Книги с характером

Апостол милосердия в старомодном фраке: история одного посвящения В 1896 году Анатолий Кони — один из главных юристов Российской империи, обер-прокурор Сената, будущий почётный академик — издал сборник речей и статей и посвятил его памяти немецкого врача, умершего 43 года назад. Врача, которого при жизни называли «утрированным филантропом», а после смерти — «святым доктором». Фридрих Йозеф Гааз приехал в Россию в 1806 году — успешный венский офтальмолог, лечивший знатного русского пациента. Остался навсегда. Стал Фёдором Петровичем, обзавёлся практикой, домом на Кузнецком мосту, каретой с четвёркой белых лошадей. В 1809–1810 годах объездил Кавказ, исследовал минеральные источники и написал труд, благодаря которому начали развиваться курорты в Пятигорске, Ессентуках и Железноводске — один из источников в Ессентуках до сих пор называется «Гаазовским». Потом была война 1812 года, которую он прошёл полковым врачом до Парижа. Семья умоляла остаться в Германии. «Моя родина — Россия», — сказал он и уехал. Всё изменилось в 1828 году, когда его назначили главным врачом московских тюрем. То, что он увидел, определило остаток его жизни. Арестантов этапировали в Сибирь, прикованных по 12 человек к железному пруту. Если кто-то падал от изнеможения, остальные тащили его на себе. Гааз начал войну с этим прутом — и выиграл. Он лично надевал новые облегчённые кандалы и ходил в них десятки километров, чтобы доказать их пригодность. Добился замены прута на цепь, потом обшил кандалы кожей, чтобы не стирали запястья. Эти оковы стали называть «гаазовскими». Он добился освобождения от кандалов стариков и больных, отмены бритья половины головы у женщин, организовал школу для детей арестантов и мастерские при тюрьме. Параллельно он открыл в Москве больницу скорой помощи для бедных — с открытыми дверями для всех: замёрзших, избитых, беспризорных. Своих пациентов спрашивал, как они спали, видели ли хорошие сны. Когда в 1848 году в Москве вспыхнула холера и город охватила паника, Гааз, чтобы рассеять слухи о заразности болезни, сел в ванну, из которой только что вынесли умершего. Градоначальник, недолюбливавший Гааза, был вынужден просить его выезжать на площади и говорить с народом — только ему люди верили. К концу жизни он раздал всё состояние. Исчезли карета, лошади, дом и имение. Он жил в двух комнатках при больнице, спал на железной кровати, носил старый фрак и башмаки с пряжками. Грабители, пытавшиеся снять с него шубу ночью, узнав, что перед ними доктор Гааз, отпускали его и провожали до адреса. Умер в 1853 году. На похороны пришли 20 000 человек. После него осталось несколько рублей, истоптанные тапочки и подзорная труба. Кони посвятил ему свою книгу и написал о нём биографический очерк «За последние годы» 1896 года с посвящением Гаазу на титульном листе и личным автографом автора — один из тех редких экземпляров, где на титульном листе — посвящение Гаазу, а на форзаце — подпись самого Кони.

От шотландских машин до выстрела Каплан: история завода, ставшего символом эпохи В Москве, в районе Замоскворечье, есть завод, который существует уже почти 200 лет. Его история — это срез всей российской истории за последние полтора века: от британских предпринимателей до революционных кружков, от покушения на Ленина до производства «Катюш». Начиналось всё в 1847 году, когда шотландские предприниматели Ригли и Гоппер открыли здесь машиностроительный завод. Российские фабрики в то время полностью зависели от импортного оборудования — завод должен был это изменить. Дело пошло хорошо, и к концу века завод под управлением семьи Гопперов превратился в серьёзный промышленный комплекс на на 500 рабочих. Именно здесь, в цехах этого завода, в 1887 году возник первый в Москве подпольный марксистский кружок — небольшая группа рабочих, которые собирались читать запрещённую литературу и обсуждать, как изменить своё положение. Со временем кружок установил связи с петербургским «Союзом борьбы за освобождение рабочего класса», который возглавлял Ленин. Завод постепенно стал центром революционного движения всей Москвы. В 1916 году завод купил Лев Михельсон — богатый адвокат и угольный магнат, сколотивший состояние на сибирских шахтах. Он переориентировал производство на снаряды для Первой мировой войны. После революции эмигрировал и умер в Мюнхене в 1923 году, не подозревая, что его фамилия навсегда войдёт в советские учебники истории. 30 августа 1918 года Ленин приехал на завод Михельсона выступить перед рабочими. Он прибыл без охраны, хотя утром того же дня в Петрограде был убит глава местной ЧК. После митинга, когда Ленин шёл к машине, к нему подошла женщина и начала жаловаться на конфискацию хлеба на вокзалах. Это была Фанни Каплан, член партии эсеров — политических противников большевиков. Она выстрелила трижды. Ленин получил тяжёлое ранение.

Каплан расстреляли через четыре дня без суда. В тот же день власти объявили о начале массового «красного террора» — репрессий против всех противников советской власти.

В годы Великой Отечественной войны завод производил реактивные снаряды для «Катюш», ставших одним из символов той войны. После 1945 года перешёл на мирную продукцию: электродвигатели и стиральные машины, которые стояли в квартирах по всему СССР. Всю эту историю — от шотландских владельцев до советских орденов — можно прочитать в «Истории электромеханического завода имени Владимира Ильича», вышедшей в 1970 году. 525 страниц с иллюстрациями и портретами — летопись места, где полтора века российской истории оставили свой след.

Как племянник Свердлова правил советским Парнасом и исчез в 1937-м Леопольд Авербах родился в 1903 году в Саратове. Мать — родная сестра Якова Свердлова, председателя ВЦИК, формального главы советской России в первые годы после революции. Сестра Ида — жена наркома внутренних дел Генриха Ягоды. Жена — дочь личного секретаря Ленина Бонч-Бруевича. Такая семья открывала любые двери. Из пятого класса гимназии он ушёл на комсомольскую работу, в 16 лет был избран членом ЦК комсомола. В 19 по рекомендации Троцкого возглавил журнал «Молодая гвардия».

В советской политике 1920-х выбор правильного покровителя решал всё. Авербах начинал под крылом Троцкого — но когда тот начал проигрывать внутрипартийную борьбу, вовремя переключился на Бухарина, затем встал за Сталиным. Каждый раз оказывался на стороне победителя.

К концу 1920-х он возглавлял Российскую ассоциацию пролетарских писателей (РАПП) и превратил журнал «На литературном посту» в главный инструмент литературной политики страны. Писателей он делил на «пролетарских» и «попутчиков». Последних методично уничтожал в печати: Булгакова, Замятина, Мандельштама, Платонова травили, снимали с должностей, запрещали тиражи. «Булгаковщину» Авербах объявил направлением, которое нужно «добить». «Роковые яйца» изъяли из обращения. «Собачье сердце» пролежало в столе 60 лет. Булгаков собирал газетные вырезки о своих преследованиях и подчёркивал фамилию врага карандашом. Позже он вписал его черты в образ критика Латунского в «Мастере и Маргарите». В 1934 году Авербах стал соредактором книги «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина» — коллективного тома, прославлявшего принудительный труд заключённых как способ их перевоспитания. Он был архитектором системы и не знал, что строит и себе тюрьму. В апреле 1932 года Сталин ликвидировал РАПП — инструмент выполнил свою задачу. Авербаха не включили в руководство нового Союза писателей и отправили парторгом на Урал. Он пытался бороться, писал письма, собирал сторонников. Тщетно. 4 апреля 1937 года его арестовали как близкого родственника Ягоды, которого к тому времени уже арестовали по делу о государственной измене. 14 августа имя Авербаха стояло первым в расстрельном списке Сталина из 25 человек. Расстрелян в тот же день. Отец расстрелян в октябре, сестра Ида — в 1938-м. Семейные связи, поднявшие его наверх, стали его приговором. Булгаков, которого он травил, пережил его на 3 года.

Чернильная пыль и ржавчина трущоб: феномен Алексея Свирского Чтобы понять, кем был Свирский, нужно забыть о том, как обычно становятся писателями. Никаких гимназий, семейных библиотек и светских салонов. Алексей Свирский родился в 1865 году в бедной еврейской семье. До крещения его звали Шимон-Довид Вигдорович. Когда ему было 5 лет, родители развелись. К 12 годам он потерял мать и пристал к беспризорникам. Следующие 15 лет он провёл в дороге. Работал портовым грузчиком, упряжным в донецких шахтах, чернорабочим на бакинских вышках, на виноградниках и табачных плантациях Кавказа. Побывал в тридцати двух тюрьмах — за бродяжничество без документов. Скитался по всей империи, был в Персии и Турции, прятался в трюмах пароходов. Грамоте он научился в 23 года. Учителем стал помощник тюремного надзирателя. В 1892 году ростовский редактор опубликовал его первое стихотворение и предложил регулярно писать очерки о жизни городского дна — о том, что Свирский знал лучше кого-либо в русской литературе. Первые книги — «Ростовские трущобы», «По тюрьмам и вертепам», «Погибшие люди» — вышли в 1893–1898 годах. Это был голос из ночлежек, портов и камер, где Свирский провёл половину жизни. Критики приняли его сразу. В 1907 году его «Записки рабочего» сожгли по решению Петербургской судебной палаты — цензура не просто запретила книгу, а предала огню саму бумагу. Рукопись ушла в подпольные кружки. В 1919 году, в 54 года, Свирский вступил в партию и добровольцем ушёл на фронт. Самой известной его книгой стал «Рыжик» — повесть о маленьком беспризорнике, написанная в 1901 году. В отличие от других книг того времени о сиротах, она лишена сентиментальности: Свирский не романтизировал жизнь бедняков. Потому что знал её изнутри. Книга переиздавалась десятки раз, была экранизирована в 1960 году. Один из экземпляров издания 1922 года Свирский подписал журналисту Михаилу Мурашеву — другу Есенина и человеку, хорошо понимавшему язык тех, кто выживал на обочине. Эта книга с автографом сохранилась. Умер Свирский в декабре 1942 года в Москве.

С чего начать коллекционирование антикварной книги

Антикварная книга — это рынок со своими правилами, терминами и ловушками для новичков. Разобраться в нём проще, чем кажется, если знать несколько базовых вещей.

Первый вопрос, который стоит задать себе: что именно вам интересно. Кто-то собирает книги по истории, кто-то — первые издания любимых авторов, кто-то охотится только за книгами с автографами. Чем конкретнее тема, тем проще ориентироваться на рынке и тем меньше денег уходит вхолостую. Распространённый миф: чем старше книга, тем она дороже. Цена определяется тремя вещами: редкость, спрос и состояние. Книга XVIII века может стоить копейки, если таких экземпляров сохранилось много и никто их особо не ищет. А советская книга 1920-х годов крошечным тиражом — дорого, потому что за ней охотятся коллекционеры. Состояние имеет значение, но не всегда решающее. Потёртый переплёт или пожелтевшие страницы снижают цену, но иногда именно такой экземпляр — единственный доступный на рынке. Отдельная история — провенанс, то есть история владения. Автограф автора, дарственная надпись известному человеку, экслибрис частной библиотеки известных людей — всё это может увеличить стоимость в несколько раз. Книга с понятной историей всегда интереснее анонимного экземпляра. Начинать лучше не с покупки, а с изучения. Ходить на антикварные ярмарки, смотреть, что продаётся и за сколько, задавать вопросы. Хороший способ начать — просто листать каталог Асобы: смотреть на описания, цены, состояние экземпляров и постепенно понимать, что вообще бывает на рынке.

Как Семён Белиц-Гейман «написал» советский теннис

Семён Белиц-Гейман вырос в семье, где систематизировали мир. Дед основал журнал «Домашний врач». Отец — инженер-строитель, соавтор альбома «Конструктивные детали зданий». Сам Семён Павлович посмотрел на теннисный корт и увидел там задачу того же рода: описать, объяснить, передать.

Он был мастером спорта, двукратным чемпионом СССР в парном разряде, победителем Спартакиады народов СССР. 10 лет не вылезал из десятки сильнейших теннисистов страны. Но игровая карьера была для него лабораторией, а не целью. В 1953 году он защитил кандидатскую диссертацию на тему «Основные особенности техники, тактики и тренировки в современном теннисе» — впервые в СССР теннис становился полноценной научной дисциплиной. В 1950-х в закрытом Советском Союзе тренер из Новосибирска или Тбилиси не мог просто поехать посмотреть, как играют на Уимблдоне. Единственным окном в большой теннис была книга. В 1956 году вышло наглядное пособие по технике и тактике «Теннис» — одна из первых советских книг по теннису с фазовыми рисунками и биомеханическим анализом ударов. Для тренера того времени это было равносильно получению чертежей нового самолёта. Возвращаясь из зарубежных поездок, Белиц-Гейман привозил фотографии, слайды и кинофильмы — именно из его рассказов многие специалисты впервые узнавали о новых тенденциях мирового тенниса. Именно он вывез на Уимблдон первых советских теннисистов — Анну Дмитриеву и Андрея Потанина. За рубежом советских сопровождающих автоматически записывали в агенты КГБ. Но стоило западным организаторам понять, что перед ними профессор и учёный, напряжение сменялось уважением. В 1976 году в ГЦОЛИФК была создана кафедра тенниса — первая подобная в стране. Белиц-Гейман заведовал ею до конца жизни. Он был одним из первых организаторов Кубка Кремля. Написал свыше 300 статей и несколько книг. Умер в 2000 году, похоронен на Ваганьковском кладбище.

Как издатель Михаил Мурашев стал «тихой гаванью» для Сергея Есенина В марте 1915 года двадцатилетний рязанский парень приехал в Петроград с тетрадкой стихов и рекомендательным письмом от Александра Блока. Блок написал Мурашеву: «Дорогой Михаил Павлович! Направляю к Вам талантливого крестьянского поэта-самородка». Михаил Мурашев — журналист, сотрудник «Биржевых ведомостей», человек с широкими связями в литературном Петрограде — сначала накормил гостя, потом послушал стихи, а на следующий день вручил конверт с рекомендациями в редакции. Так начались десять лет дружбы, которая оставила след в книгах, автографах и одном карандашном рисунке.

Есенин часами работал за письменным столом Мурашева. Однажды хозяин вернулся домой и застал поэта за своими деловыми бланками — с печатями издательства и названиями железнодорожных станций. Есенин писал стихи, не заметив, на чём. Мурашев не стал мешать. Когда тот закончил, просто попросил оставить листки себе. Есенин усмехнулся и оставил.

Весной 1916 года пришла повестка. Есенин пришёл к Мурашеву в панике — боялся попасть на фронт через Рязань, в действующую армию. Мурашев помог устроить призыв в Петрограде, а затем перевёл друга в тыловую Трофейную комиссию морского ведомства. На фотографии того года Есенин написал: «Дорогой дружище Миша, ты, как вихрь, а я, как замять: сбереги под тихой крышей обо мне любовь и память». Когда в 1916 году вышла «Радуница» — первый сборник Есенина — он подписал экземпляр Мурашеву: «Другу славных дел о Руси «Страде великой» Михаилу Павловичу Мурашеву на добрую память». Позже, в Москве, на другой книге появится надпись: «Первому из первых друзей моих города Питера. Мише Мурашеву». Декабрь 1925 года. Есенин заходит к Мурашеву перед отъездом в Ленинград — мрачный, говорит, что плохо пишется. Мурашев рисует в альбоме пейзаж: обрыв, река, две берёзки — большая и поменьше. Есенин смотрит и берёт карандаш. Пишет под рисунком: «Это мы с тобой. С. Е.». Потом торопится уходить. «Проводи меня», — говорит он. Они долго бродят по Москве. Это была их последняя встреча. Автографы на книгах — один из немногих способов, которым дружба двух людей оставляет материальный след. Посмотреть, какие книги с личными подписями авторов есть у нас, можно в разделе книг с автографами.

Парадокс доктора Захарьина Григорий Захарьин был самым известным врачом Москвы второй половины XIX века — и самым невыносимым. Он ходил на визиты в валенках даже летом, потому что страдал от ишиаса — хронического воспаления седалищного нерва, которое давало мучительные боли в ноге. За ним несли стул, и на каждой лестничной площадке он присаживался отдохнуть. К купцам приезжал в длинном чёрном сюртуке, осматривал спальни и кричал: «Как свиньи живёте!» — имея в виду сырость, духоту и грязь. Князю Голицыну, жаловавшемуся на упадок сил, посоветовал ехать в деревню, дышать навозом и пить парное молоко. «Я не сено, не навоз, не молоко, я только врач, поэтому помочь вам не могу», — добавил он.

Но пациенты выздоравливали. Захарьин был убеждён: нет смысла давать лекарства человеку, который живёт неправильно. Он первым разработал принцип комплексного подхода к лечению — гигиена, диета, образ жизни, климат, и только потом медикаменты.

Приём начинался с долгого допроса: где спите, чем питаетесь, как проводите вечера. Благодаря ему в Москве появились первые бутылки с минеральной водой из Ессентуков и Боржоми. Среди его студентов был Антон Чехов. Чехов, сам врач, сравнивал Захарьина с Толстым — по таланту. Толстой писал Захарьину: «Прошу Вас верить и любить меня так же, как я Вас». В 1894 году Захарьин лечил умирающего Александра III в Ливадии. Репутация «сребролюбца» преследовала его всю жизнь — гонорары были огромными. Но на его средства были построены амбулатория для крестьян в Пензенской губернии, больница под Москвой и водопровод в черногорском Даниловграде. Он ежегодно выделял от 2000 до 10 000 рублей нуждающимся студентам Московского университета. В 1896 году студенты устроили против него скандал — студенты бойкотировали его лекции — упрекали в том, что он всё реже бывает в клинике, поглощённый частной практикой. Руководство университета не заступилось — Захарьин подал в отставку и вскоре умер. Ему было 68 лет. Его лекции записывали студенты, переписывали коллеги, переводили на французский, немецкий и английский. При жизни он почти ничего не публиковал сам — считал, что живое слово важнее печатного. После его смерти ученики собрали то, что успели зафиксировать. «Клинические лекции и избранные статьи», вышедшие в 1910 году, — это единственный способ услышать его голос сегодня: тот самый, которым он кричал на купцов и ставил диагнозы императорам.

Эрнст Геккель: учёный, который рисовал то, что видел в микроскоп В 1864 году немецкий биолог Эрнст Геккель потерял жену. Анна умерла внезапно — ему было 30 лет. Родители отправили его на Средиземное море, чтобы он пришёл в себя. Во время прогулки по берегу он увидел медузу. «Я наслаждался несколькими счастливыми часами, наблюдая за игрой её щупалец, которые свисают, как светлые украшения для волос, с края тонкой шапочки-зонтика», — записал он. Он сделал набросок и назвал вид в честь жены — Mitrocoma annae, «головная повязка Анны». Позже назвал её именем ещё одну медузу и один вид радиолярий. Геккель был учёным, который умел рисовать. 40 лет он изучал морских существ: радиолярии — микроскопические организмы с ажурными кремниевыми скелетами, медузы, актинии, сифонофоры. На основе его эскизов и акварелей было изготовлено более 1000 гравюр, лучшие из которых литограф Адольф Глитч перевёл в печатную форму.

С 1899 по 1904 год альбом выходил комплектами по 10 листов. Полная версия из 100 литографий вышла в 1904 году.

Сам Геккель писал, что хотел «соединить изысканную красоту с максимально возможной правдивостью по отношению к природе». Получилось нечто большее. Книга оказала огромное влияние на искусство и архитектуру начала XX века. Архитектор Рене Бине спроектировал главные ворота Всемирной выставки 1900 года в Париже, напрямую вдохновившись радиоляриями Геккеля. Эмиль Галле, создававший знаменитые стеклянные изделия в стиле ар-нуво, черпал формы из того же альбома. Луис Салливан, которого называют отцом американского небоскрёба, использовал геккелевские орнаменты в своих зданиях. Учёного, чьи биологические теории сегодня во многом пересмотрены, теперь помнят прежде всего облагодаря этим 100 листам. Медуза Desmonema annasethe с именем умершей жены Анны на первой странице первого выпуска. Ажурные скелеты радиолярий, которые стали куполами и воротами. Наука, которая случайно изменила то, как выглядит мир вокруг нас. Оригинальные литографии 1899–1904 годов — редкость на антикварном рынке. Каждый лист печатался на плотной бумаге, краска наносилась послойно. Найти полный комплект из 100 листов в издательском переплёте — большая удача. Даже отдельный лис — уже свидетельство той эпохи, когда биолог мог изменить архитектуру целого века.

Прах и чернила: как ученики Кондакова спасли русскую науку в пражском изгнании Никодим Кондаков был учёным, который изучал иконы, мозаики и ювелирные украшения Византии — древней христианской империи со столицей в Константинополе. В конце XIX века мало кто в Европе считал это серьёзной наукой. Кондаков доказал, что именно византийское искусство стало основой русской иконописи и повлияло на всю средневековую культуру Европы. К началу XX века его работы переводили на несколько языков, а сам он стал академиком Петербургской Академии наук. В 1920 году, в возрасте 75 лет, он бежал из охваченной гражданской войной России. Одесса, Болгария, Прага. С собой он сумел вывезти часть рукописей — в том числе многолетний труд о русской иконе, который не успел опубликовать при жизни. В Праге его квартира стала местом встреч русских учёных-эмигрантов. Своих учеников он называл «фактопоклонниками» — теми, кто опирается только на факты, без домыслов.

17 февраля 1925 года Кондаков умер в Праге. Несколько дней спустя 11 его учеников собрались и решили: работа продолжается. Так возник «Семинарий имени Н.П. Кондакова» — кружок учёных без государства, без финансирования, без родины, которых объединяла преданность делу учителя.

Денег на публикацию трудов не было. Директор семинария обратился к президенту Чехословакии Масарику — тот не мог помочь деньгами, но дал контакт американского финансиста Чарльза Крейна, коллекционера восточного искусства. Крейн согласился. В 1926 году вышел первый сборник статей памяти Кондакова — тираж разошёлся немедленно. Учёные начали издавать ежегодный научный журнал «Seminarium Kondakovianum», который выходил 15 лет подряд и стал главным изданием русской научной эмиграции по истории искусства. Параллельно шла работа над главной книгой. Рукописи о русской иконе, которые Кондаков вывез из России, нужно было довести до издания. Советской стороне предложили оплатить часть расходов — ответ был коротким: «Царское время — не финансируем». Институт справился сам. В 1928–1933 годах в Праге вышел четырёхтомник «Русская икона» на русском и французском языках. В 1941 году немецкие бомбардировки Белграда уничтожили часть библиотеки института — погибли двое сотрудников. В Праге институт продолжал работать под оккупацией, не сотрудничая с нацистскими учреждениями. В 1952 году он прекратил самостоятельное существование — архив и библиотека перешли в тогдашнюю Академию наук Чехословакии. Сегодня они хранятся в Институте истории искусств в Праге. Ежегодники «Seminarium Kondakovianum» сегодня редкость. Напечатанные на хорошей бумаге, с цветными вкладками, иногда с пометами авторов на полях — каждый том свидетельство того, что наука выжила вопреки всему.

Как «бестужевки» выгрызали право на науку В 1870-х годах русские женщины, желавшие получить высшее образование, массово уезжали в Цюрих — единственный европейский университет, принимавший всех. Там они оседали в эмигрантских кружках и возвращались домой с революционными идеями. Правительство нашло выход: открыть университет для женщин внутри страны, под присмотром лояльных профессоров. 20 сентября 1878 года в Петербурге открылись Высшие женские курсы. Для поступления требовались аттестат, полицейская справка о благонадёжности и письменное разрешение отца или мужа. В первый год записалось 814 человек — организаторы ждали всего нескольких десятков. Лекции читали Менделеев, Сеченов, Бодуэн де Куртенэ.

Сеченов потом признавался, что на его экзаменах студентки зачастую знали предмет лучше мужчин из Императорского университета.

Государство наблюдало за курсами с подозрением. Обер-полицмейстер Грессер ставил на аттестаты выпускниц специальную печать — сигнал для работодателей, что перед ними человек политически неблагонадёжный. В 1894–1899 годах десятки курсисток арестовали за политическую деятельность. Курсистка Мария Ветрова погибла в Петропавловской крепости — попала туда за участие в подпольной типографии. Среди выпускниц оказались Надежда Крупская и сёстры Ульяновы. Параллельно шла другая история — научная. На курсах была своя обсерватория, единственная в мире, полностью обслуживаемая женщинами. Курсистки ездили изучать историю искусств в Италию, ботанику — на Кавказ, вели астрономические наблюдения в Крыму. Ольга Добиаш-Рождественская стала первой в России женщиной, защитившей докторскую диссертацию по истории. Евгения Рубинштейн — первой в мире женщиной-климатологом. Деньги на всё это курсы добывали сами. Государство выделяло лишь символические субсидии, которых не хватало даже на отопление. Учредительницы начинали с 200 рублей в кармане — притом что профессор тогда получал около 2000 в год. Владимир Стасов писал в мемуарах: «Какое нужно было чудо, какая потребна была храбрость, чтобы с двумястами рублей в кармане затеять и выстроить дом в 200 000 рублей». Одним из способов заработка стал перевод научных книг. Студентки сами перевели на русский «Историю древней философии» немецкого учёного Виндельбанда — сложнейший текст по античной метафизике и схоластике, изданный в 1908 году. Половина прибыли от продажи шла на пополнение философского отдела курсовой библиотеки, вторая половина — в Общество взаимопомощи окончивших курсы, чтобы поддержать тех выпускниц, что уезжали преподавать в глухие провинциальные деревни. За 40 лет курсы окончили почти 7000 женщин. В 1918 году они вошли в состав Петроградского университета — нынешнего СПбГУ. Библиотека курсов сохранилась целиком: книги стоят в том же порядке, что и 120 лет назад.

Два года гения: как Пол Морфи покорил шахматный мир и исчез В 1858 году американский шахматист Пол Морфи приехал в Европу — бросить вызов сильнейшим игрокам континента. К тому времени он уже выиграл первый Всеамериканский шахматный конгресс и считался лучшим игроком США. Ему был 21 год. В Париже, в перерыве оперного спектакля, к нему подошли двое аристократов — герцог Карл Брауншвейгский и граф Изуар — и предложили сыграть прямо в ложе. Морфи согласился. За 17 ходов, пожертвовав коня, ладью и ферзя, он поставил мат — и вернулся слушать оперу.

Эта партия вошла в учебники: в ней за несколько минут наглядно показан главный принцип, который изменит шахматы, — стремительное развитие фигур важнее материального преимущества. Её разбирают все, кто учится играть, до сих пор.

Морфи вырос в Новом Орлеане в аристократической семье. В шахматы его научил играть отец, но семья воспринимала их как развлечение. Он научился играть в 10 лет, а в 12 уже побеждал мастеров. В 1855 году он окончил Луизианский университет за два года и получил диплом адвоката. Шахматы оставались хобби. В декабре 1858 года в Париже состоялся матч с Адольфом Андерсеном — признанным сильнейшим шахматистом Европы, учителем математики из Германии, автором двух самых красивых партий эпохи. Морфи выиграл со счётом +7, −2, =2 и был безоговорочно признан сильнейшим шахматистом мира. Единственный, кого он так и не обыграл в официальном матче, — британский чемпион Говард Стаунтон. Тот принял вызов, но под разными предлогами уклонялся от встречи. После возвращения в США Морфи перестал выступать. Побеждать было некого: он разгромил всех сильнейших и в знак этого объявил, что готов играть с любым соперником в мире, заранее отдав ему пешку и первый ход — стандартную фору для заведомо более слабого игрока. Никто не принял вызов. Ему было 22 года, и его шахматная карьера была окончена. Дальше началась другая история. Клиенты приходили к нему в адвокатскую контору не за юридическими консультациями — любители шахмат хотели обсудить партии. Родители девушки, в которую он был влюблён, не дали согласия на брак — сочли, что шахматами семью не прокормить. Постепенно у него развилось тяжёлое психическое заболевание — предположительно шизофрения. Он всё больше замыкался в кругу близких. Ему казалось, что окружающие замышляют против него заговоры. Пол Морфи скончался 10 июля 1884 года в Новом Орлеане. Ему было 47 лет. Ботвинник — чемпион мира по шахматам середины XX века — писал о нём: «Каждый шахматист, от начинающего до мастера, должен в своей практике снова и снова возвращаться к творчеству гениального американца». В 1929 году венгерский гроссмейстер Геза Мароци — один из сильнейших игроков своего времени — разобрал его наследие в книге «Шахматные партии Пауля Морфи», вышедшей на русском языке в Ленинграде. Это один из первых систематических анализов того, как именно Морфи играл — и почему его партии до сих пор служат учебником.

Как Садовников оставил России песню за три месяца до смерти Есть старая русская песня про казачьего атамана Стеньку Разина.

По сюжету: казаки гуляют на Волге, Разин взял в жёны персидскую княжну, товарищи смеются — мол, баба командиром стала. Чтобы заткнуть насмешников, Разин берёт княжну на руки и бросает в реку. «Чтобы не было раздора между вольными людьми». Песня называется «Из-за острова на стрежень». Стрежень — это самое быстрое, глубокое место реки.

Её пели везде: в гусарских полках и в деревнях, на советских застольях и в окопах. Она входила в репертуар Шаляпина и Плевицкой. В 1908 году по её мотивам сняли первый русский игровой фильм «Понизовая вольница». Пушкин тоже писал стихи о Разине — но в народ пошло именно это стихотворение. Автор музыки неизвестен. А вот автор слов — известен, хотя его имя почти никто не помнит. Дмитрий Садовников родился в Симбирске в 1847 году и с юности был одержим Волгой как живой памятью. Он ходил по берегам, записывал предания, собирал загадки, сказки, песни. В конце XIX века он считался крупным и известным поэтом — знатоком и собирателем русского фольклора. Его «Загадки русского народа», вышедшие в 1876 году, стали самым полным сводом такого рода в русской науке и переиздаются до сих пор. В 1883 году, вдохновившись монографией историка Костомарова о Стеньке Разине, Садовников написал то самое стихотворение. Оно вышло в «Волжском вестнике» за считаные месяцы до смерти автора. 31 декабря того же года Садовникова не стало. Ему было 36 лет. Стихотворение поначалу осталось страницей в провинциальной газете. С 1890-х годов оно вошло в народно-песенный репертуар — кто-то неизвестный положил слова на мелодию, и песня пошла по России. Автора к тому времени не было в живых уже 10 лет.

Алан Милн придумал Винни-Пуха — и возненавидел его Алан Александр Милн был успешным английским писателем и драматургом — сотрудником юмористического журнала Punch, автором пьес, выпускником Кембриджа, игравшим в крикет в одной команде с Артуром Конан Дойлем и П.Г. Вудхаусом. В 1920 году у него родился сын Кристофер Робин Милн. В 1924 году Милн привёл четырёхлетнего сына в Лондонский зоопарк, где жила медведица Виннипег — бывший талисман канадского армейского ветеринарного корпуса, оставленная в зоопарке во время Первой мировой. Медведица так понравилась мальчику, что в тот же день его плюшевый медведь, носивший имя Эдвард, получил новое имя — Винни. Второе слово имени — Пух — мальчик позаимствовал у лебедя, жившего у знакомых семьи и носившего это прозвище. Так сложилось имя, которое знает весь мир. Милн начал записывать истории, которые рассказывал сыну на ночь. Кристофер Робин стал полноценным героем книги — мальчиком, в чьём воображении оживают его игрушки. Пятачок, Ослик Иа, Тигра, Кенга — реальные игрушки реального сына. Стоакровый лес — реальный лес Эшдаун в Восточном Сассексе, где семья гуляла. Ослик Иа лишился хвоста в играх самого Кристофера — отсюда его меланхолия.

«Я, собственно, ничего не придумывал, мне оставалось только записывать», — говорил впоследствии Милн. В 1926 году вышла первая книга, в 1928-м — вторая.

Успех оказался настолько оглушительным, что другие произведения Милна практически исчезли из поля зрения читателей. Он был серьёзным автором — драматургом, фельетонистом, романистом — и хотел таковым считаться. Но общество уже решило, кем он будет. Постоянные просьбы о новых историях про медведя раздражали его всё больше. Кристоферу Робину досталось иначе. В школе над ним издевались за то, что он был «тем самым мальчиком» из книги про медведя. В автобиографии он написал, что чем старше становился, тем сильнее ненавидел всё, что было связано с Винни-Пухом. Отец превратил его детство в книгу — и Кристофер всю жизнь не мог выбраться из тени персонажа, носившего его имя. До 35 лет он периодически был вынужден позировать журналистам с потрёпанным плюшевым медведем. Игрушки, ставшие персонажами книг, он в итоге отдал Нью-Йоркской публичной библиотеке, пояснив, что они его давно не интересуют. Там они хранятся до сих пор. В 1981 году уже пожилой Кристофер Робин открыл в Лондонском зоопарке памятник медведице Виннипег — той самой, с которой всё началось 57 лет назад. Те, кто знает Винни-Пуха по советскому мультфильму Фёдора Хитрука, мальчика там не видели — Хитрук убрал его намеренно. С ребёнком в кадре все персонажи превращались бы в игрушки, оживающие только в его воображении. Без него они стали самостоятельными обитателями собственного мира. Роль Кристофера Робина распределили между Кроликом и Пятачком. Милн умер в январе 1956 года от инсульта, в возрасте 74 лет. Его книги для взрослых к тому времени уже не переиздавались. Винни-Пух был переведён на 72 языка, включая эсперанто, и продолжает жить своей жизнью до сих пор.

Ранняя европейская графика, создавшая современное мировоззрение До появления гравюры живопись, скульптура и архитектура были искусством локальным — привязанным к конкретному городу, собору, двору. Увидеть работу флорентийского мастера в Кракове или Антверпене было почти невозможно. Гравюра изменила это фундаментально: впервые в истории изображение стало путешествовать. Именно это и сформировало современное мышление. Когда Маркантонио Раймонди начал гравировать работы Рафаэля в начале XVI века, стиль одного римского художника за несколько лет распространился по всей Европе. Художники в Нидерландах, Германии, Польше учились на этих листах, не видя оригиналов. Возникло первое общеевропейское визуальное пространство — прообраз того, что сегодня называют медиасредой.

Альбрехт Дюрер понял это раньше других и сделал выводы. Он маркировал гравюры монограммой AD, контролировал качество отпечатков, продавал их по всей Европе — и стал первым художником, чей образ стал брендом.

Его «Меланхолия I» и циклы «Апокалипсиса» были не иллюстрациями, а философскими высказываниями в изображениях, рассчитанными на массовую аудиторию. Идея искусства как интеллектуального высказывания, обращённого ко многим, — отсюда. Реформация добавила к этому политическое измерение. Лукас Кранах Старший производил гравюры с портретами Мартина Лютера тиражами, немыслимыми для живописи. Изображение впервые стало инструментом массовой политической коммуникации — прямым предшественником газетной карикатуры, плаката и современной политической графики. В XVII веке Рембрандт сделал следующий шаг: его офорты были не копиями живописи и не политическими высказываниями, а психологическими портретами — изображениями внутреннего состояния человека. Фигуры на его листах несли эмоции, тени, сомнения. Наконец, Гойя в «Капричос» и «Бедствиях войны» показал, что графика способна документировать ужас и критиковать власть с точностью, недоступной живописи. Это прямая линия к военной фотографии, документальному кино и современному репортажу. Пять веков европейской гравюры — это история о том, как изображение научилось перемещаться, убеждать, тиражироваться и говорить о том, о чём молчат официальные источники. Всё это живёт в подлинных листах разных эпох — каждый из которых был отпечатан с матрицы руками человека, понимавшего, что делает.

Сатира как документ эпохи: что скрывалось за одой «Её величеству прессе» В 1926 году французский журналист Стефан Лозанн выпустил книгу-оду собственной профессии: журналист у него — благородный искатель истины, чуждый корысти, современный Диоген с фонарём. Советский сатирик Григорий Рыклин, прочитав это, написал в «Известиях» фельетон, разносящий этот образ в пух и прах: на самом деле пресса насквозь продажна, а идеалы Лозанна — красивая ложь для наивных. Доказательства он приводил конкретные. Крупнейшие французские газеты годами брали деньги от царского правительства России за то, чтобы не писать о происходящем в стране, — суммы доходили до 5000 франков в месяц. Казино в Монако ежегодно платило парижским газетам 800 000 франков — взамен те ничего не писали о самоубийствах в княжестве (азартные игры разоряли людей, и кто-то из проигравшихся сводил счёты с жизнью прямо там) и даже скрывали плохую погоду, чтобы не отпугивать курортников.

Схема работала и в обратную сторону: если какой-нибудь банк отказывался сам платить за хорошую репутацию в печати, газета начинала публиковать про него унизительные анекдоты — пока тот не сдавался.

Рыклин добавил и российский пример — со ссылкой на воспоминания журналиста Кугеля. Редактор «Петербургской газеты» Аксель Гермониус брал деньги с каждого, кто предлагал — за выгодное освещение в печати, — «как птица поёт песни», то есть совершенно естественно, не считая это чем-то постыдным. Фельетон Рыклина — спор о том, можно ли вообще доверять прессе, написанный почти сто лет назад и звучащий узнаваемо до сих пор. Книга, которая его спровоцировала, — «Её величество пресса» Лозанна, изданная в Москве в 1926 году, — сегодня библиографическая редкость.

Свет, что не гаснет: три поколения династии Харлампиевых

На фото: Георгий, Аркадий и Анатолий Харлампиевы

Их фамилия с греческого переводится как «сияющий свет». Дед, Георгий Яковлевич, был в Смоленске легендой при жизни — мог пальцами разорвать монету и голыми руками остановить понёсшую тройку лошадей. Десятилетиями он собирал и систематизировал приёмы рукопашного боя, воспитывая сына Аркадия в строгой дисциплине: обливания, турник, метание ядра. Аркадий выбрал живопись — после гимназии его отправили учиться в Парижскую академию изящных искусств за казённый счёт. Денег не хватало, и он пошёл в боксёрский зал. Французам оказалась не по зубам его фамилия — на ринге он выступал как Шарль Лампье. Стал чемпионом Франции, затем Европы. Защитил диссертацию о роли нравственных и умственных сил в бою, получил звание профессора бокса. Вернулся в Россию, в 1913 году стал чемпионом страны по боксу. Воевал, попал в плен, бежал, применив против конвоиров приёмы бокса. После революции преподавал в Главной военной школе физического образования, заложил основы советской школы бокса. Умер в 1936-м, в неполные сорок восемь. Его сын Анатолий с шести лет выступал воздушным гимнастом в цирке. В 1922 году председатель Спортинтерна Подвойский подкинул ему идею — создать универсальную борьбу вольного стиля. Учителем Харлампиева по дзюдо стал Василий Ощепков — наряду со Спиридоновым один из тех, кто заложил основы будущего самбо ещё до него. Харлампиев объездил союзные республики: регулярно, не реже раза в год, отправлялся в экспедиции, изучая национальные виды борьбы народов СССР. Весил 72 килограмма, но побеждал соперников вдвое тяжелее — за счёт техники и скорости.

К 1936 году у него было описано более 1000 приёмов.

В 1938-м борьба вольного стиля в одежде получила официальное признание как вид спорта.

На фронт ушёл добровольцем, закончил войну в Маньчжурии — в обозе пленных японцев нашлось с десяток татами, и он учился борьбе прямо там. После войны преподавал самбо в МЭИ 25 лет, подготовил семьдесят мастеров спорта. Японцы присвоили ему восьмой дан по дзюдо — единственному из неяпонцев. Свой опыт он зафиксировал в книгах «Борьба самбо» 1960 года и «Тактика борьбы самбо» 1958 года — работах, которые десятилетиями оставались настольными для тренеров.

Анатомия главного романа: как создавалось «Воскресение» В июне 1887 года в Ясной Поляне гостил юрист Анатолий Кони. За разговором он рассказал Толстому реальный случай: на суде присяжный заседатель узнал в обвиняемой проститутке женщину, которую сам когда-то соблазнил и бросил — именно по его вине она оказалась на этом пути. После заседания он подошёл к судье и сказал, что хочет на ней жениться. Толстой выпросил у Кони этот сюжет и назвал рабочую рукопись «Коневской повестью». Писал он её три раза по году, с долгими перерывами — в 1889–1890, 1895–1896 и 1898–1899 годах. Рукописный фонд романа разросся до 8 000 листов — для сравнения, черновики «Госпожи Бовари» Флобера, над которой тот работал пять лет, не дотянули и до 1800 страниц. В январе 1899 года Толстой лично ходил в Бутырскую тюрьму, разговаривал с надзирателями. В апреле, готовясь написать сцену отправки героини по этапу в Сибирь, он пришёл туда снова — чтобы увидеть это своими глазами — и прошёл вместе с колонной настоящих каторжников пешком до Николаевского вокзала. Дорогу, которую он так увидел, он затем подробно описал в романе.

Сцена соблазнения главной героини при этом во многом автобиографична: Толстой вспоминал собственную связь с горничной в доме тётки.

Контракт на публикацию выиграл журнал «Нива» издателя Адольфа Маркса. Текст печатался с марта по декабрь 1899 года, и цензура прошлась по нему безжалостно: сам Толстой писал Марксу — «пускай цензура выкидывает всё, что находит нужным вычеркнуть, а вы печатайте всё, что не выкинуто». Параллельно с журнальной публикацией друг Толстого Владимир Чертков печатал в Лондоне полный, неподцензурный вариант — корректуры из «Нивы» пересылались ему прямо в Англию, и именно лондонские тетради стали первым текстом романа без купюр. Иллюстрации создал Леонид Пастернак — отец будущего нобелевского лауреата по литературе, в те годы первый русский художник-импрессионист. Его рисунки впервые появились в номерах «Нивы», а затем вошли в отдельное петербургское издание — то самое «Воскресение» 1900 года, первый авторизованный книжный вариант романа в России. В него Толстой успел внести правки в последних пяти главах третьей части — те, что не попали в журнальные номера из-за цензуры и спешки печати. Роман был экранизирован более двадцати раз — в России, США, Дании, Франции, Германии, Италии, Мексике и Японии.

Октябрь 1919-го: когда Петроград стал крепостью Шёл третий год Гражданской войны. Россия раскололась на красных — большевиков, захвативших власть в 1917 году — и белых, которые воевали за её возвращение. Петроград был символом революции, и обе стороны понимали: кто возьмёт город, тот получит огромное политическое преимущество. Со стороны белых наступал генерал Николай Юденич — опытный военачальник Первой мировой войны. Его Северо-Западная армия насчитывала около 20 000 человек. За спиной — британский флот в Финском заливе и договорённости с Эстонией о поддержке. За две недели белые прошли от эстонской границы до пригородов Петрограда. Пали Ямбург, Гатчина, Царское Село. Юденич заранее закупил продовольствие — муку, сало, сахар — чтобы раздать голодающим жителям сразу после взятия города. В Москве отреагировали быстро. Политбюро постановило: Петроград не сдавать. В город приехал Троцкий — председатель Реввоенсовета, второй человек после Ленина — и занялся организацией обороны. 13 000 рабочих прошли ускоренное военное обучение и заняли позиции на окраинах. 14 000 женщин вышли рыть окопы и устанавливать заграждения. Город готовили к уличным боям на случай прорыва. Мосты заминировали. На площадях и перекрёстках установили шестьдесят орудий. Пулемётные точки оборудовали на чердаках. Гаубицы поставили на железнодорожные платформы — чтобы быстро перемещать их вдоль линии обороны. Наступление Юденича остановилось по нескольким причинам, совпавшим по времени. Один из белых генералов, Ветренко, нарушил приказ: вместо того чтобы перерезать железную дорогу между Петроградом и Москвой, он двинулся прямо на город. Это дало красным время перебросить резервы по незаблокированному пути. Одновременно армия Юденича растянула снабжение. Солдаты остались без еды и боеприпасов. Выпал первый снег, а тёплого обмундирования не было. Эстония, несмотря на договорённости, реальной помощи не оказала — правительство опасалось, что победа белых приведёт к восстановлению единой России, что было невыгодно молодому государству.

Восстания внутри Петрограда, на которое рассчитывал Юденич, тоже не случилось: ЧК провела аресты среди заговорщиков заблаговременно.

21 октября красные закрепились на Пулковских высотах — последнем рубеже перед городом — и перешли в контрнаступление. 3 ноября Юденич отдал приказ отступать. Армия отошла в Эстонию, где её разоружили. В лагерях под Нарвой вспыхнул тиф. В январе 1920 года Северо-Западная армия прекратила существование. В том же 1920 году Государственное издательство выпустило сборник «Борьба за Петроград» — с картами, приказами, донесениями и воспоминаниями участников, написанными по горячим следам. Предисловие написал Зиновьев, тогдашний глава Петроградского совета, статью — Троцкий. Когда в 1930-х оба были объявлены врагами народа, книгу изымали из библиотек и уничтожали.

Как Горький превратил заводские цеха в архивы эпохи В 1920-е рабочие уже пытались писать историю своих заводов сами. Кадровый рабочий завода имени Ленина Николай Паялин пять лет разбирался в архивах без методической помощи и историков рядом. Крупская написала предисловие к его книге. Пример воодушевил других. Но стало понятно, что одного энтузиазма недостаточно.

7 сентября 1931 года Горький опубликовал в «Правде» и «Известиях» статью с призывом написать историю советских заводов. ЦК принял постановление 10 октября о создании серии книг История фабрик и заводов.

В Главную редакцию вошли историк Панкратова, писатели Иванов и Сейфуллина. Горький сразу объяснил идею жанра: не отчёт с таблицами и не беллетристика. Цифры о прибылях предпринимателей должны дополняться картинами истощения рабочих. В 1933 году советская делегация представила на Международном конгрессе историков в Варшаве доклад об этом проекте как о невиданном по масштабам коллективном творчестве. За несколько лет в рамках серии вышли книги, которые в обычных обстоятельствах никогда не появились бы рядом: 🔵 «История Путиловского завода», где рабочий, историк и писатель пять лет работали вместе над одним текстом; 🔵 «Люди Сталинградского тракторного» — репортаж изнутри первого советского конвейерного производства; 🔵 «Болшевцы» — о перековке уголовников в строителей социализма; 🔵 «Как мы строили метро» — коллективные воспоминания тысяч рабочих о строительстве московской подземки. В 1934 году 36 писателей — среди них Зощенко, Шкловский, Ильф и Петров, Вера Инбер — выпустили книгу о строительстве Беломорско-Балтийского канала. Тираж — 114 тысяч экземпляров. В 1937-м весь тираж изъяли и уничтожили: редакторы Авербах и Фирин были арестованы. Сохранившиеся экземпляры стали библиографической редкостью. В 1933 году вышел пробный сборник «Шестнадцать заводов» под редакцией того же Авербаха — первые попытки нащупать жанр. Предисловие предупреждало прямо: «Трафарет — один из худших врагов истории заводов».