24:42 || Опыты о письме

ПОЭЗИЯ И ПРИСУТСТВИЕ Фридрих Киттлер в "Философии литературы" пишет о Фоме Аквинском, согласно которому поэты используют метафоры ради repraesentatio. Аквинский, взаимодействуя с Аристотелем, широко раскрывает это понятие, но меня интересует другое: Киттлер пишет, что repraesentatio буквально означает "делание здесь присутствующим". То есть, создавая метафору, поэт создает фигуру присутствия. Не уверен, что смогу раскрыть эту мысль, но мне нравится думать, что радикальное присутствие — ключевая задача поэта/художника. И что поэзия — практика присутствия. #медитации

С этого дня канал посвящен антропологии письма. Письму как человеческой практике. Меня волнует, зачем мы пишем, как мы пишем, как условия и контекст влияют на наше письмо, как мы разворачиваем свое высказывание во времени и пространстве, но главное — как мы высекаем образ? Что мы делаем, чтобы найти или высечь целостный, устойчивый образ, способный отвечать на самые сложные вызовы? И нужно ли нам это? Имя канала — 24:42. Это мой любимый евангельский стих из Матфея:

Итак, бодрствуйте, потому что не знаете, в который час Господь ваш приидет.

Бдение, бодрствование, бытие накануне — ключевые практики человека, неразрывно связанные с письмом, и о них пойдет речь, если автор канала посчитает себя способным говорить об этом. Кроме того, как видно из названия, важной темой канала станет письмо как христианская антропологическая практика. Я не сведу к этому всю работу, но буду думать и говорить о том, что значит быть пишущим христианином сегодня, в 2026 году.

На фото — Волга перед грозой; или глаз, всматривающийся во мглу, бодрствующий.

На связи Матвей Соловьев, поэт и основатель scribendi. Поговорим. scribendi для меня – очень личный проект. Однажды я уехал в Сибирь, чтобы затвориться и создать его. Чтобы посвятить себя исследованию поэзии и преподаванию поэтического эксперимента. В этом был выбор, была ставка. Проект хорошо стартовал, начались удивительные занятия, встречи. Вы делали много открытий, я старался не отставать. Это стало не работой, но образом жизни. Писать, исследовать, видеться с вами, чтобы удваивать найденное. Это было прекрасно. Так длилось какое-то время, пока не произошло нечто, выбившее меня из колеи, как оказалось, на целый год. Проект потерял ход, пространство начало распадаться. Позже – несколько попыток вернуться, весьма невнятных. Сейчас – борьба с депрессией в ее очень глубокой фазе. На этом можно построить высказывание и сделать образ, но я не хочу. А чего я хочу: - Пересобрать проект, потому что концептуально он устарел (это коснется всего: метода, названия, визуала); - Стать ближе. Делиться не только исследовательскими находками, но и своим опытом, внутренней кухней, творческими процессами, голосом и лицом, словом – общаться живее, легче.

Перезапуск – в ближайшие дни.

Но! Мы уже занимаемся индивидуально, с глазу на глаз, и весьма плодотворно. Присоединиться можно, написав мне: @soloma1008. А еще у меня есть личный канал: там моя поэзия, иногда проза, фото, видео, разговоры, анонсы.

Мы возобновили занятия. Много мыслей. Например, такие. Метафору принято считать одним из наиболее сложных, многомерных и загадочных устройств языка. Так оно, пожалуй, и есть, но важнее другое: метафора не разжигает воображение, но смиряет. Она ставит человека перед ограниченностью его познавательных способностей. Метафора возникает в т.ч., когда человек сталкивается с чем-то, что превосходит его способность высказывать и называть точно. Когда человек сталкивается с вещами, которым не только нет названия, но к которым и доступа никакого нет, кроме как через метафоры, образы, мифы. И по отношению к этим вещам метафора не красива, не точна, но едва достаточна, она "хоть бы что-то". Она возвращает человека в реальность, тыкает его носом в собственное незнание, оставляя довольствоваться не подобием даже, но одной на него надеждой. Как писал Павел:

Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно [1 Кор. 13:12]

Привет! Это Эмилия, куратор детской программы Традарт. Пока наши коллеги трудятся на книжной ярмарке non/fictio№, я предлагаю не отставать и тоже скорее становиться издателями! Последнее детское мероприятие (12+) в рамках этой выставки пройдет 25-го апреля и будет называться “Сам себе издатель!”. Это книжная лаборатория, на которой дети и подростки узнают, как писателям удается изобретать текст, и создадут свою книжку о себе и мире вокруг! Приглашаем всех-всех-всех! Что: лаборатория по созданию книги “Сам себе издатель!” Когда: 25.04, 17:30-19:00 Для кого: дети и подростки 12+ Билеты: 👉ЗДЕСЬ👈 Где: Музей Традарт, метро Тульская, Шаболовская или Крымская, Духовской пер., д.17с3

Вот такое мероприятие для детей веду в субботу. Если вы в Москве — приходите. И главное — приводите.

ЭПИГРАФ: ПРОВАЛ И РАМКА Недавно судил Чемпионат поэзии им. Маяковского. Поэзия и формат чемпионата — сомнительное сочетание, но все же это хорошая возможность для начинающих авторов быть услышанными. Сейчас о другом. У некоторых поэтов я заметил любовь к крупным, большим эпиграфам, взятым к тому же из текстов с огромным культурным объемом. Например, вот такой сдвоенный эпиграф из Библии:

И не роднись с ними: дочери твоей не отдавай за сына его, и дочери его не бери за сына твоего; Ибо отвратят сына твоего от Меня, и они будут служить иным божествам, и возгорится гнев Господа на вас, и Он истребит тебя скоро. Втор., 7:03-04

Ибо иудеи требуют чудес, а эллины ищут мудрости; мы же проповедуем Христа распятого — для иудеев соблазн, а для эллинов безумие. 1-е Коринфянам, 1:22

Такой эпиграф помещает стихотворение в огромный контекст, с которым ему нужно справиться. Не каждое стихотворение готово к тому, чтобы его открывало несколько библейских стихов. Многомерная, требовательная рамка. С огромной пропускной способностью. Текст теряется в ней, как в черной дыре. Потому стоит помнить, что эпиграф — не только помощник, но и противовес. Когда он соразмерен стихотворению, то придает ему равновесие, подсвечивает и оттеняет ключевые качества. Когда эпиграф избыточен — он поглощает текст.

Я бы даже сказал, что эпиграф — оппонент текста. Вот вы вписали его, и вам придется на него ответить.

И еще. Про эпиграф хорошо говорить через метафору направляющих линий в кино. Это линии, фокусирующие внимание зрителя на ключевых точках сцены задающие рамку взгляда. Они длятся столько, сколько работает кадр. Так и с эпиграфом: он не заканчивается, когда вы прочитываете его, но длится во всем стихотворении, направляя его, резонируя с ним. И поглощая, если текст к нему не готов. #медитации

ЭРОС ИКОНОБОРЧЕСТВА: ПЕРФОРАЦИЯ ОБРАЗА Перед Реформацией европейская католическая культура становится тотальной. Католическое искусство задействует все возможные медиумы [скульптуру, живопись, музыку, литературу etc etc] и во всех добивается тотальной репрезентации своего божественного объекта. Не остается ни одной темной лакуны: не только искусство, но и политика, повседневность, сексуальность осмысляются в свете католического христианства. Сам Образ становится тотальным. Такой образ невозможно желать. Эрос [желание к] выхолащивается там, где Образ тотален, что отменяет встречу, контакт, познание. Чтобы вернуть Эрос, нужна, как бы сказала Евгения Суслова, перфорация образа, — ведь Образ, открытый к желанию Другого, работает по принципу вытяжки, вентиляции. То есть: чтобы желание к сохранялось, нужны пустоты, выбоины, отверстия, втягивающие в себя желание, как печная труба втягивает и влечет в себя дым. И перед Реформацией трубу католической культуры заткнули ценной реликвией, чтоб не зияла, и угорели. Для точечной перфорации было поздно — сделали демонтаж; сломали тотальный образ, всеобъемлющую икону. Вернули Эрос. И здесь интересно сказать не только о Реформации, но вообще о практиках, предлагающих демонтаж Образа. Одна из них — иконоборчество [на мой взгляд, самая эротическая]. Иконоборец втыкает нож в идеальный образ, proizvodit выщербину, зияние — но зачем? Чтобы взгляд не разбился о тотальную поверхность иконы, но сквозь vysherbinu проник в Образ, соединился с ним, был. Возможно ли иконоборчество в поэтической практике? Вы и сами поняли. #медитации

РЕЧЬ: РАЗМЕТКА ПАМЯТИ-МЕСТНОСТИ

По брегам отлогим Рассеяны деревни — там за ними Скривилась мельница, насилу крылья Ворочая при ветре… На границе Владений дедовских, на месте том, Где в гору подымается дорога, Изрытая дождями, три сосны Стоят — одна поодаль, две другие Друг к дружке близко, — здесь, когда их мимо Я проезжал верхом при свете лунном, Знакомым шумом шорох их вершин Меня приветствовал. По той дороге Теперь поехал я и пред собою Увидел их опять. Они всё те же, Все тот же их знакомый уху шорох — Но около корней их устарелых (Где некогда все было пусто, голо) Теперь младая роща разрослась, Зеленая семья, кусты теснятся Под сенью их как дети.

— Из "Вновь я посетил" Пушкина В этот текст принято вчитывать меланхолию и ностальгию [которых, на мой взгляд, здесь немного — скорее ясное наблюдение памяти]. Такая концентрация на эмоциональном лишает нас главного: внимания к учреждающей функции речи. В приведенном фрагменте эта функция реализуется наиболее полно. Пушкин методично размечает местность. Сначала он задает место и его свойства: отлогие берега; далее он задает принцип группирования — рассеянность. Следом он вводит фоновый [или скорее — подступающий объект] — за ними мельница; о разнице фоновых и подступающих объектов однажды скажем отдельно. Далее — учреждение границ места, владений дедовских; медиа — дорога; маркер/ориентир/точка сохранения — три сосны. То есть: в этом тексте мы имеем дело не с тоской по ушедшему, но с кропотливой работой речи по структурированию полей памяти. И самое важное здесь, на мой взгляд, вот что: такая работа стирает грань между внешним и внутренним. Размечая физический ландшафт, речь размечает и ландшафт памяти [психический]. Потому вопрос: не становится ли при этом ландшафт физический ландшафтом памяти, то есть психическим? И не становится ли психическое внешним материальным? #медитации

...от автобусной остановки по проспекту Александровской Фермы мимо цыганок с цветами (ну, это не нам, на еврейские могилы цветы кладут только русские вдовы, говорят Бешменчики) налево под арку...

Олег Юрьев, "Винета" Интересен топоним: Проспект Александровской Фермы. Он действительно существует в Петербурге и задает интересную механику. Как и любой проспект, он удлиняет имя, наложенное на себя. Это происходит органично в большинстве случаев, но ферма — объект строгой формы. И главное: объект не линии, но объема. Ферма структурно конфликтует с проспектом: противостоит его форме, саботирует удлинение, нивелирует протяженность. Ферма не позволяет проспекту нести себя в своем русле, она создает затор, лишая проспект его главной — артериальной — функции. Потому Проспект Александровской Фермы — это объект, пересекающий себя постоянно, нарушающий свою форму, полагающий хронический кризис формы принципом своего существования. #медитации

МЫ НАЧИНАЕМ ВТОРОЙ СЕЗОН [пусть и с некоторым промедлением и едва завершенным первым] И делаем это с новостей:

scribendi — на книжном фестивале "Ревизия" в Санкт-Петербурге.

10 октября мы встретимся с друзьями и коллегами в рамках дискуссии "Фигуры письма — фигуры связи".

Дискуссии будет посвящена культурным поискам инициаторов новых и уже устоявшихся в поле литературных проектов: поэтических мастерских и клубов, интернет-изданий и издательств. Что пришло на место «Республики словесности»? Возникла ли новая конфигурация поля литературной практики и, если да, то как она проявляется в проекте? Можно ли сегодня говорить о нем в терминах «символического капитала» и «власти»? Как эти изменения влияют на концептуальное и коммуникативное проектирование авторских проектов?

Участники: Валерий Горюнов, Руслан Комадей, Владимир Коркунов, Юрий Куроптев, Яков Подольный, Матвей Соловьев, Евгения Суслова. Приходите повидаться вживую! А новые материалы, форматы, встречи — уже на подходе.

КЛАДБИЩЕ И ЗЕМЛЯ: РОМАНТИЗМ, ГЕОЛОГИЯ, ШАМШАД АБДУЛЛАЕВ ...Теперь за стеной стиха не прячется въедливый зыбкий эллипсис европейского романтизма и мировой скорби: кладбище. Так что всюду пока бесцельно-щедро свою пряность изливает роистый гумус, обещающий стороннему зрению родные глыбы, залежи реликтовых минералов, густой горизонт окрестной почвы. -- Шамшад Абдуллаев, "Одно стихотворение Марио Луци" Кладбище в романтизме -- зачарованная земля мертвых. В ней действуют свои законы, духовные и физические, и живым стоит поостеречься, ступая на кладбище. Оно -- точка высшего напряжения между телом и духом, место их разлучения и последнего взаимодействия. Оно -- горизонт, предельный объект, за которым бессилен взгляд. Поэт-романтик всегда стремится к пределу, его усилие направлено на то, чтобы преодолеть его, выйти за горизонт, но именно здесь он неизбежно ломается. Фиксация на барьере приводит не к преодолению, но к наделению барьера исключительными онтологическими свойствами: он становится предельным выражением человеческого бытия, и романтик приходит к парадоксальному открытию, что смерть -- предельное выражение жизни, а кладбище -- место, где витальность достигает пика. Отсюда -- трепет перед мертвыми и местами захоронений, наслаждение смертью, любование и зачарованность ей, то есть: переход витальной энергии в некро-энергию, как бы: любая-земля-кладбище. Шамшад Абдулааев предлагает иной взгляд. Он говорит о земле как о залежах реликтовых минералов, то есть -- вводит геологическую эстетику, заменяющую романтизм. Земля освобождается от проклятия быть кладбищем и только им, и даже вполне кладбищенская эстетика -- пряный, роистый гумус, то есть перегной -- в соседстве с минералами лишается затхлого запаха смерти, становясь бесцельно-щедрой, расточительно-живой почвой, чистой потенцией. Но этого мало. Мы не остаемся с одними лишь минералами, предметами геологических изысканий, но способны переживать их как родные глыбы, пишет Шамшад Абдуллаев. Мы больше не трепещем перед землей, как перед кладбищем, не заворожены гниением, но ищем иную духовность, внутри которой возможны глубокие, личные, родные отношения с ландшафтом, с местностью -- и эта духовность находится вне романтистского некро-трепета, но и вне сциентизма, исключительно научного знания. Какова эта духовность? #медитации

НЕ-ПРОГРАММНОЕ ПИСЬМО: ТЕКСТЫ, ПРИШЕДШИЕ НИОТКУДА Не получается поддерживать интенсивность текста на длинной (или даже средней) дистанции. -- С этой проблемой мы столкнулись вчера на занятии. То есть: тексты рождаются сами собой, причем естественно, словно выныривают на поверхность, но потом -- угасают и тают, не получив развития. Как бы все зря: ощущение, что упущен потенциал, и на выходе -- текст "без цели и следствия". Мне кажется, это проблема не письма, но его восприятия. Мы, люди модерна, видим текст (и особенно книгу) как законченный, завершенный продукт нашей рациональной деятельности. Мы -- самостоятельные, одиночные субъекты, авторы, точки, из которых исходит речь, и потому книга для нас -- результат движения из пункта А в пункт Б, и когда мы не достигаем этого, то печалимся, будто все напрасно. Но было ли так всегда? Рапсоды, аэды, средневековые скрипторы не полагали себя авторами, не создавали индивидуальные-книги-проекты, наоборот -- они подключались к всемирной паутине текста, черпали знания из нее, привносили свои, оставляли пометки на полях, комментарии и апокрифы, и, часто неназванные, исчезали. -- Такое сладостное, безымянное, плетение текстов в течение сотен лет (Internet как принцип -- древнейшее изобретение). Но мы -- в ином положении. Рапсоды, аэды, скрипторы должны были активно, хоть и безлично, включаться в сеть -- мы же имеем возможность как бы "практики без усилий", когда давление в толще текстов под нами так велико, что выталкивает на поверхность лучшие из жемчужин, и нам остается только встречать и описывать их. Потому не стоит печалиться: тексты, взявшиеся ниоткуда и ушедшие в никуда -- что может быть лучше? Чистые жемчужины, а их множество -- ожерелье. #медитации #практика P.S. К нашим занятиям еще можно присоединиться!

ОБРАТНАЯ СТОРОНА ЛУНЫ: НЕАЗАВИСИМЫЕ ИЗДАТЕЛЬСТВА Мы много говорим о письме. Пора сказать и о людях письма. Например, о тех, кто ведет независимые издательства, сопротивляясь не только законам рынка, подлости etc, но подчас и законам природы. Я говорю об издательстве "Горгулья" -- проекте обратной литературы, как они называют себя. Литературы, которой могло не быть, иные скажут -- которой и быть не должно, но она возникла. Как-то мне подвернулся случай, и я участвовал в презентации одной из книг издательства. То была книга "тон сонец" Наташи Михалевой. Удмуртский фольклор, детское некро-кликушество, письмо, тихой сапой подъедающее язык, хрупкие тайники, что-то укромное, прозапас. Такая книга, и вот оттуда момент:

своих ручных вдомных существ бетонный застыв люблю заговоры теряю голову у стен солнца угол искренность от мамы рыбки тебя подобрал тебе удивился завязал вышел похоронил любя устал тебя чай ничего противиться кто-то беспокоит реку тебе значит никто думает

У штурвала "Горгульи" стоят два любимых поэта: Владимир Кошелев и Михаил Бордуновский. Как бы Гензель и Гретель, Розенкранц и Гильденстерн, Вупсень и Пупсень с темных каменоломен. Они приготовили новые книги: Любови Барковой и Зухры Яниковой. Вы можете ознакомиться и поддержать. А еще там, кажется, плюшки, как камни, как пряничек Колывана, для тех, кто поддержит, и прочие увеселения.

МАРГИНАЛИИ: БОРЬБА ЗА ОБЛАДАНИЕ ТЕКСТОМ Практика оставления маргиналий, заметок на полях текстов, кем-то любимая, кем-то ненавидимая, есть сложная практика общения с текстом. Маргиналии погружают произведение в контекст, актуальный читателю, а не автору, то есть -- реализуют его на другой сцене. В этом смысле маргиналии -- вполне драматический инструмент. И еще -- инструмент как бы "обратной герменевтики", позволяющей трактовать текст, исходя не из оригинального контекста, а из того, как он работает здесь и сейчас. Но это не все. Оставление маргиналий предполагает еще и соперничество между автором и читателем -- соперничество за обладание текстом: за его интерпретацию, за то, в каком контексте ему суждено сбыться. Читатель, интерпретируя текст, атакует его, атакует автора, стремясь отобрать текст и присвоить его, вложить в него (через интерпретацию) свои собственные смыслы. И чем ближе текст, чем больше к нему желание -- тем более заклятыми врагами становятся читатель и автор, тем более соперническими, «эротическими» становятся их отношения. Потому чтение -- всегда любовное соперничество с автором, всегда ревность, всегда томление, иногда -- насилие. Этот момент мы, наверное, еще раскроем. P.S. Так, по мнению нейросети, выглядят книжные поля #медитации

10 СЕМИНАРОВ ПО ТВОРЧЕСКОМУ ПИСЬМУ Недавно мы объявили о старте курса. Теперь говорим: осталось несколько мест, друзья. Три потока стартуют уже в понедельник, вторник и среду. Еще есть возможность записаться!

Красный караван у тюремных ворот И чей‑то труп в телеге И подкованные рабочие лошади Я забылся опустив голову на Острие перуанского ножа

-- Рене Шар, перевод Рената Тазиева Узнать подробней и оставить заявку: здесь Написать преподавателю: @soloma1008

МАКЛЮЭН, МЕДИА, ТЕЛЕСКОПИЧЕСКИЙ ЧЕЛОВЕК Под медиа Маклюэн понимал не только привычные -- радио, телефон etc, -- но любые устройства, которые опосредуют отношения человека с миром: например, бинокль, колесо, даже вилку с ложкой. Каждое медиа, писал Маклюэн, особым образом продолжает человека: линза продолжает глаз, колесо продолжает ногу, вилка -- руку. Прибегая к медиа, человек расширяется в пространстве, становится как бы киборгианским субъектом с телескопическими органами чувств. Но из этого следует, что исходная сборка человека, нулевая точка, которая не является продолжением чего-либо -- его "усредненное" тело (и вот его уже можно продолжать, на него уже можно накладывать). Так ли это на самом деле? Опуская проблему того, что естественная "сборка" тела у каждого человека может быть разной, мы натыкаемся на такой вопрос: Не является ли нога продолжением, например, желания к перемещению, глаз -- желания к зрению etc? Не является ли "исходный человек" человек, совершенно голый, лишенный всяких девайсов, уже киборгианским субъектом? Не являются ли руки и ноги уже техническими устройствами, медиа? Где то ядро, тот неделимый центр, который нуждается в медиа, опосредующих взаимодействие с миром (и сам не являющийся медиа)? Или такого нет, и человек -- бесконечное медиа, техно-сеть, производящая саму себя? Потому упражнение: (1) Представить свой субъект расширенным до пределов и писать, исходя из этого; (2) Освободить свой субъект от всех медиа, даже органов чувств, и писать, исходя из этого! Что получится? #медитации #упражнения