ЕГОР СЕННИКОВ

Из масляно-гладкого духа двух последних десятилетий девятнадцатого века во всей Европе вспыхнула вдруг какая-то окрыляющая лихорадка. Никто не знал толком, что заваривалось; никто не мог сказать, будет ли это новое искусство, новый чело-век, новая мораль или, может быть, новая перегруппировка общества. Поэтому каждый говорил то, что его устраивало. Но везде вставали люди, чтобы бороться со старым. Подходящий человек оказывался налицо повсюду; и что так важно, люди практически предприимчивые соединялись с людьми предприимчивости духовной. Развивались таланты, которые прежде подавлялись или вовсе не участвовали в общественной жизни. Они были предельно различны, и противоположности их целей были беспримерны. Любили сверхчеловека и любили недочеловека; преклонялись перед здоровьем и солнцем и преклонялись перед хрупкостью чахоточных девушек; воодушевленно исповедовали веру в героев и веру в рядового человека; были доверчивы и скептичны, естественны и напыщенны, крепки и хилы; мечтали о старых аллеях замков, осенних садах, стеклянных прудах, драгоценных камнях, гашише, болезни, демонизме, но и о прериях, широких горизонтах, кузницах и прокатных станах.

Советский шаг нельзя рассматривать как вещь в себе. Тем более бессмысленно говорить о примирении между фашизмом и коммунизмом. Эти шаги следует рассматривать в контексте огромных усилий, которые Советский Союз и все демократические народы Европы предпринимают в союзе друг с другом, чтобы разбить тех представителей пятой колонны, которые капитулируют перед фашизмом.

НИКОЛАЯ РОМАНОВА, царя всея Руси, нет уже двадцать два года. Гниющие руины системы, носившей его имя, были сметены с лица земли прошлым воскресным утром, когда Советская Красная Армия начала наступление на своей шестисотмильной границе. Наследие царизма рухнуло. Но грохот его окончательного падения был слышен во всех посольствах, гостиных, укрытых от бомб редакциях всего империалистического мира. Мало кто оплакивал Николая. Кто будет сегодня оплакивать горстку польских землевладельцев, которые отказались от всех претензий на лидерство над своим народом? Кто будет оплакивать десяток украинских эмигрантов, одурманенных опиумом реакционного национализма в то время, когда империи исчезают навсегда?

Русская интеллигенция, как старая, которой удалось выжить, так и дети нового времени, испытывает на себе все недостатки, которые изобретают догматизм и зависть. Но, несмотря на это, они избегают главных изъянов, которые поражают интеллигенцию, — бездеятельности и самодовольства. Последнее и самое ценное, что у них есть, — это их страна. Они избежали безнадежной участи эмигрантов. В Москве я познакомился с одной дамой, пред представительницей старинной русской семьи, которая недавно вышла замуж за иностранца и, получив его гражданство, смогла выехать из России и навестить старых друзей в Париже и Риге. Дама сильно пострадала от большевиков — особенно в последние два или три года, но заверила меня, что после того, как испытала психологический бурбонизм (Психологический феномен, слепое отвращение к изменениям, происходит от имени династии французских королей, которые, согласно крылатому выражению, «ничего не забыли и ничему не научились» после их реставрации), с помощью которого ее старые друзья поддерживают свои вялые надежды на реставрацию, ей было приятно думать, что она всё еще живет среди страхов и неудобств Красной Москвы. Поскольку она была патриоткой, они в конце концов сочли ее предательницей. Именно патриотизм, прежде всего, укрепляет веру образованных русских в то, что жить по-прежнему сто́ит.

Мы собрали все картины, над которыми работал Шнитке: документальные, мультипликационные, телевизионные фильмы и спектакли. Где-то около шести десятков — их было необходимо посмотреть, выделив и каталогизировав все фрагменты, где звучала музыка: в общей сложности несколько сотен номеров. Дальше — длинный список, то, что следовало бы отсоединить от кадра и соединить с вечностью. Дальше бесконечное слушание, определение короткого списка, поиск прав и наличие исходных фонограмм во всевозможных архивах. Далее — с потерями — первая концептуальная сборка, многократная смена концепций, три десятка версий за три года. Последняя — в мае 2021 года. Победила самая простая, что была изначально, — близкая к хронологии, она расставила все по местам.

Поток людей катился мимо, и ни один человек не остался со мной хотя бы на несколько лет. Люди мелькали, быстро уходили, и я знал, что вряд ли встречу их еще раз. И, очевидно, в виде утешения мне приходили на память слова Лермонтова про «жар души, растраченный в пустыне». Перед отъездом я обошел все любимые московские места. Из Ноевского сада я смотрел на Кремль. Над ним быстро опускалась гроза. Купола соборов тлели темным пламенем, предгрозовой ветер раздувал красные флаги, желтый облачный вал озарялся изнутри проблесками молний. Внезапно, вырвавшись из тесного города, прокатился над головой гром. Ливень зашумел в деревьях. Я спрятался в пустой оранжерее. На полке стоял единственный вазон цветущей пеларгонии, покрытой болезненным румянцем. Я потрогал этот забытый или нарочно оставленный здесь цветок. Он тянулся всеми листочками и венчиками к озону, к благодатным струям дождя, что лились на другие цветы-счастливцы, выставленные наружу. Я вынес цветок под дождь. Он затрепетал под ударами дождевых капель. Казалось, он оживал на глазах. Он был для меня частицей моей любви к России, этот цветок. Воспоминание о нем вязалось с моими последними днями в Москве. Я уезжал в неизвестность, не подозревая, конечно, что вернусь только через пять лет и меня ждет жизнь, настолько похожая на выдумку, что я даже буду побаиваться писать о ней.