Рядовой Губарев

Пиздец по трупам сейчас полный, да и без трупов, я могу заснять как-нибудь украдкой дорогу по которой мы заводим людей, там пиздец. Недавно за косяк заводили писаря замполита на боевую позицию, он сел и начал плакать из-за количества трупов. Активность с каждым днём всё больше и больше. Трупы и раненых хуй знает уже как вытаскивать группам эвакуации... Но я ваще в ахуях с последнего. Ну типа наш верховный: мы вьебем по пидарам так, что они ахуеют. Итог: горят машины под Селидово, просто не могут заехать в Селидово, горят Уралы на дкаде, дроны летают по Донецку и ищут военных. А мы просто ебанные терпилы. Я видел в Селидово как залетает крыло, с него отделяется фпвшки и в этот момент наша фпвшка догоняет его в жопу. Война с каждым полугодием становится все хуже и хуже.

Вечером 22 июня я ехал на дачу. Тем временем я миновал Серпухов и подъехал к повороту на Тарусу. Здесь на пригорке стоит танк Т-34: рубеж обороны 49-й армии, в январе 1942-го отсюда началось контрнаступление. Я повернул налево и в медленном потоке машин двинулся вдоль Оки…  Ах, какие здесь заливные луга, какой простор! Каждый раз, когда я вижу это окское раздолье, я открываю окно и жадно вдыхаю, кусаю ветер, повторяя про себя: «Ну вот, наконец-то дома».  И тогда я открыл окно и нажал на газ: сколько можно тащиться, как черепаха?! Я пошел на обгон, но тут увидел сплошную. Вернулся в строй, и сзади заплескалась мигалка. Становлюсь на обочине, отдаю права, пересаживаюсь в патрульную машину. Мне сообщают:  — Пересечение сплошной влечет лишенье прав от четырех месяцев. Говорю:  — Лишайте.  — А что так сразу?  — А как иначе?  — Ну, вы б поговорили с нами, рассказали, где работаете, кем… Машина-то у вас не дешевая, новая. Небось, хорошо бегает?  — Вам какое дело?  — Ну, интересно…  — Оформляйте.  — А вы не хотите объясниться? — Хочу, — ответил я. Но внезапно вспомнив танк Т-34, его израненную башню, разорванный ствол, резко добавил: — Но не в этот день.  Минут через пятнадцать, подписав протокол, я снова летел вдоль окских лугов, вдыхал полной грудью настоянный за день травный воздух…  Скоро, скоро Новый год, выйдет срок лишенья, пройдут праздники, и я перестану быть пешеходом, настанет весна, начало лета, и однажды я сяду за руль, чтобы часа через три выйти на берег реки, текущей уже не одно тысячелетье. Я всмотрюсь вдаль — в исчезающую излучину реки: толща воздуха над ней еще будет полна тихого рассеянного света. Я поднимусь в лес, к Верховенским болотам, а за ними — к водоразделу, откуда берут начало лесные речки, бешеные в половодье и сухие в июле. За века они прорезали к Оке овраги. В них страшно и долго, долго спускаться. Дно одной такой речки устлано плоскими замшелыми камнями с перистыми отпечатками моллюсков, хвоща; небо едва брезжит, как со дна колодца, и камни стучат, стучат под ногами, как кастаньеты. Древняя река, не замечающая человека, ее притоки, не ведающие ничего о речи, внушают мне мужество, так необходимое перед лицом беспощадной вечности.

Вечером 19 августа 2011 года я ехал на дачу и с гневом думал: двадцать лет прошло с того дня, когда я — двадцатилетний — стоял в толпе на Лубянской площади и, глядя на то, как подъемный кран снимает статую Дзержинского с постамента, держал в руке тонкий ятаган красного стекла — осколок вывески «КГБ СССР», подобранный на крыльце самого страшного здания в стране… И ничего, ничего, ничего с тех пор не изменилось. Будущее не наступило, люди не стали прекрасней, добрей, умней, честней, милосердней, и великая русская литература, убитая советской литературой, так и не воскресла… Тем временем я миновал Серпухов и подъехал к повороту на Тарусу. Здесь на пригорке стоит танк Т-34: рубеж обороны 49-й армии, в январе 1942-го отсюда началось контрнаступление. Я повернул налево и в медленном потоке машин двинулся вдоль Оки… Ах, какие здесь заливные луга, какой простор! Всякий раз, когда мой взор разлетается в этом приволье, после удушающе апоплексической Москвы, после ее пробок и человеконенавистничества… Каждый раз, когда я вижу это окское раздолье, я открываю окно и жадно вдыхаю, кусаю ветер, повторяя про себя: «Ну вот, наконец-то дома».