лично я еще не до конца закрыла входную дверь. Сомневаюсь, что они придут к нам на спектакль.

Сегодня день рождения Угарова, по этому поводу с «Новой газетой» сделали отдельную тему на сайте — там раритетное видео «Часа 18», пьеса, цитаты МЮ (как обычно, можно брать любую и забивать себе татуировку) ещё рабочий дневник Насти Патлай — она его вела, когда только начали делать спектакль и собирать материалы — 2010 год, вообще другая какая-то страна. А так — вот уж действительно грустный праздник. С днём рождения, МЮ. https://www.novayagazeta.ru/themes/325

Все скручивается внутри от этого монтажа, иногда даже когда я просто иду по улице. Насколько оправдано все это? Самое главное в конечном итоге -- это никого не слушать. Ни родителей, ни друзей, ни зачастую даже, конечно, мастера. Они ведь все всегда знают: это лишнее, так делать не надо, а что, не могла про что-то другое снять, а что, не могла про чистое светлое вечное, зачем себя опять выворачивать, думаешь, это кому-нибудь интересно, думаешь, такая особенная? Я ничего о себе уже на самом деле такого не думаю, ничего не знаю -- это раньше я бежала на сценарный с горящими глазами, в которых было написано, что я гений, а сейчас как-то подотпустило, и мне все время кажется, что это скорее хорошо, чем плохо. Моя самая вредная привычка -- это все рассказывать. Я часто жалею об этом, лучше бы я всегда молчала. Сказанное вслух делает вещь какой-то, что ли, менее значимой. Хотя это тоже, конечно, очередной мистицизм на ровном месте. У меня дома сейчас, кстати, огромная-огромная тыква. Я из нее уже испекла пирог и сделала суп, а от нее все еще остается половина. Поэтому я сначала смотрю на тыкву и думаю, что еще из нее можно сделать, а потом на свой монтаж -- и там ровно то же самое. Но с тыквой, как ни крути, все-таки чуть попроще.

Иногда мне пишут юные режиссеры и просят совета по короткометражным сценариям, а мне часто не западло, потому что еще и очень интересно. Открываю очередной такой запрос. Первая фраза, по-моему, совершенно гениальна: "Около бетонного забора на дереве висит труп щенка (либо котенка либо поросенка)." Какая, правда, разница?

Разбежкина ответила примерно через пять минут после того, как я написала это — аж в двух письмах. Сказала, что отказаться от части, где я сценарист, нельзя, это очень важно, и я сразу подумала блин, ну ведь да, я отказалась от нее на самом деле лишь потому, что это было просто. Я же так и не придумала, как ее снять. Посоветовала посмотреть два фильма для вдохновения. Я немного успокоилась, хотя картина моего монтажа, разумеется, пока никак не изменилась. Ситуация с «Мамуйди» повторяется, только в прошлый раз главный актер бесил режиссера, а теперь раздражает меня. Весь день думала, как я хочу его заткнуть. Было тяжело. Опять не дописали еще несколько сцен. Опять негде репетировать, и актеры, как только режиссер скрывается за дверью, наперебой жалуются мне, что им некогда запомнить текст и движения. Осталось 10 дней, я начала переживать. Хочется одновременно и оставить, и снять свое имя с афиши, но такое у меня, в принципе, каждый раз. Казалось бы, имя на афише уж явно тут не самое важное, но вот что такое тщеславие. Заболела. Планирую проигнорировать этот факт.

Если коротко, то хочется уехать куда-нибудь в жопу России и там повеситься -- такие у меня ощущения от собственного кино. Повеситься прямо здесь не хочется, потому что так я перед смертью хотя бы может что-то интересное посмотрю (прости господи, вдруг даже сниму). Сценарное агентство спит мирным сном. Искусство кино не объявляет результаты "Личного дела" (не знаю на что я надеюсь). Я пытаюсь разобраться в нейрофизиологии, чтобы написать об этом маленький мультфильм (спасибо, что существует фриланс). Марина Разбежкина не отвечает на мое письмо. Кончились сигареты (опять). За окном солнце и зима, через полтора часа мне выезжать на репетицию "Мамуйди". Я не знаю вообще как-то в целом по жизни, что мне надо делать.