Рест • Спичка!!

🌟🌟🌟😍😀🤬😍😜😏🌟

Распускаются фиалки, Происходят чудеса: В них плескаться русалки, В них же видно небеса.

Читать на фикбуке ➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖ #фанфик #ПоследняяОстановкаПоцелуй #Верлензаи

🌟🌟🌟😍😀🤬😍😜😏🌟

Шелест переворачиваемых страниц был единственным звуком, нарушавшим ночной покой. Дазай допивал чай, разглядывая комнату, и чувствовал, как напряжение последних дней медленно отпускает его.

Читать на фикбуке ➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖ #фанфик #ПоследняяОстановкаПоцелуй #Верлензаи

Он осторожно высвободил руку, но не для того, чтобы отстраниться, а чтобы взять со стойки бутылку и долить в бокал Тачихары тёмного, маслянистого вина. — Пей давай, — скомандовал он хрипловатым голосом, в котором уже не осталось прежней стали. — И ради всего святого, помолчи хоть минуту. Твой язык слишком длинный для того, кто весь вечер сидит за чужой счёт. — За чужой? — Тачихара поднял пополненный бокал, салютуя ему с мягкой, понимающей улыбкой. — Чуя, сердце моё, я сижу здесь исключительно за счёт твоей бесценной благосклонности. И, кажется, мой личный кредитный лимит только что щедро увеличили. Чуя закатил глаза, совсем не страшно пробормотал что-то насчёт «бестолковых придурков из Портовой мафии» и рывком развернулся к барной стойке, всем видом показывая, что аудиенция окончена. Вот только расстояние между их плечами не просто сократилось — он сам, движением резким, как окрик, но почти невесомым, придвинулся ближе. Теперь между тканью его пиджака и рубашкой Тачихары не осталось и миллиметра, только сухое, потрескивающее от напряжения тепло. И Тачихара, ощущая этот жар кожей, точно знал: молчание Чуи сейчас — не приговор. Оно сложнее, интимнее и драгоценнее любого, даже самого выдержанного вина, что дремало в пыльных бутылках за барной стойкой. ➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖ #зарисовка #Чутачи

🤩🤩🤩🤩🔤арисовка🤩🤩🤩🤩 Бар хранил в себе ту особенную, тягучую полутьму, где воздух становится плотным — не столько от сизого сигаретного дыма, сколько от глубокого, обволакивающего джаза. Мелодия лениво, почти нехотя, сочилась из потрескивающих динамиков, а приглушённый янтарный свет рисовал резкие, хищные тени на острых скулах Чуи Накахары. Он сидел, закинув ногу на ногу, и взирал на мир с той фирменной смесью превосходства и вселенской скуки, которая заставляла окружающих нервно поправлять воротники. Перед ним стоял бокал с дорогим, красным густым вином. Тачихара устроился напротив и, казалось, самим своим существованием бросал вызов мрачному уюту этого места. Галстук небрежно сбит набок, верхняя пуговица рубашки предательски расстегнута, обнажая ключицы. От него исходило тепло почти неприличного самодовольства, замешанного не на жизненных успехах, а на простом и радостном факте: сегодня платит Чуя. И он намерен взять от этого вечера всё, включая нервы своего визави. — Знаешь, Чуя, — начал он, подаваясь всем корпусом вперёд и сокращая дистанцию до опасного, едва приличного минимума, — глядя на тебя, я, кажется, начинаю верить в переселение душ. Всерьёз. Чуя медленно, очень медленно повернул голову, и в неверном свете его голубые глаза блеснули холоднее лезвия ножа, которым он недавно лениво вспарывал конверты. Движения его были скупы, но до краёв наполнены угрозой. — И в кого же, по-твоему, я переселился? — процедил он с ледяной, почти ласковой интонацией. — В твою совесть? Мне искренне жаль. Она, должно быть, сдохла давно и мучительно. — Как грубо, — Тачихара театрально прижал ладонь к груди, но тут же расцвёл широкой, мальчишеской улыбкой, в которой не было и тени раскаяния. — В «Романе-Конти», разумеется. Потому что с каждым годом ты становишься только сложнее, изысканнее и невыносимо желаннее. А твой характер с его убийственными цитрусовыми нотками способен свести с ума даже самого стойкого сомелье. Чуя фыркнул, скорее в бокал, чем на реплику, и сделал короткий глоток. Он не улыбнулся, нет — но уголок его губ предательски, едва заметно дрогнул. Тачихара мысленно занес это в графу «победа» и даже подчеркнул жирной чертой. — Ты несёшь несусветную чушь, Мичизу, — резюмировал Чуя, отставляя вино. — Может, заказать тебе воды? Или сразу дать по морде, чтобы протрезвел? — Воду? Скука смертная, — Тачихара картинно облокотился на стойку и уронил подбородок на сплетённые пальцы, заглядывая Чуе прямо в лицо с выражением абсолютного, непробиваемого и оттого особенно наглого обожания. — Лучше уж поцелуй. Обещаю, это будет последняя и единственная вещь слаще, чем то вино, за которое сегодня платишь ты. Тихий, хрустальный звон прорезал джазовую негу: Чуя резко, с едва сдерживаемой силой поставил бокал на стойку. Бармен на мгновение замер, но тут же вернулся к своим бутылкам. — Ты вообще страх потерял? — Нет, не потерял, — Тачихара мотнул головой и, осмелев от градуса чужой щедрости и собственной наглости, медленно, почти невесомо накрыл чужое запястье кончиками пальцев. Кожа Чуи была обжигающе-горячей, а сам он — туго сжатой пружиной, но, вопреки всему, руку не отдернул. — Я потерял только своё сердце. Мне кажется, ты прямо сейчас на нём сидишь. И, признаться, немного больно. Может, подвинешься, а? Повисла вязкая, глубокая пауза, в которой даже джазовая певица, томно выводившая руладу, показалась лишней. Чуя застыл, глядя на их руки так, словно видел впервые: длинные, ловкие пальцы Тачихары, способные в секунду вытащить кошелёк у зазевавшегося туриста, сейчас касались его с почти ошеломляющей, ворованной нежностью. — Ты невозможен, — выдохнул Чуя, не поднимая глаз. Это не было согласием, далеко нет. Но отказом это тоже не было. — Зато ты возможен, — тихо, почти интимно отозвался Тачихара. — Ты здесь. Со мной. И я считаю это чистейшей судьбой. Ну, или преданностью твоего бумажника. Я непривередлив. Чуя не выдержал. Не громкого смеха — полноценный гогот в этом баре считался дурным тоном, — но тень улыбки всё же коснулась его губ, осветив лицо и сделав его на мгновение юным, почти беззащитным.

🌟🌟🌟😍😀🤬😍😜😏🌟

Шатен прошёл в гостиную, цепляясь взглядом за светлую макушку, которая виднелась из-за спинки дивана. Улыбка расползлась на губах, искусанных в кровь..

Читать на фикбуке ➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖ #фанфик #ПоследняяОстановкаПоцелуй #Верлензаи

Почему все хедканоны, да даже про тех же самых соукоку, что они живут в квартире? Вы не видели особняк Рембо? А он, если я не ошибаюсь, находясь в мафии был по должности младше исполнителя. Так почему у нас нету хедканона, где Чуя в каком-нибудь живёт особняке??

🥹🔤тоги 🪽 Спичка🥹

🌟🌟🌟😍😀🤬😍😜😏🌟

Они не говорили об этом лет пять — с тех пор, как мать окончательно ушла, и судья спросил десятилетнего мальчишку, с кем он хочет остаться.

Читать на фикбуке ➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖ #фанфик #ПоследняяОстановкаПоцелуй #Верлензаи

Щёки чуть порозовели — легче лепестка сакуры, — но она быстро взяла себя в руки, щёлкнув Йосано по носу с той идеальной дозированной строгостью, на которую была способна только она. — Подлизываешься, — сказала Коё, но голос её дрогнул на последнем слоге. — Ни капли. — Йосано потёрла нос, но улыбка не сходила с её лица. — Просто ты сидишь тут, вся такая элегантная, с веером, а я лежу как мешок картошки. Контраст поразительный. Коё не выдержала и улыбнулась — по-настоящему, уголками губ, и в улыбке этой было столько тепла, что Йосано почувствовала, как сердце делает лишний удар. Коё отложила веер в сторону — аккуратно, на столик — и запустила пальцы в растрёпанные волосы Йосано. Провела от виска к затылку, перебирая пряди, путаясь в мелких узелках. Та тут же довольно зажмурилась, выгнула шею совсем как кошка, подставляясь под ласку, и даже издала тихий полувздох-полумурлыканье. — Кстати, — пробормотала Йосано, не открывая глаз. — Я сегодня в магазине видела моти с клубникой. Вспомнила, что ты их любишь, и купила. — Она лениво махнула рукой в сторону своей сумки, сваленной у ножки дивана. — Они у меня в сумке, если хочешь. Коё на секунду замерла. Пальцы остановились в рыжих волосах. — Ты купила мне моти? — Ну да. А что такого? — Йосано приоткрыла один глаз, и в нём читалось искреннее недоумение. Будто купить кому-то его любимые сладости — это не поступок, а что-то само собой разумеющееся, как выдохнуть. Коё молчала три удара сердца. Потом медленно, очень медленно наклонилась и поцеловала её в макушку — быстро, почти невесомо, губами коснувшись пахнущих ромашкой волос. Отстранилась, словно ничего не произошло. Снова принялась перебирать волосы, как ни в чём не бывало, но пальцы её слегка дрожали. Йосано на секунду замерла вся — даже дышать перестала. А потом расплылась в глупой, совершенно детской счастливой улыбке, которая делала её похожей на человека, только что увидевшего, как распускается цветок посреди зимы. — Я тебя обожаю, — сказала она вполголоса, почти выдохнула эти слова Коё в колено. — Я знаю, — отозвалась Коё. А потом добавила чуть тише, чуть хриплее, с той уязвимостью, которую позволяла себе только здесь, только сейчас, только перед Йосано: — Я тебя тоже. Йосано ничего не ответила. Только крепче обняла колени Коё, прижалась щекой к тёплой ткани кимоно, чувствуя, как сквозь шёлк пробивается живое тепло. А Коё всё гладила и гладила её по волосам, медленно, ритмично, будто отсчитывая секунды до того момента, когда мир за окном перестанет иметь значение. Тишина в комнате стала другой — густой, тёплой, как свежий чай. — Может, останешься сегодня? — спросила Коё. Обыденно, будто предлагала не остаться на ночь, а просто ещё чашку чая. — У меня даже зубной щётки нет, — пробормотала Йосано, уже почти засыпая на её коленях. — Я купила тебе зубную щётку ещё месяц назад. Йосано открыла глаза. Села. Уставилась на Коё с искренним, совершенно неподдельным изумлением, которое бывает только у людей, которых только что застали врасплох любовью в самой бытовой её форме. — Ты купила мне зубную щётку? — переспросила она, словно слова эти не укладывались в голове. — Разумеется. — Коё даже бровью не повела, но в уголках её губ пряталась улыбка. Йосано смотрела на неё несколько секунд — длинных, полных. В её глазах отражался тёплый свет лампы, маленькие блики, похожие на праздничные огни. Потом она выдохнула: — ...Я на тебе женюсь. — Сначала отдохни, — Коё вернула руку в её волосы и легонько надавила, возвращая подругу в горизонтальное положение, — а уже потом будешь делать такие громкие заявления. Свадебный переполох я без чая не обсуждаю. Йосано послушно уткнулась лицом обратно в колени, пряча улыбку, слишком широкую для того, чтобы её можно было скрыть. ➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖ #зарисовка #Коёсано

🌟🌟🌟🌟🔤арисовка🌟🌟🌟🌟 Йосано влетела в комнату так, будто за ней гнались все пациенты мира разом. В прихожей громко стукнула дверь, затем раздался торопливый стук каблуков — и вот она уже в гостиной, на ходу стягивая перчатки: сначала одну, нервно перебирая пальцами, потом вторую, зажав край зубами. Скомканные перчатки полетели куда-то в сторону столика, даже не долетев до корзины. Она скинула туфли прямо у порога, не заботясь о том, что они встанут криво, и сразу, не сбавляя темпа, плюхнулась на диван — всем телом, с глухим ударом пружин — рядом с Коё. — Всё, я больше не врач, — объявила она, утыкаясь лбом в плечо Коё. Волосы рассыпались по белой ткани кимоно, и Йосано выдохнула так глубоко, будто только что освободила лёгкие от многодневного груза. — Я просто уставшая женщина, которой нужен чай и чтобы её обняли. Её голос звучал приглушённо, почти жалобно, но в нём уже проглядывала привычная театральность — та самая, которую Коё научилась распознавать как попытку спрятать настоящее переутомление за лёгкостью. Коё тихо фыркнула — без раздражения, скорее с нежным укором, — но руку на плечи Йосано положила сразу, без раздумий. Ладонь легла твёрдо и уверенно, пальцы привычно заскользили по ткани белой рубашки, разглаживая невидимые заломы и заодно — невысказанную усталость. — Чай на столе. Объятия прилагаются, — спокойно перечислила Коё, не прекращая движений. В её голосе не было ни капли жалости, только та мягкая властность, которая не позволяла Йосано раскиснуть окончательно. — Какие-то жалобы ещё? — Вообще-то да, — Йосано подняла голову, и в её глазах мелькнул озорной огонёк — усталый, но живой. Она с притворной серьёзностью посмотрела на Коё, даже бровь приподняла для убедительности. — Ты сидишь слишком далеко. — Я сижу вплотную, — Коё указала взглядом на расстояние между ними — действительно, ладонь едва пролезла бы. — Всё равно далеко. — Йосано надула губы совсем по-детски, упираясь лбом в плечо подруги, будто пыталась физически продавить жалобу. Коё закатила глаза — выразительно, почти с театральным вздохом, — но подвинулась ближе. Бесшумно, плавно, так что подол кимоно скользнул по дивану. Теперь они касались друг друга плечами и бёдрами, и Коё почувствовала, как от Йосано исходит тепло — и резкий, чуть горьковатый запах антисептика, смешанный с нежным ароматом цветочного мыла. Кажется, ромашка и зелёный чай. Коё на секунду прикрыла глаза, вдыхая этот знакомый, до боли родной запах, и что-то внутри неё расслабилось — настолько же, насколько минуту назад расслабилась Йосано. — Тяжёлый день? — спросила она тихо, едва шевеля губами. Голос звучал мягче обычного, почти как шёпот над чашкой чая поздно вечером. — Ага, — простонала Йосано, закрыв глаза. — Дазай опять сбежал от отчётов. Представляешь? Пришёл, улыбнулся своей дурацкой улыбкой, сказал «Йосано-сан, вы ведь такая добрая, заполните за меня?» — и испарился. А у меня ещё бинты закончились. Посередине перевязки. Я стою с пациентом, руку протягиваю, а там — пустота. Никто не смог мне их купить, потому что все были заняты. А ещё эти отчёты… — Она махнула рукой, не договорив. — Катастрофа, — серьёзно подтвердила Коё. — Вот и я говорю! — Йосано резко села, чуть не стукнув Коё подбородком, но тут же снова обмякла, признавая поражение перед собственной усталостью. Она дотянулась до стола, взяла чашку — Коё заранее налила ей чай, ещё горячий, с тонким ароматом жасмина, какие Йосано любила по вечерам. Сделала глоток. Потом ещё один. Горячая жидкость потекла по горлу, и вместе с ней уходило напряжение из плеч, из шеи, из-за глаз. Она вздохнула уже спокойнее — ровнее, глубже, — а потом, ни слова не говоря, переложила голову Коё на колени, свесив длинные ноги через подлокотник дивана. Так она лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как мир перестаёт вращаться слишком быстро. — Коё, — протянула она снизу вверх, растягивая гласные. — М-м? — Коё взяла со стола веер и теперь машинально раскрывала и складывала его, наблюдая за рисунком на шёлке. — Ты красивая. Коё моргнула. Веер замер в её пальцах на полсекунды.

Его чёрные, как непроглядная ночь за окном, волосы были в обычном своём беспорядке — влажные пряди падали на высокий лоб и почти полностью скрывали глубоко посаженные, лихорадочно блестевшие глаза, в которых застыло выражение вечной, неизбывной муки. «Как вы это делаете? — мысленно спрашивал он пустоту, представляя перед собой Рампо. — Как вы выносите этот мир, зная всё наперёд? Неужели он не давит на вас так же, как на меня? Научите меня своей лёгкости, своей отстранённой, детской жестокости...». Но Рампо в его фантазиях молчал, лишь чуть склонял голову в кепи набок и улыбался — уголками губ, чуть насмешливо, но без злобы. Так улыбаются тем, кто не может понять "очевидного". Эдгар кутался в старый, поношенный сюртук из добротного, но давно вышедшего из моды сукна — вещь, видевшую лучшие дни в Бостоне и Ричмонде, а теперь тщательно, почти маниакально вычищенную, потому что это была последняя ниточка, связывающая его с тем человеком, которым он когда-то был, и которого, как ему казалось, мог бы полюбить Рампо. На заваленном рукописями столе, среди смятых, истерзанных листов, ютилась чашка остывшего, горького кофе и пустой стакан из-под джина. Можжевеловый дух ещё витал в воздухе, смешиваясь с запахом чернил и одиночества. Он знал, что Рампо любит сладости, а не горечь. Он знал, что японец бы сморщил нос, войди он в эту комнату, — не от брезгливости, а от недоумения: зачем добровольно затуманивать разум, когда вокруг столько интересных загадок? Он пытался облечь свою тоску в слова, в проклятые слова, которые всегда были его единственным оружием и единственным утешением. Он хотел написать рассказ, который заставил бы Рампо удивиться. Головоломку, достойную его гения. Но выходили лишь обрывки фраз, стенания и та мутная, болезненная лирика, которую он сам же и презирал в минуты просветления. По отложил перо и взял пустой стакан. Тот был холодным и липким. Он поднёс его к носу, вдохнул остатки можжевелового дыма.. Безумец. Он — безумец, ищущий разума, и мечтающий о чистоте гения. Эдгар медленно встал, и тень его, уродливо вытянутая пламенем догорающей свечи, метнулась по стене, словно пытаясь сбежать. По подошёл ближе к окну и прижался горячим лбом к ледяному стеклу. Туман за окном, казалось, манил его, обещая забвение и покой, которых он никогда не знал. И среди всей этой серой, удушливой массы ему на мгновение почудился силуэт — лёгкий, как колыхание шёлка, звук шагов и надменный, чуть задранный подбородок под твёрдым козырьком кепи. Тот самый. Или это снова была игра его измученного, влюблённого разума, создавшего призрака там, где была лишь пустота и сырость? Рампо здесь быть не могло. Слишком чисто, слишком светло для этого склепа. Ответа не было. Был только Лондон, ноябрь и невыносимая, звенящая тишина, в которой билось его одинокое, "никому не нужное" сердце. ➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖ #зарисовка #Рампое

🤩🤩🤩🤩🔤арисовка🤩🤩🤩🤩 Лондон, 1888 год. Промозглый ноябрь укутал город в туман, густой и липкий, как патока. Газовые фонари горели тусклыми, дрожащими пятнами, едва пробивая молочную пелену, которая оседала влажной пылью на шляпы и поднятые воротники редких прохожих. Моросил мелкий, почти невидимый дождь, превращая булыжную мостовую в скользкую чешую, блестящую в бледном свете — словно спина огромного чёрного змея, медленно ползущего в ночь. В воздухе стоял тяжёлый запах каменноугольной гари, смешанный с вездесущей сыростью и чем-то ещё — той особенной, безысходной лондонской тоской, что подобно яду пропитывает мутные воды Темзы и тесные, кишкообразные переулки Уайтчепела, где даже сама тьма кажется больной. Эдгар Аллан По сидел у окна своей дешёвой комнаты на третьем этаже пансиона на Брод-стрит. Это была клетушка с ободранными обоями в пыльных розах, хранящими память о чужих жизнях, и камином, который дымил, но почти не грел. Окно выходило во внутренний двор-колодец, где внизу на натянутых верёвках безжизненно колыхалось чьё-то забытое бельё. Сейчас, в этом тумане, оно было похоже на вереницу немых призраков, застывших в унылом танце. Он писал. Вернее, отчаянно пытался писать. Для Рампо. Образ японца стоял перед его внутренним взором, чёткий и резкий, как лезвие опасной бритвы, и столь же недосягаемый. По видел его не глазами — глаза бы обманулись, размыли бы контур в этой лондонской мгле, — но каким-то иным, звериным чутьём, которым наделены лишь обречённые поэты и смертельно влюблённые. Рампо Эдогава. В этом имени слышалось похрустывание конфет. Гений. Нет, не просто гений — сверхчеловек, чей разум был подобен идеально огранённому алмазу, в то время как его собственный, разъеденный джином и морфием, рассыпался в прах. По закрывал глаза и видел его: юный, чужеродный этому городу, словно райская птица, залетевшая в угольную шахту. Неизменное кепи, надвинутое на самые брови — его корона, его щит от тупой реальности, которую он отказывался воспринимать всерьёз. Под этим кепи скрывались глаза, которые По боялся представить слишком ясно: ему казалось, что их взгляд, острый и немигающий, способен в одно мгновение препарировать его жалкую душу, увидеть всю ту гниль и пустоту, что он так тщательно прячет под слоями вычурных метафор. Рампо никогда не ходил — он скользил. Лёгкой, почти танцующей походкой, едва касаясь грязных булыжников. В нём не было ни капли той свинцовой, промозглой тяжести, что приковывала Эдгара к стулу у окна. Он был неуловим, как ртуть, и так же ядовито прекрасен. По ревновал его к этой лёгкости, к этой чистоте, не запятнанной пороком, ревновал ко всему. Рампо разгадывал убийства по одному лишь движению ресниц преступника, по дрожанию пылинки на месте преступления, и в его мире всё было пронизано хрустальной, беспощадной логикой. А что мог предложить ему По? Лишь хаос своего воспалённого сознания, лишь любовь, похожую на медленное самоубийство. Перо замерло в каком-то дюйме от бумаги, и чернила, густые, цвета воронова крыла, собрались в идеальную, дрожащую каплю на самом кончике пера. Капля пульсировала в такт биению его сердца, готовая в любой момент упасть и безвозвратно испортить девственную чистоту листа — точь-в-точь как неосторожно брошенное слово может испортить душу. «Я недостоин», — пронеслось в голове Эдгара. Он, копающийся в могилах и кошмарах, тянул свои грязные руки к солнцу. Рампо был для него не человеком — Рампо был идеей. Идеей Спасения. Той единственной сверкающей точкой в конце тёмного коридора, которая могла бы вытащить его из этого смрада, из череды одинаковых, наполненных тщетой ночей. По был бледен, неестественно бледен, как гипсовая маска, снятая с мертвеца. Болезненная худоба, заострившиеся скулы, способные, кажется, порезать этот промозглый воздух, и глубочайшие, фиолетово-чёрные круги под глазами выдавали в нём человека, который давно разучился спать — или же спит слишком мало, проваливаясь лишь в кошмары, где Рампо отворачивается от него, не узнавая. Где он протягивает руку, а хватает лишь пустоту и вязкий, удушливый туман.

🌟🌟🌟😍😀🤬😍😜😏🌟

Накахара толком не понимал, почему он вообще общается с этим идиотом, почему не послал и не избил еще пару лет назад?

Читать на фикбуке ➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖ #фанфик #ПоследняяОстановкаПоцелуй #Верлензаи

Те, кто не в моём щп очень многое теряют..

🌟🌟🌟😍😀🤬😍😜😏🌟

— Вот скажи мне, утырок бинтованный, — голос Чуи, ещё не утративший мальчишеской звонкости, прозвучал требовательно и резко, — это у нас теперь в привычку войдёт? Я тебя не приглашал.

Читать на фикбуке ➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖ #фанфик #ПоследняяОстановкаПоцелуй #Верлензаи

На ивент от Кири🌸 ⬛️🤩🤩🤩🔤арисовка🤩🤩🤩

«В городе, где гаснут фонари — темнота Ведь мы из города, где гаснут фонари навсегда И пойми, хоть ты лампы собери всего мира, Но мы в городе, где гаснут фонари, ага В городе, где гаснут фонари — темнота Ведь мы из города, где гаснут фонари, и тогда Мы включили бы лампочки всего мира, да, Но только в нашем погасли все фонари, ага»

Промозглый ветер с залива вылизывал пустые улицы, унося с собой последние отзвуки дня. Анго стоял у окна, не зажигая свет. Ему казалось, что тьма в комнате — это единственное, что отделяет его от ледяной бесконечности снаружи. Она была словно вязкая субстанция, в которой тонули очертания порта и громады складов.. Он знал, кто идёт по этой тьме. Знал этот ленивый, пружинистый шаг, эту неуместную улыбку, которая, наверное, и сейчас блуждает на бледном лице, хотя видеть её всё равно некому. Осаму не боялся темноты. Он с ней флиртовал, он водил её за руку, как капризную, но обожаемую спутницу. Они были друг другу сродни. Телефон молчал. Тишина стояла такая, что он слышал, как оседает пыль на страницы книг. Дазай исчез, растворившись в блеклом мареве, и каждый раз его отсутствие ощущалось как медленное, неумолимое отмирание нервных окончаний. Сакагучи давно перестал ждать новостей; он просто отмечал, как в городе, квартал за кварталом, перегорают невидимые лампы. Теплые пятна, где когда-то пересекались их тени — у стойки бара «Люпин», на скамейке под кленом — теперь заливались серым, безжизненным цементом. Он не искал встреч. Наоборот, он знал, что эта разделяющая их чернота — единственная форма заботы, которую он мог себе позволить. Если бы он сделал шаг навстречу, он бы лишь ускорил фитиль, ведущий к их общему динамиту. Особенно опасны были рассветы. В тот час, когда небо над крышами становилось белесым, а воздух — прозрачным до рези в глазах, Анго иногда видел его — на мосту или на краю эстакады. Его силуэт, очерченный рваной линией бинтов, всегда балансировал на грани. Осаму не оборачивался. Он улыбался пустоте, словно их молчаливое одиночество было самым честным диалогом, который только возможен между двумя людьми, увязшими в чужой грязи. Сакагучи наливал себе кофе. Машинально, безвкусный. Он понимал, что Осаму, давно уже живет в мире, где нет ни единого источника света. И самое страшное — Дазаю там нравилось. Там не нужно лгать, не нужно помнить, не нужно быть. Но иногда, очень редко, когда ветер стихал, Анго чудилось, что он все еще различает его шаги. И тогда он до боли в пальцах сжимал холодную керамику кружки, запрещая себе даже думать о том, чтобы позвать. Потому что в их городе, где гаснут фонари, любой крик тонет, не рождая эха. 🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩 #зарисовка #Ангозаи

Спасибо за итоги!