Рест • Спичка!!

— А если не хочу? — дерзко перебил Осаму, наконец взглянув на него. Огай на мгновение замер, прикрыв глаза, словно смакуя эту дерзость, как терпкое вино. Затем, не говоря ни слова, он шагнул к лавке, одним движением сгрёб послушника за шиворот и вздёрнул на ноги. Осаму был лёгок, словно птенец, — того гляди, кости переломаются под грубой тканью. — Ты — никто в этом месте, — прошептал Мори, приблизив лицо. — И первое, что ты должен усвоить, — это смирение. Не перед Богом, а перед фактом: ты здесь и никуда не денешься. Твоя гордыня, которую ты так лелеешь, сломает тебя быстрее, чем я. Он рванул ворот рубахи. Ветхая ткань затрещала, поползла по швам, обнажая узкую, по-мальчишески угловатую грудь, на которой проступали рёбра. Осаму рванулся, дико, слепо, как зверёк, попавший в силок, но Мори держал крепко. В его руках, привыкших возделывать каменистую монастырскую землю и листать тяжёлые фолианты, была недюжинная сила. — Пусти! — выдохнул Осаму. — Это насилие! Ты же сам говорил о какой-то там справедливости, о порядке! Где же твой порядок, отче? Ты просто вор! Ты крадёшь мою волю, моё тело! Отпусти! — Здесь только один порядок, — жёстко произнёс Огай, кивая на купель. — Тот, который устанавливаю я. А ты — осколок чужого мира, и грязь твоя не только на теле. Она в самом твоём существе. Я отвечаю за то, чтобы ты не разложился здесь заживо, даже если тебе самому этого хочется. С этими словами он поволок упирающегося послушника к большому, вкопанному в землю чану с горячей водой. Осаму извивался, впивался ногтями в его запястья, но Мори был неумолим. Сорвав остатки рубахи, он с силой, от которой вода плеснула через край на земляной пол, усадил мальчика в купель. Осаму вскрикнул. Вода была почти нестерпимо горяча, она обожгла бледную, давно не знавшую солнца кожу, и от этого жара по телу побежали алые, болезненные пятна. Он попытался вскочить, но тяжёлая ладонь легла на затылок, пригибая голову вниз, к коленям. — Сиди смирно, — скомандовал Огай, беря с лавки жёсткую мочалку. — И молчи. Твои крики никому здесь не нужны, никто не придёт. Привыкай к тишине. — Не буду! — выплюнул Осаму, давясь паром и слезами. — Ты… ты просто измываешься! Ты смотришь на это и молчишь, потому что тебе это нравится! Ты получаешь от этого удовольствие! Мори не ответил. Он окунул мочалку в щёлок и принялся ожесточённо, методично тереть спину послушника. Это было не омовение — это была демонстрация власти, ломка характера через плоть. Каждое движение сдирало не только грязь, но, казалось, и саму волю, саму личность этого замкнутого, надломленного ребёнка. Кожа горела огнём, и Осаму, закусив губу до крови, чтобы не кричать, чувствовал, как его окутывает странное оцепенение. — Знаешь, что самое интересное? — размеренно говорил Огай, пока его рука ходила вверх-вниз, оставляя красные полосы. — Ты считаешь это наказанием. А я — всего лишь работой. У тебя печать отверженности на лице. Ты плод чужого греха, и ты сам это знаешь. Каждое твоё движение, каждый вздох здесь — напоминание о том, кто ты есть на самом деле. Никто. Ты должен быть благодарен, что я вообще трачу на тебя время. Эта боль, Осаму — единственное, что в тебе осталось настоящего. — Это не справедливость… — прошептал Осаму, когда жёсткая мочалка прошлась по шее, царапая нежную кожу за ушами. — Это… это твоя похоть, отче. Твоя власть над слабым. Она тебя тешит. Рука Мори на мгновение замерла. Затем он резко развернул Осаму к себе лицом. С мокрых, слипшихся волос стекала вода, в огромных, почти чёрных глазах стояли слёзы, но взгляд по-прежнему был полон вызова, горького, безнадёжного, но непреклонного. — Ты прав, — тихо, почти интимно произнёс Огай, и от этого шёпота у Осаму мороз прошёл по коже, несмотря на жар. — Я не святой, как ты, по своей детской наивности, возможно, думал. Я всего лишь человек, стоящий у края. И я знаю, что там, внизу — молчание и пустота. Я кричу туда, и никто не отвечает. Но я хотя бы стою. А ты — всего лишь тростник, который гнётся под ветром. И я могу переломить тебя одним движением.

🔤⭐️🔤🔤арисовка ⭐️⭐️⭐️🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 🔤⭐️🔤🔤На ивент от Леси

Темы «принудительное купание», «религиозные темы и мотивы»

Монастырская баня стояла на отшибе, у самого обрыва, где земля осыпалась в студёную воду северной реки. От прочих построек её отделяла полоса жухлого, прибитого заморозками чернобыла, и шёл к ней Огай Мори один, без служки, неся в одной руке фонарь, а в другой — узел с чистым холстом. Пар от его дыхания смешивался с туманом, наползающим от воды, и в этом молочном мареве его высокая фигура в чёрной рясе казалась не священнослужителем, а дозорным на границе мира живых. Он остановился у низкой, обитой войлоком двери, прислушался. Изнутри не доносилось ни всплеска, ни вздоха — только глухая, злая тишина, какая бывает в склепе. Огай толкнул дверь и, пригнувшись, вошёл. Внутри было жарко натоплено, чадно. Свет единственной лампады, заправленной дурным конопляным маслом, выхватывал из полумрака грубые венцы сруба, закопчённый свод и лавку, на которой, поджав под себя ноги, сидел послушник Осаму. Он был всё в той же грязной, в подпалинах, рубахе, в какой его третьего дня приволокли в обитель, и смотрел в тёмный угол, где густо клубился пар, словно видел там нечто, кроме брёвен и паутины. — Вода стынет, — сказал Огай, ставя фонарь на приступку. Голос его звучал ровно, почти ласково, но в этой ласковости, как в позолоте старой иконы, таился холод. — Ты так и не омылся. Осаму не шевельнулся. Лишь ресницы его дрогнули, когда тень священника заслонила лампаду. — Третий день тело смердит, — продолжал Огай, неторопливо развязывая узел. — Это не просто неряшество, это вызов. Ты хочешь, чтобы здесь, в замкнутом пространстве, все дышали твоей гнилью? Или тебе доставляет удовольствие быть обузой для остальных? — Я хочу, чтобы меня оставили в покое, — ответил Осаму. Голос у пятнадцатилетнего мальчишки был ломкий, но без дрожи, сухой, как надломленный тростник. — Я не просил везти меня сюда. Я не просил пострига, пусть и рясофорного. Ты прекрасно знаешь, что моя молитва не стоит и ломаного гроша. Зачем же мыть мертвеца? Огай усмехнулся уголком рта. Этот мальчик — княжий выблядок, от которого отказался отец, чтобы уберечь от позора законных наследников, — был умён. Слишком умён для своих лет, и эта ладная, острая мысль в неоформившемся ещё теле волновала Мори куда сильнее, чем любое молитвенное радение. В нём, в этом темноглазом подростке с печатью обречённости на челе, ощущалась бездна. А Огай привык заглядывать в бездны. — Мертвецов омывают перед погребением, — согласился священник, стягивая с плеч рясу. Оставшись в одном исподнем, он казался ещё выше, ещё суше, и крест на груди качнулся, поймав блик огня. — Но ты ещё дышишь. И ты пропитан той жизнью, от которой тебя отторгли. От тебя разит княжьим теремом, ложью, притворством. С этим надо кончать, если хочешь здесь ужиться.

🔤🔤

Интересно

ЭТО ОЧЕНЬ КРУТО, Я НЕ МОГУ

МНЕ КАЖЕТСЯ ЭТО ИДЕАЛЬНОЕ ПОПАДАНИЕ

Ням ням

Вопросики сюда☺️

⭐️⭐️⭐️⭐️⭐️⭐️⭐️⭐️⭐️⭐️⭐️⭐️ 🔤🔤☺️😂✅😳😃 🔤🔤🔤🔤💙💙💙💙💙 🔤🔤🔤От Спички!! 🔤❗️❗️ писателей/1️⃣0️⃣художников/🔡эдиторов🍷 ➿➿➿➿➿➿➿➿➿➿➿➿ 🤩Суть ивента:

Сделать работу по песням группы "Электрофорез", которые будут распределены между участниками случайным образом. Только бсд.

👌словия:

• подписка на канал без дальнейшей отписки. • репост. Если нет тгк – рт двум друзьям (скрины мне в лс) • 3-5 ваших работ. •

юз вашего тгк и лс.

👍

апрещено:

• плагиат • использование ии. • обводка. • -филии.

🟣

азрешено:

• коллаб по обоюдному согласию.

▪️▪️▪️▪️▪️▪️с 9.07.2026 по 23.07.2026 ▪️▪️▪️▪️▪️▪️▪️▪️с 23.07.2026 по 31.08.2026 (включительно!) (Количество участников может быть увеличено!)

🌟🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🤩 🌟🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 🔤🔤На Кюсаку Юмено. 🤩актильный голод

🌟Из-за того, что с детства его лишили прикосновений, Кью испытывает патологический тактильный голод. Он не выносит случайных касаний, но безумно нуждается в осмысленных.

🔤ривычка

🌈

У него есть привычка тихонько шептать: «Смотрите на Кью», он делает это неосознанно, когда тревожится, что его игнорируют.

🤩он

🌟

Он любит засыпать, накрывшись с головой тяжелым одеялом или уткнувшись носом в мягкую игрушку, потому что давление на тело имитирует объятия.

🔤мя

🌟

Кюсаку ненавидит своё полное имя — оно звучит для него слишком официально, «взросло» и напоминает о семье, где его не принимали. Представляется только как Кью, а если кто-то называет его Кюсаку — надолго замыкается или язвит в ответ.

🤩трах.

🌈

Несмотря на то, что Юмено кажется бесстрашным, он панически боится темноты. В детстве его часто запирали в тёмных комнатах, и с тех пор он старается избегать этого. Он может попросить включить свет, даже если это выглядит странно, или спать с включённым ночником. Иногда он притворяется, что ему всё равно, но если кто-то застанет его в темноте, он может начать вести себя ещё более странно — например, громко смеяться или шептать что-то себе под нос.

🔤ростые вещи.

🌟

Ему нравятся мыльные пузыри, светящиеся палочки, мягкие игрушки с простыми формами (без лишних деталей). Он прячет такие вещи в укромных местах и достаёт, только когда уверен, что никто не видит. Это не про «инфантильность», а про потребность в чём‑то безопасном и предсказуемом.

🤩адизм (?)

🌟

Он часто использует грубые фразы про «кости» и «мозги» не из-за садизма, а как вербальный шит. Если он говорит о насилии в шутливой форме, это перестает быть страшным для него самого. Это способ выплюнуть внутреннего монстра наружу, чтобы тот не сожрал его изнутри.

🔤бычный ребёнок

🌟

Юмено может вести себя как обычный ребёнок, если это нужно. Например, в присутствии Дазая он иногда играет в «школу», задаёт глупые вопросы или просит помочь с «домашним заданием». Это выглядит так, будто он пытается понять, как ведут себя «нормальные» дети, но делает это неуклюже и с примесью своей странности.

🤩ладости

🌈

Несмотря на свою жестокость, Юмено — большой сладкоежка. Особенно он любит леденцы и мармеладных мишек. Но ест он их необычно: сначала долго разглядывает, потом аккуратно «разделывает» (например, отрывает голову у мишки), а потом медленно жуёт, как будто это часть какого-то ритуала. Иногда он даже пытается «накормить» своих «игрушек» — например, кладёт кусочек конфеты рядом с куклой, а потом с интересом наблюдает, что будет.

🔤казки

🌟

Юмено обожает сказки — особенно те, где есть магия, превращения и странные существа. Но он воспринимает их по-своему: если в сказке герой превращается в зверя, он представляет, как это могло бы выглядеть в реальности — с кровью, криками и ужасом. Иногда он даже пересказывает сказки другим, но с такими деталями, что слушатели потом долго не могут уснуть.

🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 #хедканон

ЭТО ЖЕ МЫ С СИЛЕЙ❤️❤️

Ацуши не знал, что будет завтра: снова война, снова попытки убить друг друга, «Преступление и наказание». Но здесь и сейчас, когда он сидел в шапке самого страшного человека Иокогамы, а тот смотрел на него с выражением почти нечеловеческой нежности, мир казался не таким уж и разбитым. Казалось, что даже такие монстры, как Достоевский, просто очень сильно замёрзли и никому не доверяют. И, может быть, если согреть их немного — они перестанут пытаться разрушить всё вокруг. — Вы могли бы быть хорошим, Фёдор-сан, — прошептал Ацуши. — Тш-ш, — Достоевский приложил палец к своим губам, и в его улыбке мелькнула прежняя, острая как бритва ирония. — Не разрушай мой зловещий образ, Тигр. Лучше допивай чай. Он остывает. И Ацуши послушно сделал глоток, чувствуя, как тепло разливается внутри, смешиваясь с неожиданным, опасным, но таким милым чувством спокойствия рядом с тем, кого он должен ненавидеть, но никак не может. 🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 #зарисовка #Достоацу

🖤🖤🖤🔤арисовка🦋 🖤🖤🖤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 🔤🖤🖤 Вечер в Иокогаме пах солью и приближающимся дождём. Ацуши не знал, зачем согласился на эту встречу. Возможно, виной тому была странная, гипнотическая вежливость Фёдора, а возможно — та почти детская искорка любопытства, которую Достоевский умел зажигать даже во врагах. Они сидели в маленькой чайной на окраине, скрытой от глаз и Портовой мафии, и Вооружённого детективного агентства. Нейтральная полоса, наполненная паром от зелёного чая и мягким светом бумажных фонарей. Фёдор выглядел непривычно. Без своей тяжёлой шубы, в простой белой рубашке, он казался моложе и... беззащитнее что ли. Тонкие пальцы музыканта обхватывали пиалу, а тёмные глаза, обычно горящие лихорадочным расчётом, сейчас были полуприкрыты. Он молчал, и Ацуши, сбитый с толку этим молчанием, нервно теребил край скатерти. — Ты боишься меня, Ацуши-кун? — голос Фёдора прозвучал мягко, почти ласково. В нём не было обычной язвительности. — Нет, — соврал Ацуши и тут же покраснел, понимая, насколько по-детски это прозвучало. Достоевский тихо рассмеялся. Это был не тот театральный смех, которым он сопровождал свои злодеяния, а тихий, грудной звук, похожий на мурлыканье. — Не лги. Твои глаза выдают тебя с потрохами. Они сейчас как у испуганного тигрёнка, загнанного в угол. Но я не причиню тебе вреда. Сегодня... мне просто скучно. «Скучно» в устах Фёдора могло означать что угодно — от плана по уничтожению города до странного желания почитать вслух Толстого. В данном случае это означало то, что он, кажется, просто хотел побыть рядом с Ацуши. С тем единственным человеком, чья душа, несмотря на Тигра внутри, сияла настолько невозможно чисто, что это забавляло Фёдора. Забавляло и странно успокаивало его вечно болящий разум. — Ты плохо выглядишь, — вдруг ляпнул Ацуши и тут же прикусил язык. «Зачем я это сказал?!» Но Фёдор не обиделся. Он лишь склонил голову набок, и прядь чёрных волос упала на его бледную щёку. — Я почти не сплю, — признался он. — Голоса в голове становятся громче, когда Иокогама затихает. А ты, Тигр, спишь крепко? Или зверь внутри тебя тоже ворочается, когда луна полная? Ацуши сглотнул. Разговор становился слишком личным, слишком опасным. Но Фёдор смотрел на него без давления, с ленивым, тёплым интересом, и Ацуши неожиданно для себя самого ответил честно: — Иногда мне снятся кошмары. О детском доме. И о том, что я теряю контроль. — Бедное дитя, — прошептал Фёдор на русском, и от звуков родного языка по его телу пробежала едва заметная дрожь. А потом произошло то, чего Ацуши не мог предугадать ни при каком раскладе. Фёдор снял со своей головы белую ушанку, которую носил почти не снимая, и, слегка привстав, аккуратно водрузил её на голову Ацуши. Мех был невероятно мягким и всё ещё хранил тепло чужого тела. Ацуши замер, боясь пошевелиться, его глаза стали круглыми, как блюдца. — Фёдор-сан..? — его голос дрогнул, превратившись в тонкий, смущённый писк. — Тебе идёт, — спокойно констатировал Достоевский, откидываясь обратно на спинку стула. Он смотрел на Ацуши как художник, только что добавивший последний мазок на холст. — Белый мех оттеняет фиолетово-золотистую радужку. Ты похож на... маленького сибирского котёнка, который забрался на царский трон. Ацуши чувствовал, как горят кончики его ушей. Ему следовало сорвать шапку, швырнуть её обратно и гордо заявить, что он член Вооружённого детективного агентства и враг террориста. Но вместо этого он лишь глубже зарылся носом в мех. Пахло холодным ветром, типографской краской и чем-то сладковато-пряным. Чем-то, что ассоциировалось у Ацуши с далёкой заснеженной Россией, которую он никогда не видел. — Зачем вы это делаете? — тихо спросил он, с вызовом глядя на Фёдора из-под козырька шапки. — Потому что ты единственный, кто видит во мне человека, а не дьявола, — просто ответил Фёдор, протягивая руку и поправляя шапку на голове Ацуши, чтобы она не сползала на глаза. Его ледяные пальцы на мгновение коснулись горячей щеки юноши. — И за эту иллюзию я тебе благодарен. В чайной было тихо. Дождь наконец-то забарабанил по карнизу.

Потому что даже после всего Сея оставалась её внутренним солнцем. Ушедшим, но не погасшим. 🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 #зарисовка #Силенсеи

Даже когда та падала, даже когда её хаос становился слишком громким, даже когда тьма в собственной душе Силентиум начинала сгущаться. Потому что Сея была единственной, кто умел эту тьму разгонять. Не нарочно, не специальными словами или действиями — просто самим фактом своего существования. Её энергия была как кислород, её смех — как солнечный свет, её глупые шутки — как лучшее лекарство от хандры. Однажды у Сили был совсем плохой день. Один из тех, когда даже встать с кровати кажется подвигом, достойным отдельной награды. Она лежала лицом к стене и слушала, как внутри что-то гулко и пусто отсчитывает секунды. Не было сил даже на сарказм. Даже на слёзы. Только серая, бесформенная тоска, которая разъедала всё изнутри. Сея пришла без звонка. Просто открыла дверь своим ключом — они обменялись ключами через месяц после знакомства, ещё одно решение Сеи, которое Силя приняла с деланным ворчанием, но с тайным трепетом. Она зашла в спальню, увидела Силю, свернувшуюся калачиком, и ничего не спросила. Никаких дурацких «что случилось?», никаких попыток растормошить. Она просто молча сняла кеды, залезла под одеяло и прижалась к спине Сили, обнимая её поперёк живота. Её обесцвеченные волосы пахли дождём и духами. — Я тут, Силюша, — прошептала она куда-то между лопаток. — Я тута. И это «тута» — смешное, детское, такое нелепое в устах взрослого человека — пробило броню. Силя заплакала. Молча, без всхлипов, одними слезами, которые катились по вискам и впитывались в подушку. А Сея лежала, не двигаясь, обнимала её и молчала. И её молчание было ценнее любых слов. Оно говорило: «Я знаю, как тебе больно. Я останусь, пока не пройдёт. Я никуда не уйду». Как же она могла уйти? Как это вообще возможно, что её больше нет? Силя резко поставила чашку на подоконник. Фарфор жалобно звякнул. Нет, не надо об этом. Это та часть воспоминаний, которую она всегда старалась обходить стороной, перелистывать, как страшную главу в книге. Но сегодня тишина была слишком густой, а дождь за окном — слишком настойчивым. И память не желала подчиняться. Она вспомнила последний раз, когда видела Сею стоящей, смеющейся, живой. Это было так буднично, так до слёз обычно. Сея собиралась куда-то по делам, крутилась у зеркала в прихожей и ворчала, что опять забыла расчесаться. — Ты похожа на одуванчик, — констатировала Силя, прислонившись к дверному косяку. — Зато какой красивый одуванчик! — Сея обернулась и одарила её улыбкой. — Ты паспорт не забыла? Ключи? Мозги? — Мозги я забыла в тот день, когда втрескалась в тебя, зануда. Силя закатила глаза, но улыбки скрыть не смогла. Она подошла, поправила воротник Сеиной куртки, который предательски завернулся внутрь, и, повинуясь порыву, поцеловала её в висок. Кожа пахла тональным кремом и чем-то неуловимо Сеиным. — Возвращайся скорее, Силентюшка будет скучать, — пробормотала она, ненавидя себя за сентиментальность. — А то! — Сея чмокнула её в нос и выпорхнула за дверь. — Жди, я скоро! Больше она не вернулась. Дальше был телефонный звонок. Дальше был чужой, срывающийся голос в трубке. Дальше — белые стены больницы, запах лекарств, бесконечные коридоры. Дальше — слова врача, которые она выслушала, не проронив ни слезинки, только почувствовала, как пол уходит из-под ног. Дальше — пустая квартира, в которой каждая вещь напоминала о Сее. Кружка, из которой она всегда пила чай. Носки с динозаврами, забытые под диваном. Флакон её духов на полке в ванной. Силя тогда не плакала. Ни на похоронах, ни после. Она просто заледенела изнутри. Стала ещё тише, ещё спокойнее. Знакомые говорили: «Какая она сильная, как хорошо держится». Они не знали, что по ночам она лежит без сна и перебирает воспоминания, как чётки, боясь, что какие-то детали сотрутся. Она боялась забыть звук Сеиного голоса, её манеру растягивать слова, её дурацкие словечки. Она записывала их в заметках на телефоне, чтобы не потерять. Но больше всего она боялась забыть свет. Силя снова посмотрела на дождь за окном, и по щеке наконец скатилась слеза. Одна-единственная, предательская. Потому что она знала: Сея не хотела бы видеть её вечно грустной.

⭐⭐ ⭐⭐⭐🔤арисовка💕 ⭐⭐⭐🔤🔤🔤🔤🔤🔤 ⭐⭐ @whatifsilyawouldmeow и @seya404 Это был один из тех дней, когда тишина в квартире становится почти осязаемой. Не гнетущей, не давящей, а просто — плотной, как вода на глубине, куда не доходят солнечные лучи. Силентиум сидела на подоконнике, подтянув колени к груди, и смотрела, как за окном моросит дождь. Серый свет заливал комнату, размывая тени, стирая границы предметов. В такие моменты мысли всегда возвращались к ней. К Сее. Воспоминания не спрашивают разрешения. Они просто приходят, заполняют собой всё пространство, вытесняя настоящее. И Силя сдавалась им без боя, потому что бороться с памятью — единственное сражение, которое она была согласна проиграть. Ей вспомнился тот самый первый день, когда они встретились. Какая-то шумная вечеринка у общих знакомых, куда Силя пошла только из вежливости и почти сразу пожалела об этом. Слишком громко, слишком много незнакомых лиц, слишком много ненужного шума. Она уже искала взглядом путь к отступлению, когда в поле зрения ворвалась она — крашеная блондинка с тёмными глазами, которые сияли так, будто внутри неё горел неугасимый свет. Сея была как вспышка, как хлопок праздничной хлопушки с конфетти — яркая, хаотичная, совершенно не вписывающаяся в серый вечер. Она что-то громко рассказывала, отчаянно жестикулируя, и, кажется, в процессе рассказа чуть не опрокинула на кого-то вазу. Силя тогда усмехнулась про себя, подумав что-то вроде: «Ну и отбитая». Но именно эта отбитая зацепила её взгляд и уже не отпускала. А потом Сея сама подошла к ней. Просто, без церемоний, будто они были знакомы сто лет. — Ты чего одна стоишь с таким лицом? Давай я тебя спасу от этой тоски! Силя хотела съязвить что-то, но Сея уже тащила её за руку в другой конец комнаты, и этот захват оказался на удивление крепким. И, что самое странное, вырываться совершенно не хотелось. Это и было началом. Началом, которое перевернуло всё. Силя перевела взгляд на чашку с остывшим чаем, стоящую на подоконнике, и губы тронула слабая, горьковатая улыбка. Как же она любила шутить над всеми этими клише — «противоположности притягиваются», «от ненависти до любви». А теперь сама оказалась героиней дешёвого романа, в котором саркастическая, спокойная Силя влюбилась в ходячий генератор идей с обесцвеченными волосами и глазами цвета горького шоколада. Господи, её глаза. Силя могла бы написать поэму о них. Они были тёмно-карими, почти чёрными в полумраке, но когда Сея смеялась или загоралась очередной безумной идеей, в них вспыхивали золотые искры. В них отражались целые миры — такие же сумбурные, тёплые, дикие и прекрасные, как она сама. Иногда, когда Сея затихала, что случалось редко, Силя ловила себя на том, что просто тонет в этих глазах, забывая, где реальность, а где — сон. Однажды Сея застала её за этим занятием. Они сидели на этой самой кухне, пили кофе, и Сея, в кои-то веки притихшая, уставилась в окно. А Силя не могла отвести взгляда от её лица — от линии скул, от того, как дрожали светлые ресницы, от мягкой тени под глазами. — Силюша, — вдруг сказала Сея, не оборачиваясь, но уголки её губ дрогнули в улыбке. — Ты меня сейчас взглядом прожжёшь. Силя фыркнула, но внутри разлилось предательское тепло. Только Сея могла так — ласково, смешно, и при этом совершенно обезоруживающе. — Любуюсь на твои корни, которые пора подкрашивать, — парировала она с привычным сарказмом. — Ой, да ладно тебе, Силентюшка! Ты же меня любишь даже с отросшими корнями. Признай уже. — Сомнительное утверждение. Но обе знали, что это правда. Чистая, безусловная. Силя отпила холодный чай и поморщилась. Воспоминания накатывали волнами, и она не сопротивлялась. Вот Сея в три часа ночи звонит ей и с восторгом рассказывает что-то глупое. И Силя слушает, потому что невозможно не слушать этот поток сознания, а потом полчаса пытается найти логические нестыковки в её теории, просто чтобы позлить. А Сея хохочет в трубку и говорит, что Силя — зануда. И в этом хохоте — столько жизни, столько света, что хочется записывать его на диктофон и переслушивать в самые тёмные дни. Силя держала её. Всегда.

Нарисуйте Спичку и Силентиум типо как Дост был в «Мёртвом яблоке»

— Не смей, — зашептал он яростно, почти рыча, прижимаясь губами к её виску. — Ты не можешь уйти. Это слабость. Ты никогда не была слабой. — Я устала, — выдохнула ему в ключицу. Её дыхание, пахнущее солью и смертью, было последним теплом. — Игра кончена… твой ход, Фёдор. Она затихла. Светлые ресницы, почти незаметные на бледной коже, сомкнулись навсегда. Он замер, всё ещё сжимая её в объятиях. Тишина обрушилась на комнату густая, вязкая, заполненная только стуком его сердца. За окном серое небо наконец разразилось снегопадом — первым в этом году. Крупные белые хлопья кружились, ложились на подоконник, на чёрный подоконник, укрывая грязный город. Фёдор осторожно опустил Агату на ковёр, поднялся и, подойдя к окну, плотно закрыл створку. Стекло запотело от его дыхания. Холод больше не войдёт сюда. Теперь ей не будет зябко. Он вернулся к ней, опустился на колени и разжал её ладонь, в которую она вцепилась в агонии. Вложил в неё маленький белый платок — единственное, что осталось у него чистым. Теперь на платке медленно расплывалось красное пятно. Он посмотрел на дело своих рук — на кровь, впитавшуюся в одежду, под ногти, в саму его душу. Он убил её не ножом, но самонадеянностью. И теперь это алое клеймо не смыть ничем. Он выпрямился, опираясь на трость. На подоконнике лежала забытая ею брошь — гранат в форме капли крови, оправленный в чернёное серебро. Он взял её — холодную, мокрую от растаявшего снега. Фёдор вышел в коридор, но, помедлив, прикрыл за собой дверь, оставив лишь узкую щель. Чтобы свет из прихожей падал на её лицо. Чтобы она не лежала в полной темноте. Он шагнул в серый, снежный октябрь, не оборачиваясь. Похороны, свечи, священник — всё это было не про них. Они были про другое: про алую кровь на белой коже. Про жёлтые волосы, разметавшиеся по чёрному шёлку. И про снег, который к утру засыплет следы на крыльце, но не засыплет то, что он унёс с собой. 🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 #зарисовка #Достоатагы

💋💋🔤арисовка🌟🍰 💋💋🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 💋💋 На палитру от Кайсера! Петербург, 1880 год. Октябрь. Она умирала на сером, вытертом до ниток ковре, и это было так неправильно, так чудовищно не соответствовало её природе, что Фёдор на мгновение застыл в дверях, оглушённый не самим фактом, а цветом. Белый — её кожа, всегда казавшаяся фарфоровой, теперь была белее, чем бумага, на которой он писал свои романы. Чёрный — шёлк её платья, жадно впитавший в себя тень, расползшуюся лужей под телом. И красный. Кровь сочилась из-под её левого бока алым ручьём, пропитывая серую шерсть ковра, превращая её в вязкую бордовую кашу. Этот цвет ударил ему в ноздри прежде, чем запах — острый, железистый, невыносимо живой в этой комнате, пропахшей книжной пылью и ладаном. — Агата… — его голос прозвучал глухо, почти без интонации, но пальцы, сжимающие трость, побелели до хруста. Он не спрашивал «кто». Он знал. Тень наёмника, настигшего её по его же вине — из-за старой, запутанной игры, где жизнь шахматной фигурой разменяли на иллюзию безопасности, — ещё витала в сквозняке из приоткрытого окна. Занавеска, серая от уличной мглы, колыхнулась, впуская в комнату дыхание осенней Невы. Фёдор опустился на колени прямо в кровь. Тёмная ткань его брюк мгновенно стала чёрной и влажной. Он не чувствовал брезгливости, только ледяной холод, поднимающийся от колен к сердцу. Его бледные пальцы потянулись к её запястью, и на белой коже остался красный мазок — татуировка убийцы, невольным соучастником которого он стал. Она открыла глаза. Голубые, выцветшие до прозрачной акварели, — цвета невского льда на исходе зимы. В них ещё теплился свет, но уже подёрнутый пеленой, словно морозный узор на стекле. — Ты опоздал, Федя, — выдохнула она, и тонкая струйка крови потекла из уголка её губ, огибая скулу и падая рубиновыми каплями на чёрный шёлк. — Нет, — ответил он бесцветно. — Ты ещё здесь. Этого достаточно. Он лгал. Ему никогда не было «достаточно». Он жадничал. Жаждал завладеть каждой её мыслью, каждым ударом пульса. Она была его идеальным оппонентом, единственной, кто мог просчитать его комбинации и в ответ выстроить свою, ещё более изящную. Их дуэль, длиною в два года, была соткана из серого тумана недомолвок, чёрных провалов предательств и редких, ослепительно белых моментов странной, невозможной близости, когда они молча пили чай после очередной неудавшейся попытки убить друг друга. Агата попыталась усмехнуться, но вышло только судорожное движение губ, испачканных кармином — светлым, розоватым, совсем не вязавшимся с этой бойней. — Ты всегда… был собственником. Даже смерть мою хочешь присвоить. — Я лишь хочу, чтобы ты жила, — произнёс он жёстко, и в его фиолетовых глазах, обычно холодных, словно слюда, вспыхнул опасный, багровый отблеск — отражение заката, пробившегося сквозь облака. Он прижал ладонь к ране, пытаясь остановить поток. Горячая влага толчками проходила сквозь его пальцы, заливая белые манжеты, окрашивая их в алый. Тщетно. Слишком глубоко. Слишком точно. Он чувствовал, как её жизнь утекает сквозь его руки, превращаясь в тяжёлую, липкую материю. — Холодно, — прошептала она. — Как тогда… в Лондоне. Помнишь? Он помнил. Лондон, окутанный серым смогом, где они впервые столкнулись как враги. Тогда тоже шёл дождь, и вода стекала по чёрному зонту, который он держал над ней, потому что она потеряла свой в какой-то таверне. У них было перемирие на сутки. Всего на сутки. — Помню, — его голос дрогнул. — И твой клетчатый плед. Красно-белый. — Я любила тебя, — сказала она вдруг ясно и просто, глядя ему прямо в глаза. Её голубая радужка стала почти прозрачной, словно лёд на исходе марта. — Всеми этими… неправильными цветами. Ты был чёрным в моей белой жизни. Или белым в чёрной… я так и не решила. Это признание, сделанное за гранью всех их притворств, стало последним штрихом. Он рванулся вперёд, подхватывая её под плечи, прижимая к груди. Её голова безвольно запрокинулась, и жёлтоватые, светлые волосы рассыпались по его сюртуку, пачкаясь в крови. Утром она вплела в них живые розы — теперь лепестки осыпались алыми хлопьями в чёрную лужу на ковре.