до полудня❕

Теперь осталось это как-то передать 👅

мм фелайчики🌸

Неприятным липким зудом разливается под кожей ощущение проникновения. Словно кто-то промахнулся иглой и ввел яд под кожу, а не в вену. Достоевский лезет в его изничтоженное нутро, и Николай клянётся, что чувствует эту навязчивую пульсацию. Надрывает прямо в сердце под рёбрами, с каждым спазмом дышать всё тяжелее, сосредоточиться абсолютно невозможно. Он чувствует, что становится предсказуемым, а для Гоголя это равносильно смерти. Держать дистанцию не было прерогативой исключительно Достоевского. То, что своевольный шут не погиб, как было предписано планом никак не обсуждалось, хотя минуло уже больше полугода. Кажется, что это самодурство действительно оставили без внимания, но что Достоевский, что Камуи лишь взяли Николая на короткий поводок. Бесило? Несносно. Словно оба полагают, что он не замечает слежки. Достоевский с первого дня их встречи сумел заглянуть под маску паяца, увидеть за ней то самое, что Гоголь так старательно в себе скрывал и вместе с этим так наивно демонстрировал каждому. Это его и терзает. Но Фёдор переходит все границы допустимого, в какой-то степени у него с нарушением личного пространства проблемы гораздо серьёзнее. Бестактный, контролирующий, доминантный по своей сути. Это раздражает, это привлекает и пугает одновременно. Целая гамма чувств, какофония оттенков разных эмоций, лишённая всякого музыкального слуха, разных тональностей и разного тембра. Какие-то громче, какие-то тише, но вместе они сливаются в отвратительный смертельный вальс. Страшнее всего то, что Достоевский ведёт этот танец. Он задаёт ритм, кружит Гоголя в вихре его чувств, толкает в самую пучину. Он занимает слишком много места в жизни человека, ставящего свободу в приоритет. Дисбаланс контроля уже изводит. Николай, несмотря на весь свой образ, до глубины души перфекционист, и очень ему не нравится этот перевес в сторону Достоевского. Что сам он знает о Фёдоре? Несомненно, больше, чем те многие, у кого язык поворачивается обвинять его в нечеловечности. Достоевский подпустил к себе настолько близко, что у Гоголя пропало желание вскрыть ему грудную клетку и убедиться самому, что сердце на месте. Николай его, конечно, не видел, но знал достаточно, чтобы твёрдо заявить: да, есть. Уродливое немного, искажённое, но всё-таки есть. И что давало это Николаю? Будто, даже вскрыв ему грудь и не найдя там ничего, кроме пустоты, что-то могло бы измениться. В отличие от своего Дост-куна, он принимает мир таким, каков он есть, — со всей его грязью и порочностью. Не грезит Гоголь планами мирового господства. Ему плевать, человек пред ним, ангел или дьявол, пусть даже сам Люцифер. В нём, кстати, Николай больше узнавал Достоевского, чем во Христе-Спасителе. Фёдор похож на падшего ангела с картины Кабанеля. Прекраснейший из созданных Богом, отвергнутый, но не сломленный. Казалось, это понимание должно отрезвить, заставить усомниться в своём выборе, но вместо этого в груди лишь раздувает тлеющий уголёк мазохистского любопытства. Смотреть на него жутко, а взгляд так и липнет к этим изломам бровей на бескровном лице, к паучьим пальцам, опускающим иглу проигрывателя на винил, к острым плечам, немного ссутуленным, но всё же красивым. Гоголь не в силах отказать себе в удовольствии задержать взгляд подольше. Он рассматривает его до рези в глазах, сняв карту. И если Достоевский так нагло рвётся ему в душу, то Гоголь, кажется, впервые за долгое время довольствуется формой, позволяя себе утонуть в великолепии этого ожесточённого совершенства. Мужчина с грацией хариты: сияющий луной во мраке, фанатично благомыслящий, цветущий подобно белладонне на краю болота. У Фёдора на самом деле очень нежные руки. Может, Николай действительно влюблён?

📝📝📝дстзаи это конечно 📝📝📝 хорошо, но не 📝📝📝 забывайте как каша дома пахнет. доделаю когда-нибудь, пока так

🤩🤩🤩🤩 🤩🤩🤩🤩🤩🤩

пляжные дстзаи. пляжные дстзаи. пляжные дстзаи.

– Действительно, не с чего. Осаму вдруг разворачивается, создав своим движением маленькую волну. Не переставая улыбаться, кладёт обе руки на бледную поясницу. Чужая кожа мгновенно покрывается мурашками. Смотрит прищурившись. – Иди сюда. – шепчет одними губами. – А что мне за это будет? – Федя артачится для вида, но действительно подходит ближе. У него волосы от влаги на концах чуть вьются, лицо за несколько дней отдыха приобрело более-менее здоровый оттенок, а на носу и щеках даже проступила пара еле заметных веснушек. Сейчас их, конечно, не разглядишь, но при солнечном свете, если стоять очень близко, их видно прекрасно. Или когда Федя стоит перед ним на коленях, серьёзно глядя снизу вверх своими невозможными фиалковыми глазами, а его волосы забраны в небрежный хвост, что, надо сказать, очень смущает, когда сидишь без штанов и готовишься улететь куда-то на седьмое небо. Осаму заглядывает в глаза, наклоняется и медленно, всё ещё спрашивая, целует обветренные губы. Поцелуй получается с привкусом морской соли, руки Достоевского ложатся на освободившиеся от бинтов плечи, обнимают за шею, притягивают ближе. Движения ленивые, неторопливо спокойные, море плещется между ними, меж пальцев ног образуется небольшая насыпь из песка, прибитого лёгкими волнами. Фёдор приоткрывает один глаз и улыбается краешком губ. Через секунду их практически с головой накрывает особенно высокая волна. Осаму чертыхается, солёная вода угодила ему прямо в нос. Но это, пожалуй, стоит заливистого смеха напротив. Дазай думает, что он, кажется, безнадёжно влюблён и потерян окончательно. *** Обсыхают на расстеленном полотенце, задевая ногами песок, тут же прилипающий тонкой коркой к мокрой коже. Места на нём не очень много. Именно поэтому Достоевский устраивает голову на чужом предплечье, откинув левую руку на песок. Осаму всё устраивает. Он лежит, подложив свободный локоть под голову, вслушивается в мерное дыхание живого, тёплого человека, вперившись взглядом в небо, мерцающее тысячей далёких галактик и звёзд. – Глупость какая. – шепчет Достоевский, устраиваясь поудобнее. – Что? – Дазай скашивает на него глаза. – Вот это всё. – Фёдор поднимает руку, обводя ею окружающий их пейзаж, окропив Дазая песчаным градом, вынуждая щуриться. – Мы тоже глупость. Нелепый конец для тех, кто так долго шёл иным путём. – Ты хотел бы, чтобы всё было по-другому? – Я не сказал, что меня что-то не устраивает. Просто это забавный конец. – Ну, это ещё не конец. Но факт окружности Земли тоже забавный. И то, что мы с неё не падаем. – Осаму... – Фёдор приподнимается на локте, кривит губы. — Скажи честно, ты дурак? – Да. – уверенно говорит Осаму и смеётся, получив в лицо пригоршню песка. #зарисовка #bsd #достозаи

🤩🤩 Осаму сжимает в руке лямку сумки-плетёнки. Торчащий краешек махрового полотенца кокетливо выглядывает наружу, не желая смирно дожидаться внутри. Волосы, просохшие после дневного купания, изгибались множеством мелких, жёстких завитков от осевшей на голове соли. Участки рук, не отягощённые бинтами, успели здорово загореть и облупиться, отшелушиваясь мелкими чешуйками. Руки представляли собой забавное зрелище: коричневатая кожа вперемешку с обгоревшими, облезающими участками и неровные полоски светлой кожи, исполосованной длинными, где-то тёмными и выпуклыми, где-то светлыми и еле заметными отметинами. Дазай старается не смотреть на руки и не думать о них, уводя взгляд то на сверкающие в чёрном небе белёсые тени чаек, то на полоску такого же чёрного, шумящего прибоем моря впереди. Тропинка, упрятанная в высокой траве между скал, петлями уходила вниз, выводя на небольшой пустынный пляж. На нём и днём-то народу не было, а уж ночью и подавно. Огни бульваров и автомобильных эстакад давным-давно остались где-то за бугром, так что дорогу приходилось подсвечивать фонариком. Осаму никогда бы не подумал, что сможет находить, не ища, романтику и какие-то огромные, сакральные смыслы в старгейзинге, но какое-то совершенно детское желание выйти ночью захватило его так основательно и ярко, что ни высшие силы, ни воззвания Достоевского не смогли удержать его в их домике. Фёдор шёл чуть позади, ворча что-то про неосмотрительность и риск расквасить нос. Возможность риска, по всей видимости, была адресована конкретно Дазаю, поскольку сам Федя, как человек, идущий по темноте во вьетнамках по крутому, усыпанному камнями склону, двигался более чем элегантно. Осаму очень хотелось остановиться и посмотреть, как Достоевский по-кошачьи переставляет ноги, как чуть отводит назад белеющую в темноте руку, балансируя, как тянет носок вперёд, чуть приподнимая пятку и отводя назад противоположное плечо в противовес. Но они идут слишком близко, так что остановиться не представлялось никакой возможности. В противном случае Достоевский в него либо врежется, либо замрёт в полушаге, пока Дазай не продолжит движение. Наконец тропинка закончилась. Дазай стряхнул сандалии и потянулся. Сзади раздался шелест и звук падения пенокартона на песок – Федя скинул свои вьетнамки. Вода тёплая, ещё не остывшая после дневного марева, ступни касаются мелких камешков, кучами расположившихся на дне. На фоне тёмного неба, сливающегося с таким же тёмным морем, профиль Достоевского вырисовывался ещё острее, и Осаму на секунду показалось, что перед ним не человек, а статуя. Неподвижная, из холодного мрамора, стоящая в море уже тысячу лет. Ноги, покрытые накипью водорослей и ракушечника, врастают в песок, каменные скулы стачивают муссоны. Чтобы согнать неприятное наваждение, Осаму молча берёт Федю за тёплую руку. Его очень радует, что ладони у Достоевского, то ли заслугами южного солнца, то ли обласканные неумелой заботой самого Дазая, стали наконец человеческой температуры. Федя смотрит вопросительно, но руки не отнимает. Осаму качает головой, переплетает пальцы под толщей воды, тянет зайти поглубже, чтобы ласковое море касалось поясницы. Ловит секундное недовольство на лице напротив, вызванное резким перепадом температуры от соприкосновения кожи с водой. – Я никогда раньше не купался ночью. – ни с того ни с сего выдаёт Достоевский. – Я тоже. – почему-то шёпотом отвечает Осаму. – Только топился. Федя закатывает глаза, Осаму чувствует, как чужие пальцы чуть крепче сжимают его собственную руку. – Тебе нравится море? – Да. – Ты ездил когда-нибудь на море отдыхать раньше? – Нет. – Федя переводит взгляд сначала на размытую полоску горизонта, потом на Дазая. – Только на галеры. – произносит он куда-то в пространство. Дазай понимает, что эта тема его спутнику неприятна, и спешит поскорее её сменить. – Как тебе то местечко, где мы сегодня обедали? Милая хозяйка сделала нам скидку. – Ты ей понравился, вот и сделала. – Ты ревнуешь? – Губы сами собой складываются в улыбку. – С чего бы? – Федя смотрит на него с непроницаемым выражением лица.

нежные и долгие поцелуи уставших достозаев

фёдор, пожалуй, единственный во всем мире николая, кто его не только видит насквозь, но еще и понимает. замечает этот дёргающийся край улыбки, быстрые моргания, и уже знает, что именно коле нужно. гоголь, на которого абсолютно не действует этот холодный взгляд и привычка отдаляться, которого не отталкивает и не пугает ничего в достоевском

достогоголи настолько конченые для всего окружающего мира, что спокойно контактировать могут только между собой

привет спасибо за звёздочки и нас стодевяностодваОГО! я не успела на Ивана Купалу ничего (надеюсь завтра осилю, дп, надежда покидает последней), зато теперь наконец-то дома. грозы ливни, заваливаюсь спать под цветущим папаратником. расскажите как у вас дела, что делаете 👓

«утомлённое солнце нежно с морем прощалось...» 🤭 остаться шумом волн в голове; запахом нагретой древесины и цветущего олеандра, инжира и йода; неуловимым предчувствием нежной любви, ждущим и томящимся сердцем, тяжело отпускающим контроль и вручающим поводья холодному рассудку. песком меж пальцев, болезненно обгоревшей кожей; невысказанными словами прощания. невидимые следы былого спокойствия и покидающего нынешнюю действительность глубокого сна. даст Бог, свидимся еще, Осаму.

достозаи на море — это обязательно Дазай, который из принципа отрицает спф крем. «прямые солнечные лучи сокращают годы моей жизни? и где ты видишь проблему?» «я обгорю, и с меня будет слезать кожа? понятно, ты со мной из-за внешности...». Фёдор, который теперь не может плавать, потому что его семнадцатый век выпал на жизнь в салеме, но всё-таки соглашается поплавать на матрасе, потому что Осаму уж очень старательно его надувал собственными лёгкими. песок, который забивается в сланцы, неприятное жжение ранок от соленой воды, совместные стоны и жалобы друг на друга: "всё, это точно был последний раз, когда я тебя послушал. в следующий раз отдыхаем там где я предложу". но они обязательно вернутся туда ночью, посмотреть на звёзды под шум прибоя и стрекот цикад

и много котов ходящих по стенам и подворовввание фруктов и сладкое гранатовое вино, разгоняющее кровь и будоражущее разум

🤩 достозаи на море это: 💫пальцы в густых, тёмных кудрях, путающихся и не до конца высушенных, просоленных от моря и влажного, согретого солнцем воздуха. 💫прохладные руки, ложащиеся благословлением на пылающе-багровые румяные щёки, проходящиеся по горящим рубцам и излечивающие одним лишь прикосновением, кажется, душу. 💫поцелуи от шеи к плечам, обычно такие недоступные и оттого долгожданные, оставляющие на губах привкус высохшей соли, воспоминания волн. 💫обжигающий песок под ногами, жар от которого распространяется вверх по телу, согревая изнутри и медленно меняя тяжёлую усталость на более приятное спокойствие.

есть некоторые мыслишки про пляжный сезон

💋🤩 о беспокойном ветре

глупый телеграм удалил следующее соо поэтому повторно

я сколько себя помню, всегда чувствовала отстранённость от людей. невожноможноть быть и просто существовать полностью в чужом мире. при чем, причастность к обществу как таковому я без проблем ощущала. целое, но не частное, все, но никого. я чувствовала что меня любят, может быть да, примут, отогреют, но запомнят ли? разве могу я быть не неким пролетающим объектом, падающим осадком, случайной деталью бо‌льших обстоятельств, а реально человеком которого кто-то может назвать своим другом. это не страх, я могу подойти познакомиться и начать разговор. вопрос даже не в том, достоин или недостоин (хотя и этих мыслей много, но то о другом), а о физической невозможности занимать какое-то место не 'случайного прохожего'. и когда кто-то говорит мне обратное, называет другом, важным человеком, интересным художником, мью, да хотя бы упоминает где-то просто о том, что я была, у меня ломается привычная картинка. значит, я есть, значит, я что-то вешу. ого. ого? от этого выходит, что очень ярко внутренне переживаю банальное упоминание себя же хд☺️

в общем, какое счастье быть, любить и чувствовать. всем спасибо, будьте здоровы. такие личные вещи пишу уууу кошмар

это к тому, что мне всегда безумно приятно

кхм

честно откровенно: я мечтала однажды назваться км по бсд но до сих пор чувствую себя недостойной такого звания. привет синдром самозванца иди нахуй и вертеться как то туда сюда, общаться, знать этого знать того и мне так нравится, что сейчас я знаю безумно крутых людей, чьим творчеством искр восхищаюсь -и о боже! эти люди подписаны на меня - и о Господи! эти люди реально смотрят мои посты и пишут что-то..... определённо точно кажется ч живу свою лучшую жизнь.