Будь сложнее

Уже прочитал «Ловлю форели в Америке» и дочитываю «Лужайкину месть» Ричарда Бротигана, американского поэта и прозаика, и могу сказать, что ничего подобного мне читать прежде не доводилось, самое близкое по духу - проза Хармса и Харуки Мураками. Бротиган - большой ребёнок, враль и фантазёр, вся его жизнь была невпопад (хотя это ещё как посмотреть), о чём недвусмысленно сообщает заглавие Фаины Гуревич к его книге на русском - «Ричард Бротиган - человек, который в этом мире не дома». Он всегда между, его называют последним из Битников, хотя он не был йо-йо, лишь приехал в Сан-Франциско, который стал его убежищем и космодромом для полупереезда в Японию. Битников уже не было, а с хиппи он был постольку поскольку, всегда оставаясь собой и в себе. Алкоголик, самоубийца, наследник Марка Твена и Хемингуэя, учитель Мураками, Эрленда Лу, Воннегут и Аксёнов признавали его влияние на своё творчество. Но это всё хоть и интересно, но лучше Гуревич я об этом не напишу, прочитайте сами. А важно вот что: его невероятная образность, метафоры на грани языка, его текст задаёт собственные законы физики, которым тут же подчиняешься, окунаясь в слова, которые, оказывается, можно использовать и так. Наверное, это потому, что он - поэт. «Я всегда любил писать стихи, но это требует времени, как долгое ухаживание, которое приведёт к счастливому браку, потому что нужно сначала как следует узнать друг друга. Я писал стихи семь лет для того, чтобы научиться составлять слова в предложения, но на самом деле я всегда хотел сочинять романы и понимал, что не смогу этого делать, пока не научусь составлять слова. Поэзия была для меня в то время любовницей, а не женой», писал он в 1971 году. Но вышло так, что счастливо женившись на романе (11 романов, 1964-1982), он никогда не бросал любовницу, которая вплеталась в ткань его книг, преобразуя язык, заставляя его петь, звучать так, как проза петь не может и не должна. Любовный треугольник Бротигана - вот, возможно, причина его образности, причина того, что я третий день не могу оторвать себя от чтения и перечитывания этих столь сложно, невероятно простых строк. «Бесполезно пересказывать его книги, и меньше всего хочется называть их романами. Поэтическая проза, антироманы, нероманы, проза, написанная по законам поэзии… Дело дошло до того, что критики заговорили об особом жанре, предлагая называть его книги «бротиганами»… Прозу и стихи Ричарда Бротигана объединяет мягкий марк-твеновский юмор, пристальное внимание к деталям, вывернутая наизнанку логика, особый взгляд на мир, позволивший говорить о присущем только ему «чувстве искажения»…»

Вот как должна выглядеть нормальная книга, по мнению Чарльза Бэйти, занимавшего пост главного печатника при Оксфордском университете в 1946-58 годах: "Шрифт должен легко читаться, быть ярким и хорошо располагаться на странице; бумага должна быть матовой, хорошего цвета, не раздражающей глаз и приятной на ощупь; страницы - надёжно сброшюрованы и переплетены, а также снабжены соответст­вующим названием книги. Всё вместе не должно быть обременительным, тяжелым по весу; книга должна легко открываться, без треска и хруста, и открытая лежать совершенно ровно, спокойно, "по-джентльменски" отвечая всем требованиям, а когда мы погрузимся в чтение, она должна совершенно исчезнуть из нашего сознания, оставив нас наедине с автором". Также книга должна иметь широкие поля - для пометок по прочтении. (Из статьи в русскоязычном журнале "Англия" от 1979 года, посвящённой 500-летию издательства Оксфордского университета. Специально посмотрел на несколько современных книг. Шрифт кажется не чёрным, а тёмно-серым, о качестве бумаги и говорить нечего, и почти все трещат. И у большинства книг при открытии страницы ровно не лежат. Эпоха массового продукта испортила и качество книг)

Сергей Довлатов – главный любимец ироников всех мастей, всех этих «ггг», «ахаха», с претензией на оригинальность. Мол, «а нам все равно, мы на все найдем шуточку». Это – самая печальная участь для писателя, но, я думаю, что Довлатов, как и Чехов – о том, как на империю опускается осень, и там, где раньше стол был яств, еще не гроб, но уже тишина. Ирония, особенно – глупая и неуместная ирония – это, конечно, щит, как бы защищающий человека от мира: тебе плохо, а ты шутишь, и вроде как ничего. Но Довлатов, как и Чехов – это не о щите, это о предельном обнажении: доспехи сброшены, костылей нет, и вот Лазарь встает и уходит навстречу осени. Империя стоит, но осыпается, радоваться тут нечему, а жить нужно. Как? Довлатов дает три ответа. Во-первых, не мечтать, потому что все мечты воплотятся, и мало никому не покажется. Во-вторых, не прятаться, потому что прятаться некуда. И, наконец, в-третьих, ничего не бояться, даже если очень страшно, потому что настоящего ужаса мы все равно не в состоянии даже предположить. Ирония – это просто метод описания трех правил, без них она не работает. «— До Нового года еще шесть часов, — отметил замполит, — а вы уже пьяные, как свиньи. — Жизнь, товарищ лейтенант, обгоняет мечту, — сказал Фидель».

Вышедшая во Франции книга "Читать в пасти волка" снабжена подзаголовком "Эссе о зоне, нуждающейся в защите. Эссе о литературе". Ее автор – профессор Сорбонны Элен Мерлен-Кажман не перестает убеждать читателя: "Бога ради, оставьте глупую дихотомию: "литература и жизнь", ибо литература это и есть сама жизнь". Точно так же, как "природа не терпит пустоты", литературный стиль не терпит простоты, простоты в смысле примитивной упрощенности. В литературном произведении есть текст, подтекст, метафоры, сложный узор, требующий пристального взгляда, зачастую усилия, к которому не готовы, часто неспособны очень многие пожиратели банального чтива. Элен Мерлен-Кажман приводит неожиданную в данном контексте выдержку, связанную опять же с мореплаванием. Речь идет о книге Марко Поло "Невидимые города", входящей в итоговый труд венецианского первооткрывателя – "Книгу о разнообразии мира". Речь идет о диалоге путешественника с Великим Ханом. "Ведь не исключено, – говорит Великий Хан, – что в момент, когда настанет черед каждого из нас пришвартоваться к последнему причалу, означающему конец пути, мы окажемся в адском городе, и что, спрашивается, велите делать тогда?" Вот ответ собеседника Великого Хана, назовем его Марко Поло: Ад живущих находится не в каком-то отдаленном будущем. Если ад этот вообще существует, то он уже здесь, с нами, и мы все вместе своими руками строим этот ад вокруг себя. Есть две возможности не слишком страдать в этом аду, и первая из них вполне доступна большинству людей, а именно: принять этот ад, сделаться частью адской реальности, причем настолько, что ты его вообще перестаешь замечать. Вторая возможность жизни в аду связана с риском и требует внимания, требует усилия, причем усилия непрестанного, направленного на одну цель, а именно: научиться различать, кто и что в этом аду не является частью ада, сделать так, чтобы не адская реальность длилась во времени, отвести место для этой не адской реальности в своей собственной жизни. http://www.svoboda.org/a/27911190.html

Анна Наринская написала о «Зимней дороге» Леонида Юзефовича небольшой, но важный текст в «Коммерсанте». «Сама идея „непримыкания“, то есть возможности только твоих, отдельных мнений и правил, которые нельзя уложить в общий пакет с разделяемыми большинством или просто какой-то группой,— чуть ли не основное, чего мы практически лишены сегодня. Течение политической и общественной жизни и, главное, метод понимания друг друга, который стал преобладающим, как будто насильно упаковывают нас в группы „по убеждениям“, и в итоге наши мысли трактуются самым упрощённым из возможных образов. На этом фоне то, что Леонид Юзефович рассматривает своих героев в контексте эпохи, но вне общих представлений о том, что такое они „типически“ и „вообще“,— вещь не только волнующе редкая, но и подающая надежду. Что навык такого взгляда не утрачен». Вообще очень здорово, что Наринская стала настоящим евангелистом диалога ради диалога, а не ради убеждения собеседника (=соперника) в правильности своей непримиримой позиции. На этой идее фактически построен её сборник текстов «Не зяблик», из этой идеи вырастает много других более частных коммуникативных сюжетов. И в контексте этой идеи Леонид Юзефович — вообще, по-моему, один из важнейших писателей нашего времени. http://kommersant.ru/doc/3053138

Историк Гумилёв и фантаст Сергей Снегов познакомились в Норильлаге. В лагерях вообще обитало много интересных людей: в кругу норильского общения Гумилёва и Снегова были поэт Михаил Дорошин и астрофизик Николай Козырев: обвинительное заключении последнего украшали пункты «во время драки заявил, что «бытие не всегда определяет сознание» и «не согласен с высказыванием Энгельса о том, что «Ньютон — индуктивный осёл». Так вот, к 1939 Гумилёв со Снеговым основательно изучили лагерный язык и свободно на нём разговаривали. А Гумилёв даже читал заключённым лекции по истории. Сохранился фрагмент «Истории отпадения Нидерландов от испанского владычества» (в скобках — дополнения Снегова). Поразительный пример хорошего научпопа: сложная тема, раскрытая на понятном народу языке. «В 1565 году по всей Голландии пошла параша, что папа — антихрист. Голландцы стали шипеть на папу и раскурочивать монастыри. Римская курия, обиженная на пахана, подначила испанское правительство. Испанцы стали качать права — нахально тащили голландцев на исповедь (совали за святых чурки с глазами). Отказников сажали в кандей на трёхсотку, отрицаловку пускали налево. По всей стране пошли шмоны и стук, спешно стряпали липу. (Гадильники ломились от случайной хевры. В проповедях свистели об аде и рае, в домах стоял жуткий звон). Граф Эгмонт на пару с графом Горном попали в непонятное. Их по запарке замели, пришили дело и дали вышку…» Гумилёв вышел в 1943, застал конец войны и заслужил две медали, потом сел ещё раз, откинулся уже при Хрущёве, и до самой старости с равным умением говорил и на языке академиков, и на блатной фене. http://www.akhmatova.org/bio/humor05.htm

Небольшая статья профессора истории из Нью-Йоркского университета Эрики Роблс-Андерсон (https://tjournal.ru/p/apple-cult) раскрывает большую и актуальную тему – как современные торговые центры превращаются в храмы новой потребительской цивилизации. Как христианская религия породила храм, как сублимацию всего самого характерного, что есть в христианской цивилизации (иконопись, музыку, архитектуру, литературу, культуру света и запахов, мистериальность), так и современная религия потребления породила сублимацию – торговый центр. Торговый центр удовлетворяет потребности – и тут же их создает. Точно так же, как и храм, он объединяет в себе все эманации современной потребительской цивилизации – под одной крышей собраны разнообразнейшие магазины, кафе, рестораны, кинотеатры, детские площадки, фитнес-клубы, гаражи, офисы. В христианском храме (и христианской культуре) процесс не менее важен, чем цель. Путь приближения к Богу (процесс) становится не менее важным, чем цель - единство с Богом, единства, которого чрезвычайно трудно достичь. В торговых центрах происходит то же самое. В потребительском обществе технологии и формы предложения товара (процесс) не менее важны чем сам товар, его качество и свойства (цель). Данное открытие спровоцировало разработку технологий трансформации процесса приобретения товара в особый вид деятельности, когда начинают торговать не только товаром, но и эмоциями, удовольствиями, переживаемыми человеком в процессе поиска того, что нужно. При этом человека так долго и изощренно вводят в процесс поиска и приобретения товара, что нередко само его приобретение теряется на фоне процедур, через которые приходилось проходить, прежде чем приобрести то, что понравилось. Можно также вспомнить, что люди раньше ходили в храмы по воскресеньям, так же как и сейчас по воскресеньям потребители наполняют торговые центры, где проводят многие часы. В торговом центре происходит ритуал экзорцизма: человек изгоняет из себя неуверенность, неопределенность, тревогу. Есть даже географический нюанс: если раньше в оживленных городских точках высились церкви, то теперь там торговые центры - они стоят примерно там, где в XVI веке построили бы храм. Эрика Роблс-Андерсон, рассматривая, как устроен офис «Apple» в Сохо, отмечает много конкретных параллелей с христианским храмом. Apple Store в Сохо имеет «гигантские тяжёлые двери у главного входа, в которых нет никакого смысла, но их задача создать чувство важности места. Само внутреннее пространство магазина хорошо освещено и заставляет человека почувствовать себя маленьким и ощутить, будто он входит на священную территорию. Ступеньки на входе намеренно сделаны высокими, чтобы гости магазина ненадолго задержались внизу, ощутив масштаб. При этом все стенды с техникой расположены так, чтобы знакомство с ней почти никогда не было индивидуальным опытом: когда человек берёт в руки подержать iPhone, в его поле зрения обязательно оказывается ещё несколько человек, которые занимаются тем же самым. Вы всегда видите других людей, которые видят других людей. Даже когда вы общаетесь с консультантом, создающим индивидуальный подход, вы находитесь в какофонии единомыслия. Стойка информации Genius Bar в Apple Store в Сохо находится в затемнённой части магазина, которая контрастирует со всем остальным убранством. По мнению, профессора это создаёт у потенциальных покупателей чувство уюта и доверия к «консультантам-священникам». Кроме того, сотрудники магазина на тёмном фоне внешне напоминают выступающего на сцене Стива Джобса. Создаётся иллюзия передачи сакрального знания от кумира. По словам, Роблс-Андерсон "в разных магазинах приёмы Apple могут отличаться, однако концепция религиозного храма сохраняется в каждом из них. Таким образом Apple создаёт иллюзию, что продаёт не технику, а связь с чем-то большим».

На прошлой неделе посмотрел документальный фильм Андрея Лошака «Путешествие из Петербурга в Москву. Особый путь». Журналист повторил маршрут исторического путешествия Александра Николаевича Радищева, желая увидеть, что изменилось и изменилось ли с 1790 года. Ответ - конечно изменилось, но изменилась внешняя сторона жизни, не радикально и не везде. А изменилась ли внутренняя её сторона, качество жизни людей, зажатых между двух главных городов? На этот вопрос у меня нет ответа даже после просмотра шести серий фильма. Многие скажут, что в жизни и так много чернухи, зачем такое снимать, зачем такое смотреть, и будут в чём-то правы, в чём-то своём. Я же стараюсь создать вокруг себя такую жизнь, такое пространство, окружать себя такими людьми, чтобы любое выпадение из нормы казалось шоком, варварством, чтобы било наотмашь, отрезвляя, показывая, как хрупок этот мир комфорта и разума, как надо его беречь. Такие фильмы - прививка от лени, глупости и нытья, от безразличия и апатии. Конечно, это фильм, а не трансляция в перископе, конечно, всегда присутствует рука и мысль автора, собирающего паззл смыслов в единое полотно картины, конечно, есть посыл, конечно, «Дождь», конечно, либералы… Но посмотрите, в чём живут люди, посмотрите, чем они живут, осознайте осмысленность своей жизни или бессмысленность их. А чудище всё так же обло, озорно, стозевно и лаяй. Какой-то вопль получается, закругляюсь. Посмотрите и подумайте, это лучше, чем сидеть в фейсбуке перед сном. https://www.youtube.com/watch?v=XAnrhhd8qxg

Прочитал "Пять эссе на темы этики" Умберто Эко. Тексты - выступления Эко на конференциях и заседаниях, все объединены идеей этики, то есть в них говорится о том, что делать хорошо, а что дурно. Я не буду раскрывать содержания, не буду обсуждать или оценивать, подобное чтение - это всегда разговор с собой через фигуру автора, и если он достаточно хорош, мы можем достучаться до себя. 1. "Когда на сцену приходит другой" - один эпизод из четырёх в эпистолярной серии, организованной журналом "Либерал в 1996 году. Переписка ведётся между Эко и кардиналом Карло Марией Мартини. 2. "Осмысляя войну" - опубликовано в газете "Ла ривиста дей либри" в 1991 году, рефлексия Эко по поводу происходящей в то время войны в Персидском заливе. 3. "Вечный фашизм" - доклад на симпозиуме Колумбийского универститета, прочитан в 1995 году, в юбилей освобождения Европы. Прошло более 20 лет, а он по-прежнему актуален, по-моему, сейчас актуальнее, чем тогда. 4. "О прессе" - доклад на семинаре в верхней палате итальянского парламента, 1995 год. Тут, по-моему, ничего не меняется, ни в одной стране. 5. "Миграции, терпимость и нестерпимое" - вступительное слово на Международном форуме по толерантности в Париже, 1997 год. Европа тогда столкнулось с потоком беженцев с Балкан, что вызвало шоковый эффект. Эко планомерно и хладнокровно препарирует эту политическую проблему и переводит её в плоскость этики. Как и третье эссе, его параллельность современности повышает актуальность до предела. Как жить в эпоху переезда. Читая Эко, понимаешь, как важно иметь взрослого учителя рядом с собой. Мы вырастаем, заканчиваем школы и университеты, и лишаемся возможности задавать вопросы. Окей, гугл не работает. К папе с мамой уже не подойдёшь, как в детстве, с уверенностью, что получишь правильный ответ, телевизор лучше вообще не включать. А тут - глоток мудрости, разума, ни за что не агитирующего, но борющегося с задачей, стоящей перед ним. Чувствуешь, что автор, когда писал это, не знал, что он напишет, думал в процессе, переписывал, спорил с собой, выстраивал звенья тезисов в цепь, самое главное - этот разум сомневается. Мне кажется, мы сейчас живём в эпоху такой турбулентности, что любые сомнения могут выбить и без того зыбкую почву оснований существования из под ног. Но если существующие концепции и методы не работают, остаётся, для преодоления турбулентности, поставить их под сомнение, задать вопрос, в первую очередь себе: а кто я? А почему я так решил? А зачем это? Можно ли с этим что-то сделать? И, находя ответ за ответом, вымащивая плитками рассудка пустоту под ногами, преодолевать это постоянное внутреннее противоречие и раздрай. Для этого и нужны учителя, которые помогают, напоминают о том, что за пределами наших мирков есть один большой общий мир, который аккумулирует наши маленькие проблемки в огромный ком неразрешимых глобальных противоречий. Ну а если мы в России не любим и не видим пророков в своем отечестве (во все времена), давайте хоть Эко читать.

"Итнеллигенты не могут бороться против дикарской нетерпимости, потому что пред лицом чистой животности без мыслей мысль оказывается безоружной. Однако, когда они начинают бороться против нетерпимости теоретической, бывает уже слишком поздно, потому что, если нетерпимость оформилась в доктрину, значит, бороться с ней опоздали, а те, кто должен был бы бороться, становятся самыми первыми жертвами. И всё же именно тут наша работа. Приучать к терпимости людей взрослых, которые стреляют друг в друга по этническим и религиозным причинам, - только терять время. Время упущено. Это значит, что с дикарской нетерпимостью надо бороться у самых её основ, неуклонными усилиями воспитания, начиная с самого нежного детства, прежде, чем она отольётся в некую книгу и прежде чем она превратится в поведенческую корку, непробиваемо толстую и твёрдую". Умберто Эко, "Миграции, терпимость и нестерпимое", 1997

"Иррационализм крепко связан с культом действия ради действия. Действование прекрасно само по себе и поэтому осуществляемо вне и без рефлексии. Думание - немужественное дело. Культура видится с подозрением, будучи потенциальной носительницей критического отношения. Тут всё: и высказывание Геббельса "Когда я слышу слово "культура", я хватаюсь за пистолет", и милые общие места насчёт интеллектуальных размазней, яйцеголовых интеллигентов, радикал-снобизма и университетов - рассадников коммунистической заразы. Подозрительность по отношению к интеллектуальному миру всегда сигнализирует присутствие ур-фашизма (вечного). Официальные фашистские мыслители в основном занимались тем, что обвиняли современную им культуру и либеральную интеллигенцию в отходе от вековечных ценностей. Умберто Эко, "Вечный фашизм", 1995

Суть лингвистической задачи сводилась к следующему: существуют ли «семантические универсалии», то есть элементарные понятия, общие для всего человеческого рода и находящие выражение на любом языке. Проблема эта не так уж легкоразрешима, если учесть, что во многих культурах отсутствуют понятия, кажущиеся нам очевидными: скажем, понятие субстанции, наделенной качествами (например, в выражении «яблоко – красное»), или понятие идентичности (а = а). Однако в результате раздумий я заключил, что безусловно имеются понятия общие для всех культур и что все они относятся к положению нашего тела в пространстве. Мы прямоходячие животные, поэтому нам затруднительно долго пребывать вниз головой и поэтому у всех нас общее представление о верхе и о низе, причем первое, как правило, предпочитается второму. Точно так же всем людям свойственно понятие о правом и левом, о покое или ходьбе, о стоянии или лежании, о ползании и прыганий, о бодрствовании и сне. Поскольку мы снабжены конечностями, всем нам известно, что такое ударять о прочный материал, вторгаться в мягкую или в жидкую среду, крошить, барабанить, колотить, пинать и даже, наверное, плясать. Этот список можно продолжать долго, в него войдут понятия, связанные с видением, слышанием, едой и питьем, заглатыванием и извержением. И безусловно, любому человеку присущи такие представления, как познание, память, желание, страх, грусть или облегчение, радость или печаль, а также представление о том, какими звуками отображаются все эти чувства. Далее (и тут мы уже вступаем в область права), всем знакомы универсальные концепции принуждения: всем нам нежелательно, когда препятствуют в процессах речи, зрения, слуха, сна, заглатывания либо извержения, не дают идти куда хочется; мы страдаем, если нас связывают или принуждают к изоляции, если нас избивают, ранят или убивают, подвергают пыткам физическим и психологическим, которые ограничивают или уничтожают способность соображать. Учтите, что пока я выводил на сцену только некоего звероподобного и одинокого Адама, не ведающего, что есть сексуальное единение, радость диалога, любовь к детям, горе из-за утраты любимого человека; но даже и на этом этапе нам (если не ему/ей) эта семантика дает основания для этики; мы в первую очередь обязаны уважать права телесности другого существа, и, в частности, право говорить и право мыслить. Если бы все нам подобные уважали эти «телесные права», история не знала бы таких явлений, как избиение младенцев, скармливание христиан львам, Варфоломеевская ночь, сожжение еретиков, концлагеря, цензура, работа детей в шахте, массовые изнасилования в Боснии. Там же.

"...только не беспокойтесь из-за того, что говорят, будто выражаемся мы сложно; вероятно, те, кто говорит это, приучены думать чересчур просто по вине средств массовой информации с их "откровениями", по определению предсказуемыми. Пусть же привыкают мыслить более сложно, ибо не просто ни тайное, ни явное". Умберто Эко, ответное письмо кардиналу Карло Мария Мартини, 1996

Минутка рекламы. Меня зовут Владислав, я набираю читателей в группы Школы Великих Книг. Школа - это сообщество людей, читающих определённые книги и разделяющих неопределённые ценности. Пространство школы создаёт список книг, которые мы читаем и обсуждаем в группах. Книги было решено называть великими из-за содержащихся в них идей, влияющих на развитие человека и общества. Каждая книга - первоисточник той или иной идеи. Один раз в неделю мы встречаемся в уютных кафе Москвы, группы состоят из 6-8 человек. 4 встречи на книгу, 1 книга в месяц. Среди авторов - Берн, Пропп, Лоренц, Адлер, Пятигорский, Мамардашвили, Мамфорд, Докинз, Маклюэн, Платон, Гомер, Вергилий, Юнг и многие другие. Я - навигатор и Волшебный помощник в разборе этих книг, помогаю вытаскивать смыслы из книг и использовать их в повседневной жизни, моделирую беседу и делаю наши встречи интересными (на самом деле нет, интересными их делают читатели-герои). Инвестиции - 3000 рублей в месяц. Сейчас идёт набор групп в Москве, пишите личные сообщения, расскажу конкретику. @vvtimkin