Долгинова & Пищикова

Е.Д. Вчера случилось «Убийство на улице Морг» в садовом товариществе: макака убила бабушку владелицы. Не больше 15 кг в твари — но вот рассвирепела, от жары и тесноты, что ли. Нелегальный питомничек в Адыгее, участок шесть соток, десять приматов в вольере. Обезьяньи нападения, похоже, выделят скоро в отдельную категорию. Года три назад в сад космонавта Рюмина вырвалась обезьянка, узница домашнего зоопарка адвоката Розенблюма, и серьезно так погрызла гостившую там девочку двух лет, беженку из Луганска (выжила, слава Богу). У владельца крымского парка «Тайган» Зубкова — русского Джо Экзотика — тоже была макака, звалась Джоном. Зубков, согласно маркетинговой легенде, излечил Джона от водочного алкоголизма, обретённого в ялтинском кабаке «Учан-Су» (где тот будто играл на пианинах) и приучил к интеллигентному пивному пьянству. И макака, и шимпанзе Чарлик (курил, метко плевался, носил помаранчевый галстук в поддержку Юща) изрядно мяли и жевали нашего Тайгер Кинга, что, впрочем, оказалось поглаживанием в сравнении громким прошлогодним нападением львов. (После операции неопалимая купина Зубков вернулся в бизнес и стал ещё неопалимее). Обезьяна, кажется мне, маркирует владельца (в родных осинах) как яркого, интересного проходимца и афериста. Страусы и альпаки — почтенный животноводческий бизнес, рептилии там и диковинные птицы — утеха фриков-эксцентриков, а вот где приматы — там уже погулял в биографии Уголовный кодекс («…две обезьяны, бочки злата, да груз богатый шоколата»). Теория зыбкая, да, но, возможно, не совсем пустая.

Е.Д. Где-то происходит красивая жизнь, сияют огни большого города (эх, не для меня Дон разольется). Но «мужлану»-то за что звездочку выдали? Новая обсценность, выдающееся неприличие?

Продажи требуют жертв: китайские офисные сотрудники начали утро с «танца хватания денег» — легендарной корпоративной зарядки на прибыль © Е.П. Да какие жертвы? Зажигательный танец, и знаете, в коллективно принятой игре много явной и тайной пользы: и в совместном стеснении, и в неожиданной радости общего дурачества, и в совместности, которая всегда бьет уместность. Ритуалы принятия в любую закрытую группу испокон века были стыдными. А как в молодой «Пятерочке» пели корпоративный гимн! Слезы из глаз. Потом нам рассказывали, что, когда руководство поменялось и гимн отменили, были сотрудники, которые пели его в одиночку — что немного напоминает рассказ сентиментального Горького об осле, который потерял хозяина и утопился в Луаре. Одна из корпменеджеров призналась мне, что так была потрясена бодрящим воздействием гимна на атмосферу торговых точек, что ввела и дома нечто подобное — и укрепила, как ей кажется, благополучие всех членов фамилии. С утра домочадцы брались за руки и кричали: «Наша семья крепче всех в мире! Мы живем в самой чистой квартире! Мы любим друг друга всегда, не дотянется до нас беда!». Глядя на мою скептическую, несмотря на профгримасу преувеличенно радостного интереса, рожу, дама сказала: «Не верите. Никто не верит, пока не попробует». Так что у нас с действенностью? Танец маленьких клерков прекрасен, и безусловно меняет самих маленьких клерков, но деньги-то притягивает? У нас же есть и свои денежные ритуалы, можем вспомнить. Самый свежий, всеобщий, городской — кофе с корицей по четвергам. Пьют девушки, офисный народ, самозанятые, да вся молодая Москва. А вот еще несколько — помню, собирала для Павла Лобкова, когда он дождевал. Торговые ритуалы такие старые, что уже почти негде применить. Все эти поглаживания купюр, обмахивание ими товара, присловья на первого покупателя, сахарные дорожки на порог. Великий ритейл! Два тысячелетия опыта уходят в пыль. Вот риэлтерские ритуалы десять лет назад были свежи и все крутились вокруг того, что продаваемую квартиру нужно обоссать или иным способом переподчинить. Все же мы люди не про деньги, а про власть. У чиновников есть несколько забавных кунштюков на долголетие в профессии, успешное кормление, и, опять же, на защиту от интриг друзей и соратников. Обереги носят только так. А вот обратный ритуал, молитву от чиновничьего интереса, я приведу. Вдруг на пользу пойдет?

Щит мой Господень, Щит мой праведный, Будь всегда мне в помощи правильный. Ставь всем чиновникам на уста замок, А для меня будь святой оберег. Огораживаюсь, закрываюсь Тридевятью замками, Закрываюсь святыми ключами, Становлюсь я супротив царей И чиновников всех волостей. Припадаю я к сырой матушке-земле, Мать сыра земля, помоги мне, Отними вредоносные силы у моих врагов, Отними их силу у их злых языков. Пусть все мои враги онемеют, Яко каменные идолы столбенеют, Не смогут нанести мне вреда С этого раза, от этого часа и навсегда. Из туч серых отходит наземь вода, А от меня (имя) отойди беда. А кто вред мне восхочет учинить, Того заговор мой сумеет перебить. Иди, слово, в слово. Ступай, дело, в дело. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Да будет так.

Е.Д. Мне ИИ-музон пока не обломился, но вчера я и Роял Рашид оглы (sic!) слушали романс «Я все ещё его, безумная, люблю...» в исполнении сестер Лисициан; вышла я из машины, повторяя веселое слово «какография». Ну да, Жадовская-Перевлесский-какография, несложный ряд. Детей это слово приводит в безусловный восторг. Я иногда практикую какографические («корректурные») упражнения со своим 12- леткой — о, этот азарт уличения! счастье охотника! — особенно хороши для этого дела образцы из езыга падонкафф. Какографию в русской школе пытался внедрить в середине позапрошлого века филолог Петр Перевлесский, адепт Песталоцци. У него ещё много было идей: привлечения старославянского для изучения современного (ему) русского, изучение синтаксиса вместе с теорией стихосложения и др. Также он известен как главная любовь поэтессы Юлии Жадовской, преинтересной дамы, которую наши узколобые феминистки мало замечают, как и многих достойных женщин империи. Жадовская родилась (1824) без одной руки, на второй было три пальца. (Дефект обычно объясняют придурью папаши-моремана: он устроил в доме узкую и очень крутую флотскую лестницу, на которой слуга уронил кипящий самовар и умер от ожогов, а потом споткнулась и летала с высоты беременная супруга). Как это часто бывает с увечными детьми, девица выросла одаренной и высокоразвитой, и в 18 лет опубликовала стихотворение в «Москвитянине», впечатлившее Гоголя так, что он его переписал. Многое умела делать ногами, могла взять чашку со стола. Когда она попросила благословения на брак с домашним учителем словесности, выпускником Московского университета Перевлесским, папаша ответил, что с рязанским нищебродом, сыном дьячка родниться много чести. Незадачливого абеляра изгнали, что, по неизбежному ходу вещей, обусловило поэтическую активность Юлии. Папаша считал ее матримониально безнадежной, но, вот удивительно, в литературную карьеру верил — и стал вывозить в столицы, устраивал знакомства с Тургеневым, Некрасовым, Аксаковым. И вправду, все заверте: публикации, сборники, доброжелательная критика. Полина Виардо спела (на русском!) романс Даргомыжского «Я все ещё его, безумная, люблю». Через пятнадцать лет Перевлесский пришел на, так сказать, презентацию нового сборника Юлии. Он был уже профессором Александровского (экс-Царскосельского) лицея, выпустил несколько учебников; ученики обожали его; кроме того, его считали красавчиком. Мужик в зените — и что? Поболтали с натугой 15 минут, вечером она записала в дневнике: «Возможно, отец был прав». Классика. (Не только «мама была права», отцам тоже иногда обламывается.) В 38 лет вышла замуж за немца, домашнего доктора, вдовца с пятью детьми, — и доживала век в домашних трудах и хлопотах. Перевлесский же умер в 50, так и не женившись, от некого душевого расстройства. Сейчас он кажется значительнее, чем она. Его учебники мелькают в мутных, пятнистых репринтах, но изданий с комментариями современных методистов нет, а жаль; думаю, там можно было б нарыть на пользу народно-образовательному хозяйству не только какографию.

«Пейзаж. Степь.», Архип Куинджи Е.П. Таксист и официантка! Эмблематическая пара, главные люди города — особенно для журналиста, который отправлялся (еще не так и давно) исследовать родную страну. Все мы знали, что если какой репортажник на эмке драной и с одним стаканом врывается в город, то текст его будет обязательно украшен разговором с таксистом и образом официантки. Познание территории только так и начиналось. Однажды Свинаренко (чем больше времени проходит с его смерти, тем больше укрупняется его фигура — а так ведь бывает далеко не всегда, скорее наоборот), заявил громогласно в присутствии публики и свидетелей, что разрушит этот порочный круг, и развернет на все 40 градусов привычный репортерский паттерн. В следующем его тексте был разговор с таксисткой и сценка с участием официанта. В Москве, конечно, прошла эпоха разговоров с таксистами. Была, пылко развивалась, все мы помним: «В гараже два мерса, таксую на этой газонокосилке для удовольствия», «Нет, вот вы скажите, в чем Жириновский не прав?», и прочие распространенные темы извозного толка, но сейчас редко когда даже зачетных лет ретро-пацан заводит беседу: мне кажется, мы все надоели друг другу. А неместым водителям мы и вовсе не нужны, у них своя жизнь и музыка, помню только одного мальчика из Бишкека, который спросил меня: «Не дует, апа (старшая женщина, бабушка,тетя)?», и глядя на мое нерадостное лицо, быстро спросил: «А как называть... вас, ну, всех?». Я посоветовала любознательному неофиту использовать простое и великое слово «девушка», и ошибки никогда не случится. Он вынимал мне сумку из багажника, был май, шел снег, и я оглянувшись, увидела как у машины стоит маленький водитель с выпученными глазами, который пытался вместить в себя большой неласковый город, в котором сеет майская пороша, а бабы, вылезающие из такси в два приема, желают, чтобы их без всякого почтения называли девушками. Но — случается иногда и неожиданный праздник. Села я вчера в такси, и получила новое утешительное знание. Не о бензине, нет, тут что нового, тут все напрасно забытое, а о Есенине и еще кое о чем. Водитель, Сергей, являл собой тип средних лет эстета, из динамиков широко лилась песня. В ней был несказанный свет, ветхий шушун, потом пошел охваченный увяданьем некогда не бывший на Босфоре, потому что с севера, что ли. И пел неведомый голос вроде как хорошо, гремел, расширялся, поднимался, трогал... вот насчет троганья я и сломалась. — А поет молодой ИИ?, — спросила я у водителя. — Ну и что, что ИИ, — горячо ответил он, — а молодые пассажиры спрашивают, интересуются, некоторые вообще Есенина не знают, совсем стоеросовые, но берут ссылки. — Пропагандируете? — У меня еще Пушкин есть, «Лукоморье». Так красиво, на два голоса, а вместо припева такой шепот, как у Егора Крида, Лукомоооорье. Сильная штука. Я впервые слышала песенный корпус ИИ в обьеме 40 минут без перерыва. Это идеальная песня акына. Идеальная. Ровная как степь, над которой что там завывает, иногда тоненько, иногда густо, но без толку. В этой степи никогда не умирал ямщик, скажу я вам. Сила стиха уходит в никуда, а больше никакой другой силы у музыки молодого ИИ и нет. И знаете, я так обрадовалась! Увы тебе, пустопорожний, еще может, и поживем. Разберемся с нашими средневековыми бедами, а в электрическом будущем, может беды и нет? ИИ-то реально неодушевленный. Будут ездить беспилотные такси и слушать ИИ-Есенина, а рядом человечинка: жигуль, шансон, жизнь.

Фото: С. Шервинский, 1915. Лучница на балконе Дома Ростовых (усадьбы графа Соллогуба на Поварской). Е.Д. Прошёл гадкий слух, что мой любимейший Дом Ростовых на Поварской после реконструкции отдадут Novikov group (они давно уже пытались наложить лапу) — и теперь вся усадьба станет ресторанной. Грядет Великая Красота. Ведь и вправду непорядок был: в то время как во флигелях мерцали хрусталем, серебром, брюлами и ролексами Assunta madre и Mr. Lee (минимальный чек — десяточка) — главный дом (до прошлого года) был отдан каким-то пыльным писателишкам да архивным юношам-девушкам с литвечеров, ну и немножко детишкам, московской культурной голытьбе, в общем, — все было бесплатно, народно, катастрофически нерентабельно. Теперь, видимо, сложится пейзаж: слева китайщина, справа итальянщина, а по центру (под гербом Боде-Колычевых с девизом Deus Honor et Gloria) — московская старина, дней александровых прекрасное начало и «стол на восемьдесят кувертов в мраморной зале». Шикарно, как все на Руси.

Е.П. Три новости подряд — причудливых, и не то чтобы старомодных, но из другого времени. Розовый BMW, въхавший в столб — классическая девочкина мафынка из десятых годов. Бузова представила аудитории нарядные костыли Сваровски; за кадром голосом Гоблина нам сообщили, что в бою Оленька с этими гламурными костыликами будет ого-го. И, наконец, на крыше многоквартирного дома в Измайлово обнаружили очередной домик Карлсона, секретную виллу; первую, сколько помню, разоблачили году в тринадцатом, и был скандал, и в чем-то зависть разливалась: кто не мечтал о тайном домике? Тогда эти странные бунгало, которые, разумеется, возводятся на крышах по ининциативе застройщика, казались совершенно недоступными, необнаруживаемыми и безопасными. Теперь — ровно наоборот. Мне кажется, эти новости не случайны. Душная, но милая эпоха мафынок и стразиков уходит с концами и прощается с нами. Бросает нас на произвол судьбы.

илл.: Дементий Шмаринов Е.П. О, снимают новую версию «Джейн Эйр», и ее сыграет актриса из «Белого лотоса» Эйми Лу Вуд. Какая по счету это будет Джейн — и не сосчитать. Но мы только «за»: жив интерес к литературе «дочек священников» — и прекрасно. Я, конечно, вершиной считаю «Г и П», и еще «Мидлмарч» Джорджа Элиота (псевдоним Мери Эванс), но и «Джейн Эйр» — прекрасная, полезная вещь, даже со всеми своими драматическими излишествами. Это же очень здравые, честные, необходимые книги. Я, например, считаю, что многое в наших жизнях сложилось бы по-другому, если бы в нужное время вышла бы из переплета в мир русская незаурядная гувернантка. А знаете, какой образ из великой русской гуманистической частично рифмуется с образом Эйр? Сони из «Войны и мира». «— Знаешь что, — сказала Наташа, — вот ты много читала Евангелие; там есть одно место прямо о Соне. — Что? — с удивлением спросила графиня Марья. — «Имущему дастся, а у неимущего отнимется», помнишь? Она — неимущий: за что? не знаю; в ней нет, может быть, эгоизма, но у нее отнимется, и все отнялось. ...Она пустоцвет, знаешь, как на клубнике? Иногда мне ее жалко, а иногда я думаю, что она не чувствует этого, как чувствовали бы мы». Одно из самых безжалостных мест в романе: «не чувствует того, что чувствовали бы мы!». Акт интеллектуального геноцида. Глупее, проще, не так тонко чувствует? Что значит — в ней нет эгоизма? Соня находит удовольствие в жертвовании собою, она привыкла ценить себя именно за это. Кстати, Николай Ростов, в короткий период послевоенной бедности, приближается к Соне по знанию этого наслаждения: «Он ничего не желал, ни на что не надеялся; и в самой глубине души испытывал мрачное и строгое наслаждение в безропотном перенесении своего положения». Пустоцветная судьба всегда волнует. Чего не хватает, или — чего переизбыток? Ведь начинаешь с неприятным чувством понимать, что не хватает именно того, о чем с такой пошлостью проговаривает поп-психология — себялюбия, жадности к жизни. По нынешним меркам Соня все же не пустоцвет — ее любят. Ей был увлечен Николай, и в нее влюблен Долохов. Ею пренебрегают родные и свет, но посмотрите на ее роль — из-за нее начинает рушиться благосостояние Ростовых. Косвенным образом из-за нее окончательно обесценивается брак Пьера. Принятое ею решение отказать Долохову запускает довольно зловещие процессы. Соня своей верностью скорее рушит, чем создает. Создавать она начала бы, как раз оказавшись неверной. Если посмотреть вчуже — она идеальная героиня: самоотверженная, чистая, непреклонно преданная своей любви и семье, но в романе она своего рода пародия на идеальную женщину: верная невпопад и некстати, не умеющая принять любовь. Сегодня она сидела бы на тренинге по выработке в себе стервозности. Иной раз мне хотелось представить себе «Войну и мир», написанный от лица Сони. Хотя бы эпилог. Золушка, которую заставили отказаться от своего счастья, и принц одел туфельку на другую ногу — большую неуклюжую ногу княжны Марии, и счастлив. Мать Ростова как победившая мачеха. Тридцатилетняя Золушка старится приживалкой во дворце. Это же бездна, хоррор. А если Лев Николаевич ошибается, и Соня совсем не примирилась и не сжилась, как кошечка, с домом? И этот предполагаемый, от Сони, текст был бы протоколом чистой незамутненной ненависти? Но нет, не складывается. Если бы ненависть, Соня была бы более незаурядна, а она — аккуратная. С детства скрутила себя, смирила, и потом, действительно, простовата. Скорей всего, если воссоздать ее характер, как он задуман, мы получили бы вместо эпилога что-то вроде интервью Волочковой про свет, предназначение и миссию. Но как был бы полезен роман от имени Сони-жадины, Сони-умницы: честный текст, о том, как выходить с достоинством из положения зависимости. Мастер класс: что делать, если тебя считают низшим существом. Но не видать такого в ВРЛ, которая столь обращена к маленькому человеку. Обращена-то обращена, но маленький человек в отечественном тексте лицо страдательное — объект, а не субъект. Так что «Джейн Эйр» нам в помощь. Перечитать, или — по нынешнему времени — пересмотреть.

Е.Д. Деболонизация образования (отход от болонской модели) — богатое слово; как слышу, вспоминаю историю, рассказанную Н.К., покойной свекровью. В начале 70-х они завели Кафку, щенка болонки, и выпустили его на газон. Мимо шла баба с кошелками, остановилась и задумалась, что бы такое отскрежетать; это было непросто — Кафка, на удивление, в тот момент не гадил и даже не гавкал, просто катался умильнейшим клубком белой шерсти. И она сказала: «А по какому это праву вы своей собакой траву мнете?» (Фраза, понятно, стала домашней идиомой). Болонизация траву помяла изрядно, но воспрянет ли газон под другими собакевичами — вопрос. Откат коснется и школы, назревает деЕГЭизация, и вот наконец Мишустин произнес драгоценное: возврат к советской модели образования. Граждане приятно всколыхнулись, в этой-то теме каждый держит экспертизу, каждому есть что достать: медали, золотые клены, розовые розы, страх и ненависть, тебя с седыми прядками над нашими тетрадками. Но в понимании советской модели все более или менее сходятся: прощай сладкая жизнь, детишек станут мордовать непрофильными дисциплинами, трудовые практики — УПК и в совхоз на клубнику, восемь (или семь? уже не помню) очных экзаменов, в общем, ждут торжества обязаловки и нравица не нравица пей моя красавица. Предположу, что школу ожидают не пионерские речевки, но третья волна политехнизации (первые две - в 20х и 60х) — сближения с производством, академический вектор сменится на профессионально-трудовой (собственно, и нынешнее победное шествие среднеспециального — той же природы), школа будет готовить не студента, а, в широком смысле, работника (не равно — рабочего), человека с ремеслом. Вернётся ЗУНовская модель (знания-умения-навыки). А высшее — по способностям, по ситуации, но это будет выбор, а не всеобщая столбовая дорога. Травка, может быть, ещё расправится. Но, конечно, зумерам и последующим советская модель покажется кошмарным абьюзом. Так поквитаемся).

«Свадебный танец», Питер Брейгель, 1566 Е.П. Довелось мне на днях провести время в одном их тех ресторанов русской кухни, которые работают с огоньком и воображением. Таких сейчас много, и мы это заведение и не назовем. Да и не похвалим. Вот что я скажу - за три последних года рестораны а ля рюс обросли некоторыми общими традициями и общей модой. Позапрошлым летом все было копченым на разнообразной щепе. Борщ с уткой, копченой на рябиновой щепе! Яблочное чатни на смородиновой! Копченое масло с ольховым дымком. Щепа вообще противное слово, как почти все слова на «щ» - это удивительно коммунальная буква: щепоть, щетка, щекастый, на брюхе шелк, а в брюхе-то щелк, теща, щенок, чего щеришься, щегол, нет, позвольте, дело-то щекотливое. Но тащили эту щепу в высший свет со всем старанием, пока капризная мода не обратила внимание на трюфель, и все вокруг стало трюфельным (дурят нашего брата, конечно). А на верандах этого года все вяленое, ферментированное и с мороженым. Подиумный борщ этого лета (ну, для среднего сегмента все ж) теперь звучит так: на вяленом петухе, с разварной пшенкой, ферментированным крыжовником и горчичным мороженым. Сильно завернули, да? А если добавить к нему копченую сметану и пампушки с трюфельной пылью, вообще джек-пот бы был. Отчитались за все годы гастрономического возрождения. Но я не только про еду. Полнокровна была вся жизнь этого ресторана: на веранде игралась свадьба, и она даже не пела и плясала (это было, наверное, впереди), а орала и свистела. Торжественная часть была в разгаре. Фильм о знакомстве уже отсмотрели, начались конкурсы. Перетягивание невесты, продевание с закрытыми глазами и связанными руками галстука новобрачного через подвязку новобрачной, все такое. Немного старомодно, но исполнялось искренне. Гости молодые, тридцатилетние, хлесткие, самоусовершенствованные, от веранды аж электричеством било. Гостьи бегали из холла к своему виноградному помосту через зал, скользя туфельками по плитке, как дети, наряженные в первый раз. И вот сижу я за полотняной занавеской, за грядкой условных левкоев, ем свое сыровяленое с кисломороженым, а за распахнутым окном пара свадебных гостей, он и она. И вдруг слышу ее слова, голос из моей молодости: "А давай убежим?" . Тут только крякнуть от зависти, но ответ, ответ! «От кого?» — спрашивает глупый зумер. Вот правда, как в дурном анекдоте: «А теперь ты мой! - сама мой!» И — пропала минутка, лопнула струна, только что вылупившийся купидон, с прозрачными костистыми крылышками, всхлипнув, убрался вон, в поисках лирического корма пощедрее и поразжеванней. И вот что я вам скажу, еда, конечно, важное дело, котлеты де воляй нипочем и никогда не должны пропадать (потому что потом вспомним о них), но с тревожностью нам еще работать и работать. Подтягивать ментальное здоровьишко в преддверии. Ну и зумеры, конечно, в чем-то лебединая песня цивилизации.

Е.Д. Художница Жанна Оглы (Исаева) (1938-2013) служила в Комбинате живописного искусства (КЖИ): рисовала диафильмы, делала панно в домах культуры и на предприятиях, жила в заботах о хлебе насущном для семейства, большой славы не имела — много было таких тихих пролетариев мольберта, измученных поденщиной. Но всю дорогу Жанна писала «в стол», или в чулан, не для выставок, для себя, — и писала совсем другое. Её соседками в огромной коммуналке были сёстры Каганские — когда-то их семье принадлежал весь дом — стенографистка Валентина и искусствовед Жанна, которая ещё в тридцатых служила учёным секретарём Третьяковки, дружила с Татлиным, Филоновым, Осмеркиным. Мир, который одна Жанна изо дня в день открывала другой, стал воздухом «второго творчества» Оглы. В 90-х у Жанны отобрали мосховскую мастерскую, дали взамен подвал без дневного света, где после прорыва труб часть картин погибла безвозвратно. Больше она почти не писала — пошла работать охранником в музей Дарвина, потом вахтёром на завод; умерла в хосписе. Что-то из уцелевших её работ ушло в зарубежные частные коллекции, но по большей части осталось в семье, — и слава Богу что сохранилось, и теперь наконец открылась выставка живописи и графики. Называется «Комнаты дней»; есть работы совершенно поразительные, с долгим эффектом; все это, на мой взгляд — предмет большого разговора. Галерея живописного искусства на 1-й Тверской-Ямской, 20, выставочный зал Товарищества живописцев МСХ. К сожалению, 4 июля уже закроется, стоит поспешить (не реклама, если что).

«А. Ахматова», М. Лянглебен Е.П. В моем отношении к Ахматовой много ревности — не к слову, упаси Бог, а к позе. Ее «королевственность», ее личный миф (за строительством которого Анна Андреевна жестко следила), ее женская самоуверенность («нельзя не любить»), умение окружить себя свитой — бесит же, да? Впрочем, я настолько не оригинальна в этих своих керогазных претензиях, что и признаваться в них не имело бы смысла. Но недавно наметился поворот сюжета. Я узнала о последних годах жизни в Нью-Йорке Лидии Девель, двоюродной племянницы Ахматовой. В общем, судите сами. Одним из самых жестких свидетельств о некоторых привилегиях Анны Андреевны, замешанных на дружеской приязни и почитании, исключительно на них, можно обнаружить в очерке «Предсмертие» Лидии Чуковской. Она описывает встречу с Мариной Цветаевой в Чистополе 1941 года, в те дни, когда Цветаева понимает, что ей не разрешат остаться в городе и нужно будет отправляться в Елабугу. Лидия Корнеевна ведет разговор со свойственной ей исключительной деликатностью (сарказм). «Одному я рада, — сказала я, приостанавливаясь, — Ахматова сейчас не в Чистополе. Здесь она непременно погибла бы. — По-че-му? — раздельно и отчетливо выговорила Марина Ивановна. — Потому, что не справиться бы ей со здешним бытом. Она ведь ничего не умеет, ровно ничего не может. Даже и в городском быту, даже и в мирное время. — А вы думаете, я — могу? — бешеным голосом выкрикнула Марина Ивановна. — Ахматова не может, а я, по-вашему, могу?» Вот такая крайне уместная при предлагаемых обстоятельствах беседа, которая для меня тоже была о позе, и о различии людей равной одаренности в умении поставить себя. За талант ли любят? За силу слова ли платят? И вот — поворот. В воспоминаниях Валентины Сенкевич, библиографа Пенсильванского университета, рассказано о судьбе поэтессы Лидии Алексеевой (псевдоним), связанной в Ахматовой родством. Прежде всего нужно заметить, что в эмиграции Алексееву любили. Но: «Я не знала никого из русских писателей в Америке, кто бы до такой степени, как Лидия Алексеева, существовал вне быта. Алексеева не была бедна, но жила она в негритянско-пуэрториканском районе, где ютилась нью-йоркская беднота. Невероятно запущенная ее квартира помещалась на первом этаже некогда презентабельного дома и была легкой добычей грабителей-мальчишек: в отсутствие хозяйки они не упускали случая пробраться в квартиру. Тянули они все, что можно было продать, хотя бы за бесценок. В полной сохранности оставались только книги и бумаги — вещи совершенно бесполезные для их воровского рынка, будь они даже на понятном языке. Уходя из дома, она оставляла несколько долларов с запиской, что наличных денег в квартире больше нет. Говорили, что она не умеет сварить даже яйцо, и это не было гиперболой». Архив Алексеевой пропал потому, что сразу после ее смерти домовладелец буквально выжег ее квартиру, спалил все из захламленного жилья. Вот так. Возможно, что безбытность Ахматовой имеет более глубокие корни, чем нежелание заниматься бытом. И умение влюблять в себя людей — сам по себе немалый дар. А стихи Алексеевой пахнут севастопольским детством и свидетельствуют о даровании, которое могло бы прозвучать громче. Я приведу одно ее стихотворение, и стихотворение Ахматовой, сейчас мною наиболее ценимое.   Лидия Алексеева, 1980 г. Нет, в ней разрыва нет, И даже узелков В той нити, что на свет Вела из детских снов. И это я в игре Касаюсь ворса лбом На вытертом ковре, На серо-голубом. И это схвачен мной У мокрых скал морских Подброшенный волной Мой самый первый стих. И это отдан мне Весь мир из Божьих рук, И я стою в окне Вагона всех разлук. Старушечья скамья И стайка воробьев... И там, должно быть, я – Не вижу без очков. Анна Ахматова, 1961 г. Если б все, кто помощи душевной У меня просил на этом свете: Все юродивые и немые, Брошенные жены и калеки, Каторжники и самоубийцы Мне прислали по одной копейке, — Стала б я — «богаче всех в Египте», Как говаривал Кузмин покойный. Но они не слали мне копейки, А своей со мной делились силой, И я стала всех сильней на свете, Так, что даже это мне не трудно.

Е.Д. Такая иллюзия: с Ахматовой мы все знакомы через два, а то и одно рукопожатие. Несколько раз мне повезло останавливаться в Вене в доме гениальной пианистки Л., приятельствовавшей с Бродским, и каждый раз я долго и тупо смотрела на стену в спальне, им разрисованную (изобразил компанию), поражаясь доступности прикосновения к тому миру. Или вот сидишь на литературном вечере за спиной Е. Б. Рейна, и воображаешь — по самому банальному, банальнее некуда, ходу — Комарово 60-х... Эта иллюзия если не знакомства, то некоторой осведомленности возникает благодаря обилию эккерманов Ахматовой (с матриархом Лидией Корнеевной), будто бы сделавших нашу королевственную всенародно понятной — никому, кажется, не выпало столько свидетельствований. Но от многознания о частной жизни Ахматовой тайна её личности не убывает, а, кажется, только сгущается. Есть какая-то мучительная тайна в истории с Исайей Берлиным, — трёхдневный роман, из-за которого, убеждала АА, «началась холодная война». (Тут уж самые-самые адепты прикусывают челюсть: ну алло...). Обычные трактовки известны: климакс, навоображала, маниа грандиоза, а сама-то в гостях у него в Лондоне двадцать лет спустя неприлично воротила харю за столом, женился он, видите ли, на другой, обманул девушку... (Сам Берлин: «…я вошел в ее мифологию <…>, попал нечаянно в этот самый миф, в котором она жила. <…> Но жениться — это такая вульгарная вещь. Я этого права не имел».) Но что-то там было, во время той двенадцатичасовой, с вечера до утра, беседы, — что-то, давшее ей потом право и силу повышать себя и Берлина до политического фактора, не опасаясь остаться в памяти потомков старой комической эротоманкой. Не знаю, есть ли у этого «что-то» верное название. Журналистка Анна Голембиовская-Колоницкая встречалась с Берлиным в Лондоне незадолго до его смерти (ум. в 1997), и он начал привычное: понимаете, она навоображала... Но А. Г. простодушно так спросила: " — Скажите, это была любовь? И он вдруг совершенно просто отвечает: — Да, конечно, любовь." И что-то еще поверх любви — и о чем мы, слава Богу, уже ни от кого не узнаем. Таинственной невстречи Пустынны торжества, Несказанные речи, Безмолвные слова. Нескрещенные взгляды Не знают, где им лечь. И только слезы рады, Что можно долго течь. Шиповник Подмосковья, Увы! при чем-то тут… И это всё любовью Бессмертной назовут.

«Кофе на вынос», Анна Голубь Е.П. Россия, кофейная наша держава, была же недавно ты чайной страной. И вот, статистика рапортует: мы перешли в разряд кофейных стран. Случилось это совсем недавно — за последние десять лет. Начиная с 2016-го, когда впервые объем импорта кофе превысил объем ввоза чая на 4%, с каждым днем кофепотребление росло, росло, и выросло в десять раз. С 200 грамм на душу в год, до 2,1 кг. А причина, как водится, самая простая — война социальных ритуалов. Чай, собака, Пастернак, кофе, кошка Мандельштам. В эту угадайку любила играть сегодняшняя именинница Анна Андреевна — не ведаю, чьего она авторства, но то, что в ахматовском кружке этот вопрос задавался новичкам — точно, тому есть много свидетельств. Противопоставление шло по линии открытость-закрытость, страстность-холодноватая утонченность. Люди, выбирающие чай с пастернаком, и собачью любовь — экстраверты, кофейные хитрозакрученные котики — интроверты. Чай и кофе, в принципе, всегда находились в оппозиции: город-деревня, дворянство-купечество, утро-вечер, в одну калитку — всей семьей под абажуром с самоваром, то есть, собственно, индивидуализм-соборность, и пр. Считается, что чай был обречен на проигрыш, так как не вписался в офис, не смог предложить новый деловой ритуал: он расслабляет, а кофе бодрит. То есть нужна была такая элегантная история про «соберись, тряпка», а не вот эти ваши конторские посиделки и чаинки в стакане. Не совсем так, чай двуслойный напиток: он сам по себе возбуждает почище кофе, а вот чаепитие успокаивает и умиротворяет, это правда. Но купечество, должна напомнить, широко использовало чаедуйство именно как площадку для деловых переговоров: многочасовые приглядывания, по 20 стаканов, жестко отслеживались реакции, «проговоры» (заставить сказать лишнее — ценимый навык), важно было присутствие свидетелей гипотетической сделки — много было вокруг делового самовара наверчено, и я согласна: это невозратимо. Самоварные терки скорее всего предтечи деловарской советской и постсоветской бани — вот там, где вода, расслабуха, нагота и жесткость. А кофейный ритуал показался значимым и социально близким, особенно в части «кофе с собой». Наедине и на виду, «мое», но я часть общности, плесните мне жидкого серотонина, я побегу дальше страдать — молодая поросль так-то обеспечила лидерство продукту. В их стаканах кофейного зерна-то почти не отыщешь (если мы реально про бодрость): малиновый оут (не спрашивайте меня, почему оут, надеюсь, это не рвотное и не мочегонное), золотой латте, аффогато с голубым мороженым, капучино-бобы тонка с пеной из мороженого и арахиса, аэрокано роза-можжевельник, бамбл-кофе «бугагашенька» ( фильм хороший, спору нет, но кофе с жвачкой...), раф медовый пряник. Медовый пряник. Ну что ж, значит такая у времени потребность. Сладкая материнская сиська навынос, бежим по улице, сосем, утешаемся. Впереди — страдание.

Актёр Сергей Карабань (справа) в роли Балабанова Е.Д. Как хорош памятник Балабанову в Екб; поистине нечаянная радость. И прекрасно, что не в огламуренных столицах, а в нашем детройте. Эту лязгающую, дребезжащую, промзонную (в любом центре) Русь девяностых, эту платформу русской жизни помню как вчера: нельзя дышать, и твердь.., — но и её неизменно отводила в спасительное депо какая-то неистребимо всеотзывчивая Света с полной аптечкой наперевес: и бинты, и пылкий диванчик, и супруг-мурло (вот бы кто воспел Свету, кстати). Ещё один памятник Балабанову возведён в неплохом сериале «Дети перемен» (про гангста-маму 90-х и её сыновей). Там в критические мгновения жизни герой — юный рефлексирующий бандит — звонит из своих кровавых бань Балабанову, случайному, минутному знакомцу (как если бы какое-то подобие Пьера Безухова звонило Льву Николаичу) — и тот, отзываясь сочувственно (но не содержательно) — самой своей встревоженной интонацией сообщает ему что-то отечески важное, типа: но в мире есть иные области... Очень хорошо сделано. Но все равно странно думать, что Балабанов — памятник. Он живой и светится.

Актёр Сергей Карабань (справа) в роли Балабанова Е.Д. Как хорош памятник Балабанову в Екб; поистине нечаянная радость. И прекрасно, что не в огламуренных столицах, а в нашем детройте. Эту лязгающую, дребезжащую, промзонную (в любом центре) Русь девяностых, эту платформу русской жизни помню как вчера: нельзя дышать, и твердь.., — но и её неизменно отводила в спасительное депо какая-то неистребимо всеотзывчивая Света с полной аптечкой наперевес: и бинты, и пылкий диванчик, и супруг-мурло (вот бы кто воспел Свету, кстати). Ещё один памятник Балабанову возведён в неплохом сериале «Дети перемен» (про гангста-маму 90-х и её сыновей). Там в критические мгновения жизни герой — юный рефлексирующий бандит — звонит из своих кровавых бань Балабанову, случайному, минутному знакомцу (как если бы какое-то подобие Пьера Безухова звонило Льву Николаичу) — и тот, отзываясь сочувственно (но не содержательно) — самой своей встревоженной интонацией сообщает ему что-то отечески важное, типа: но в мире есть иные области... Очень хорошо сделано. Но все равно странно думать, что Балабанов — памятник. Он живой и светится.

Е.П. В России стало слишком много людей с высшим образованием, заявил глава Минобрнауки Фальков. По его словам, массовое стремление выпускников школ поступать в вузы больше не соответствует потребностям рынка труда. Ну... значит вот как. Разночинцы больше не в чести. Оно, конечно, образованцы по своей природе люди так себе, мягкотелые, городские, прекраснодушные. Прекрасно душные, и терять им особо нечего, кроме своих очков, ну и вообще — бесполезный народ. Новость неприятная, но ожидаемая. Во-первых, в словах Валерия Николаевича слышится дальний отзвук полковой трубы, а во-вторых — идет ИИ рогатая за малыми ребятами, идет ведь. Аналитики Microsoft составили список двадцати профессий, которых не убьет ии-прогресс, и, соответсвенно, двадцати, которые дышат на ладан. Неубиваемы сантехники. Маникюрши, парикмахеры, массажисты, ветеринары, хирурги. Вне зоны риска кровельщики, строители, бальзамировщики и гробокопатели, водопроводчики, коммунальщики. Ремонтники чего бы то ни было — ремонт дело тонкое, не стандартизируемое. Повреждаются наши предметы и механизмы от жизни, а жизнь искуственный интеллект еще «не берет». Помню, одно время популярен в Москве был магазин покоцанной электроники под названием Вмятинка.ру — вот я об этом. Вмятинка, что у человека, что у холодильника — пробуждение индивиальности. ИИ, вообще-то, сначала самому пострадать надо, только после этого нормальный разговор с ним начнется. А профессии-смертники разночинские. Писатели, редакторы, разработчики ПО, пиар-креатив и пр. Мда, а утописты считали, что роботы будут вкалывать, а человек свободно творить. Ровно, знаете ли, все наоборот. Я в свое время окончила полиграфическое ПТУ на улице Совхозная. Профессию получила не просто бесполезную, а мертвую — наборщик на фотонаборных автоматах, это такой новаторско-тупиковый метод был, за много денег и на 10-15 лет жизни. Навык же рабочий у всех нас был самый простой, вслепую по клавишам, как у пишбарышень — теперь его имеют приблизительно 100 процентов человечества. В конце 80-ых профессионально-технические училища были в чести, вот как и сейчас. Наверное, всякий раз, когда общество оказывается в расстерянности, оно вспоминает о прелести простого труда. Средства выделялись широко — мозаика и всякая монументалка лепилась на учебные корпуса, на нашем группа мускулистых толстоногих комсомольцев-комсомолок зачем-то протягивала небу модель спутника; какой к бесам спутник, о чем ты, пьющий художник? Но — пристаивался бассейн, набирались новые группы, тут и печатники, и слесари-токари, и мы, дурочки, и секретари-машинистки даже были. И была совершенно левая группа девочек-парикмахерш, засунутая к нам из ремонтируемого неподалеку специализированного училища. Как же мы их презирали! Нечистая профессия, сфера услуг, троечницы все лютые, с бешеной химией на головах — а что поделать, такая была главная прическа времени. Ну, в общем, вы поняли. Сейчас я девахам завидую из своего далека. Вот это был бы навык как навык. Воистину полезный. Потому что ИИ он не только за малыми ребятами идет.

Е.П. «Бубенцы осатанели», — вот, что однажды написал в записных книжках Венедикт Ерофеев. С какой стороны на эту запись не посмотри — ну про нас. Прямо время звенит в этих словах. Или: «Провожу время в обществе блестящих женщин села Караваева». А вот — «Ведь блядь блядью, а выглядит как экваториальное созвездие».   В общем, я, как дворецкий Беттеридж из «Лунного камня» Коллинза, который, как известно, сверял свою жизнь по «Робинзону Крузо», уверяя что нет ничего в мире, что в этой великой книге не предугадано и не описано, считаю записные книжки Ерофеева кладезью холодных наблюдений и пророческих замет. Ну не свежо ли — «изысканный обед: оппосум с бататами». Венечке смешно, сарказмирует, а некоторые давятся, да едят, изысканности ради. Ну или поверив в пользу великую — потому что за опоссума ничего не скажу (кажется, пока не в меню), а батат ну гадость же, господа. «Это, можно сказать, не просто хорошая проза, а вкусная и здоровая пища» — опять же, злонаблюдателю весело, а мы с этой кулинарной оценкой живем, нынче иному читателю все печатное либо вкусно, либо полезно, либо питательно. Ааааа, вообще про всех: «Я с детства не любил вокзал, Я с детства виллу рисовал»; тут только вздохнуть, от чего отречешься, тому и поклонишься. Гений, чистый гений. Записные книжки Ерофеева вообще-то невеселые, но в них сила и блеск, и только я хотела написать «судьба», как сразу вспомнила из записок: «Бонапарт рекомендовал как можно чаще оперировать понятиями, ничего не выражающими и все объясняющими, например "судьба"». В общем, позвольте мне, одной из блестящих женщин села Караваева, похвастаться —- я по случаю получила некий вещественный предмет, отсылающий к Ерофееву и зовущий к воспоминаниям. У Венечки есть определение такого рода сюрпризам: «выебончик с надрывчиком». Мне подарили висюльку, водочную пробку-бескозырку, украшение такое. Называется висюлька «Москва-Петушки», ребятам из ювелирной команды «Братья Глазуновы», известным, прямо скажем, текстом навеяло. А висюлька сделана честно, с полным знанием жизни, и есть в ней и выебончик, и надрывчик. Я еще застала время, когда на всяком вокзале (а уж на Курском-то), возле любой урны, да просто на перроне, эти алюминиевые пробки-бескозырки были кучно вдавлены в асфальт, впечатаны в сыру землю.  А сейчас — где они, с начала 90-ых не производятся. Ушли. Уплыли. На мне может, одна из последних (не истинных, это же воспоминание, тень) висит-болтается, и остро в сердце отзывается.

Е.Д. Рабочее место Сэлинджера — нудистский лагерь в Калифорнии.   О профстандарте для писателей. Никакого ГОСТа никто, конечно же, не вводил. Понятно, когда блогеры и интернет-помойки заходятся в умственно отсталом гыгыканье на тему «а Пушкин знал?», но когда в Ъ выходит такая же колонка – прям тревожно. Профстандарт, наконец-то утвержденный, — хорошее, здоровое дело. Убытка ждать неоткуда, а прибыток возможен. Это легитимизация и, соответственно, соцзащита писательского труда. Не было такой профессии в Национальном реестре профстандартов (даже в дипломах Литинститута: «литературный работник»), теперь вот будет. Где-то (в театрах, издательствах, да хоть и на трикотажных фабриках), по мере надобности, появятся ставки писателей,трудовые договоры срочные и бессрочные, стаж, больничные, пенсион и пр., все как у людей.   А кому не нужна такая работа, тех этот никак не заденет. Есть два списка профессий, где профстандарт обязателен (врачи, педагоги, фармацевты, адвокаты и пр., также профессии, где предусмотрены досрочные пенсии), во всех других случаях он носит рекомендательный характер. Это список трудовых функций, такой ориентир для работодателя, желающего трудоустроить писателей (вывести из прекариатного состояния). Разрабатывали в АСПИР (ныне закрытой), руководимой С. Шаргуновым, всехним заступником и помогателем. А он гадость не сделал бы.

Е.Д. Ночью, по общей странности жизненного уклада, оказалась в «Азбуке вкуса». Год не была. Присвистнула. Кроме сигарет, купила только яйца, потому что совсем ничего не купить посчитала неприличным. Симпатичная пара (по хабитусу — «аэропортовские») немного за тридцать спорила у сырного прилавка. Девушка говорила с тихим, сдавленным навзрыдом, что не будет, не будет есть сыр по шесть тысяч, «это морально невозможно», «это всему во мне противоречит», — парень  уныло, виновато утешал: ну вот смотри, горгонзола в районечетырех, — она всхлипнула и помотала головой, — с трюфелем, безнадежно сказал он, — и она оживилась: really? — и просветлела, и слезы просохли. В такие минуты и воздух мне кажется карим (зачеркнуто) испытываю острый стыд за грубость своего существования.