Техническая эстетика

9–11 октября еду в Тулу на «Дизайн-выходные». Буду рассказывать о том, как новые технологии меняют представление о дизайне — и почему каждый раз нам кажется, что теперь всё будет совсем иначе. От придуманных образов будущего и первых цифровых интерфейсов до ИИ, который заставляет заново отвечать на вопрос, что вообще должен делать дизайнер. Рад снова приехать на «Дизайн-выходные». Это уже 54-я встреча дизайн-сообщества, куда приезжают не только послушать доклады, но и пообщаться и поспорить. Я буду выступать в «Нейрозале» — секции, которую курирует Макс Кукушкин. Там специально собирают вместе адептов и скептиков ИИ, а в конце будет общая дискуссия. Приезжайте в Тулу. Участие бесплатное.

Недавно наткнулся на любопытный эксперимент с генеративным ИИ и писательством. Людей попросили написать короткие рассказы. Часть участников могла получить от GPT-4 идеи для сюжета. Их рассказы в среднем оценивали выше — особенно у тех, кто изначально показывал более низкие результаты в тесте на креативность. Но обнаружился второй эффект: рассказы разных людей становились более похожими друг на друга. Мне кажется, это один из самых интересных эффектов ИИ вообще. Мы привыкли бояться, что нейросети будут делать плохие картинки, банальные тексты и странные интерфейсы. Но гораздо вероятнее другой сценарий: они будут делать довольно хорошие картинки, тексты и интерфейсы. Просто очень похожие. #ии

От Бобкова до Джойса Какая может быть связь между художником Виктором Васнецовым, священномучеником Николаем Чернышёвым, автором «Алых парусов» Александром Грином, ирландским писателем Джеймсом Джойсом и композитором Рустемом Яхиным, автором гимна Татарстана? Оказалось — вполне семейная. Хотя в каждом случае совершенно разная. За последний год все они так или иначе появились на карте моих семейных связей. Кто-то оказался родственником, кто-то вошёл в семью через брак, а кто-то был тесно связан с людьми из неё. А началось всё с Андрея Бобкова — нашего прадеда, полковника Русской императорской армии и участника Первой мировой войны. Я решил восстановить его биографию (писал об этом тут и тут), начал искать военные документы, награды, адреса, родственников — и довольно быстро понял, что остановиться уже не получится. Один найденный человек приводит к другому. Фамилия из метрической книги — к старой газете, газета — к архивному делу, дело — к новой ветке семьи. И в какой-то момент поиск предков превращается в исследование целой среды вокруг них. Жена Андрея Бобкова, наша прабабушка Галина, происходила из большой семьи Чернышёвых. Её родным дядей был священник Николай Чернышёв, впоследствии канонизированный как священномученик. Её дед Андрей Чернышёв больше полувека служил в Воткинске. А по линии матери, Клавдии Васнецовой, эта ветка вывела к роду Васнецовых, из которого происходил и Виктор Васнецов. С Александром Грином связь уже другая: его мачеха Лидия Чернышёва была двоюродной сестрой моей прабабушки Галины. Родная сестра Галины, Антонина Чернышёва, была первым педагогом Рустема Яхина по фортепиано. Причём не просто преподавателем: она помогала ему, добилась, чтобы дома появился инструмент, а после музыкальной школы сама повезла поступать в Москву. Муж Антонины, Илья Ратнер, был двоюродным братом Генриетты Леон, после замужества Гиршман — одной из известных моделей Валентина Серова. Её брат Павел Леон после эмиграции в Париж оказался близким другом и доверенным человеком Джеймса Джойса: помогал ему с издательскими делами и Finnegans Wake, а во время немецкой оккупации, рискуя жизнью, сохранил значительную часть его архива. Позже Леона арестовали и депортировали в Аушвиц, где он погиб. Сестра Павла и Генриетты Ксения была замужем за Владимиром Поляковым. До революции он был инженером путей сообщения и банкиром, а после эмиграции в Англию стал известным политическим журналистом и писал под псевдонимом Augur. По распространённой версии, псевдоним появился случайно: Поляков собирался подписаться Argus, но из-за типографской ошибки получилось Augur — и имя осталось. В какой-то момент уже сам не понимаешь, как от поисков судьбы одного прадеда оказался одновременно в Воткинске XIX века, московских гостиных Серова, музыкальной Казани, Париже Джойса и редакциях довоенного Лондона. Главным рабочим инструментом во всём этом для меня стал ИИ. Он помогает связывать архивные описи, старые газеты, метрические книги и другие источники, находить совпадения и возвращаться к старым зацепкам. Но ИИ только предлагает гипотезы — подтверждать их всё равно приходится документами. Сейчас в дереве больше 200 человек, а связей и незакрытых гипотез столько, что для работы с ними я сделал отдельного ИИ-агента. Удерживать всё это в голове у меня уже не получается. И самое интересное здесь даже не знаменитые фамилии. Интереснее постепенно восстанавливать жизни людей, о которых не написано книг: где они жили, с кем дружили, чему учили детей, почему уехали и как пережили революцию, эмиграцию или войну. Я начал собирать всё это почти случайно, просто из любопытства тестируя возможности нейросетей. Теперь постепенно получается довольно большая семейная хроника. Первую книгу-альбом уже сделал. Похоже, придётся делать следующие. Буду иногда рассказывать здесь отдельные истории. Их накопилось уже довольно много. #архив

Не завод (2/2) У аналогии разработки цифровых продуктов с заводом есть ещё одна проблема: разработка вообще не очень похожа на производство заранее известного изделия. Значительная часть работы состоит в том, чтобы по ходу выяснить, что именно нужно сделать. В серийном производстве обычно известен результат, понятна технология его изготовления и можно оптимизировать последовательность операций. В разработке мы часто начинаем в ситуации, когда неизвестны требования, способ решения или даже критерий успеха. Можно подробно описать функцию, нарисовать интерфейс, согласовать сценарий — а потом собрать первую рабочую версию и обнаружить, что сама проблема была сформулирована неправильно. Иногда готовый интерфейс — не решение задачи, а способ наконец понять саму задачу. То же самое происходит с кодом. Архитектура выглядит логичной, пока не сталкивается с реальными данными, нагрузкой или ограничениями другой системы. Требования кажутся полными, пока продуктом не начинают пользоваться. А правильность решения часто становится понятна только после первой обратной связи. Поэтому результат разработки — не только код, экран или новая функция. Вместе с ним мы получаем новую информацию: что работает, что нет, чего мы не учли и что теперь нужно делать дальше. Иногда прототип создают не потому, что нужен прототип, а потому, что это самый быстрый способ уменьшить неопределённость. В этом смысле мы строим что-то не только ради самого результата, но и для того, чтобы понять, стоит ли строить дальше. Именно здесь окончательно ломается аналогия с конвейером. Производство начинается там, где неопределённость уже в основном снята: мы знаем, что делаем и как. В разработке работа с этой неопределённостью — значительная часть самой работы. Это не производство с плохо написанной инструкцией. Это исследование, в ходе которого инструкция только появляется. #мысли #ии

Новый уровень реализма Попросил ChatGPT подготовить черновики писем в архивы. Он подготовил. Правда, одно по ошибке сразу отправил, после чего честно сообщил об этом и уточнил, что остальные не трогал. Кажется, тест Тьюринга можно закрывать. Нерадивого сотрудника уже эмулирует идеально.

Слишком быстро (1/2) Последние несколько лет про ИИ я чаще всего слышу одно и то же: быстрее написать текст, собрать презентацию, придумать варианты, нарисовать интерфейс, написать код. И спорить с этим глупо — всё действительно стало сильно быстрее. Только чем больше я пользуюсь нейросетями, тем чаще замечаю странную вещь: скорость исполнения в моей работе довольно редко была главным ограничением. Самое сложное часто происходит до или после самого исполнения. Понять, что именно нужно сделать и зачем. Выбрать из вариантов. Проверить, что решение вообще работает. Договориться о нём с другими. Можно за час сделать двадцать вариантов интерфейса вместо трёх, но понять, нужен ли этот интерфейс вообще, в семь раз проще почему-то не становится. У Элияху Голдратта, автора теории ограничений, есть хорошая формулировка: «Экономия часа не на узком месте — мираж». На заводе это видно буквально. Если один участок линии способен обработать сто деталей в час, а следующий только десять, бессмысленно разгонять первый до двухсот. Завод от этого не станет производить больше — перед вторым участком просто быстрее вырастет очередь. С ИИ происходит примерно то же самое. Мы резко ускорили производство текстов, экранов, картинок, концепций и кода, но узкое место от этого не обязательно исчезает. Мы ускоряем исполнение — и оно обнаруживается в другом месте: в исходных данных, проверке, согласовании, выборе между вариантами или постановке самой задачи. Поэтому мне кажется странным начинать с вопроса «что здесь можно ускорить нейросетью?». Гораздо полезнее сначала понять, что сейчас ограничивает весь процесс, а потом уже смотреть, способен ли ИИ убрать именно это ограничение. Потому что если делать стало почти бесплатно, это ещё не значит, что стало проще понять, что стоит делать. Во второй части — где ломается аналогия с заводом. #мысли #ии

Кажется, хороший ремонт старого дома — это когда после него дом не выглядит отремонтированным. Кирпич, дерево и неровности остались на месте, просто вокруг них появился уютный современный офис. #былостало #наПушкина

Сегодня у меня день рождения, и я поймал себя на мысли, что работаю в дизайне уже больше двадцати лет. За это время я делал почти всё, что можно было назвать дизайном: логотипы, полиграфию, выставочные стенды, сайты, приложения, интерьеры, мебель. Некоторым моим сотрудникам сейчас меньше лет, чем я провёл в профессии. Менялись инструменты, клиенты, масштабы и контексты, но сами процессы постепенно становились знакомыми. Многие задачи уже встречались, многие решения я уже пробовал, а разговоры начинали повторяться. В какой-то момент от этого устаёшь — не от дизайна, а от ощущения, что примерно знаешь, что будет дальше. С нейросетями этого ощущения больше нет. Индустрию шатает, правила меняются на ходу, следующий поворот не виден. Иногда непонятно даже, что через несколько лет останется от привычной профессии. После двадцати лет работы оказаться в точке, где многое непонятно, немного страшно и очень интересно, — довольно редкое ощущение. Как будто ты снова новичок в профессии, которой занимаешься всю жизнь.

У Магнитной горы Недавно съездил на машине в Магнитогорск. Сам город почти не фотографировал: времени не хватило, поэтому на снимках в основном Южный Урал, озеро Банное, лес, перевалы и вид с горы Магнитной на долину, почти целиком занятую огромным металлургическим комбинатом. Среди гор то и дело появляются трубы, цеха и карьеры — и неожиданно не портят пейзаж. В таком масштабе завод выглядит не случайной коробкой, а ещё одной сложной формой рельефа. В самом Магнитогорске больше всего понравился советский центр. Уже после поездки я стал разбираться, почему он производит такое цельное впечатление. Послевоенную часть на правом берегу проектировали как единый ансамбль: важны здесь не только колонны, арки и эркеры, но и ширина проспектов, ритм фасадов, переходы от площадей к скверам и перспективы к реке. Архитектура работает не как украшение отдельных домов, а как устройство города. Ещё успел побывать у монумента «Тыл — фронту». У двух других частей знаменитого триптиха я уже был — у «Родины-матери» в Волгограде и «Воина-освободителя» в Берлине. Теперь наконец увидел его начало: магнитогорский рабочий передаёт солдату меч, который затем поднимут в Волгограде и опустят в Берлине. За короткую поездку я увидел немного, но главное стало понятно: комбинат здесь не стоит рядом с городом — город вырос вокруг него. Возможно, поэтому и трубы среди уральских гор не кажутся чужими. А герб Магнитогорска с чёрным треугольником оказался почти случайным продолжением предыдущего поста. #путешествия

Границы искусства Мой воображаемый читатель прочитал предыдущий пост про искусство без инструкции и спросил, как тогда быть с «Чёрным квадратом». Если следовать моей логике «первого впечатления», у работы Малевича почти нет шансов. Перед тобой чёрная фигура на белом фоне, и зацепиться почти не за что. Но она плохо помещается в шкалу «нравится — не нравится»: её значение начинается не с изображения, а с отказа от него. Главная ошибка — искать в «Чёрном квадрате» зашифрованный смысл. Это не столько изображение, сколько действие: Малевич отказался от предметов, перспективы и привычного рассказа, оставив плоскость, форму и цвет. В 1915 году на выставке «0,10» он повесил работу в красном углу, где обычно находилась икона, как заявление о том, что живописи больше не обязательно что-либо изображать. Контекст не говорит, что мы должны почувствовать, но помогает увидеть в работе не загадку, а радикальный жест. Для меня понять «Чёрный квадрат» — значит увидеть поставленный им вопрос: что останется от живописи, если она перестанет изображать мир? Он может по-прежнему не нравиться, но разговор здесь уже не о вкусе, а о границах искусства. #мысли

В одном из пространств «Флигеля» стоят старые дубовые двери, которые мы нашли на барахолке. Точно откуда они — никто не знает. Кажется, из какого-то казанского особняка, но никаких документов и красивой легенды к ним не прилагалось. Нам сразу понравилось то, что обычно стараются убрать: потемневшее дерево, потёртости и трещины. Поэтому мы не стали их перекрашивать и возвращать им вид новых. Дубовые двери можно изготовить заново, а такую патину способно создать только время. #детали

Искусство без инструкции В музеях я часто веду себя довольно поверхностно. Подхожу к работе, смотрю несколько секунд и почти сразу решаю: нравится или нет. Времени разбираться в каждой всё равно не хватит. Первое впечатление честное, хотя, конечно, это ещё не оценка произведения целиком. Даже простое «нравится» не возникает из воздуха: оно собрано из опыта, образования, насмотренности и привычек, которых я сам могу не замечать. Кроме сюжета, у работы есть собственный язык: композиция, цвет, масштаб, свет, характер мазка, символы. Я могу почувствовать их воздействие сразу, но не всегда понимаю, за счёт чего оно возникает. Иногда достаточно посмотреть внимательнее, чтобы заметить, как художник управляет взглядом, создаёт напряжение или выделяет главную фигуру. Биография художника, эпоха, обстоятельства создания и дальнейшая судьба произведения могут ещё сильнее изменить впечатление. «Неравный брак» Пукирева без пояснений можно принять просто за мрачную сцену венчания, а зная историю картины — увидеть в ней жёсткое высказывание о браке по расчёту и положении женщины в XIX веке. Проблема начинается, когда пояснение перестаёт помогать смотреть и превращается в инструкцию, которая заранее объясняет, почему работа великая, что именно я должен в ней увидеть и что обязан почувствовать. И тогда уже непонятно, меня зацепило само произведение или мне просто объяснили, почему оно должно зацепить. Поэтому «мне не нравится» для меня — нормальная позиция. Значит, работа не дала мне повода задержаться, внимательнее рассмотреть её или узнать о ней больше, и я просто иду к следующей. Знание художественного языка и понимание обстоятельств создания могут дать произведению второй шанс. Но первый повод остановиться оно должно дать само. #мысли

Съездили на несколько дней в Калининградскую область. Сам Калининград скорее разочаровал. Истории у города много, но в современной среде она почти не складывается в цельную картину: то обычные постсоветские районы, то новые дома «под старину», похожие на декорации. Зато Зеленоградск и Светлогорск стали открытиями. И дело не просто в красивых домиках, а в самом устройстве среды. Это курортные города, где масштаб, зелень, море, променады, рельеф и архитектура работают вместе. Там хочется не «осматривать достопримечательности», а просто гулять. Каждый поворот дает новый слой: немецкие виллы, советская санаторность, современная жизнь, лавки, заборы, окна, двери, вывески, фактуры. Причем город не превращен в музей: исторические здания остаются частью обычной жизни. Зеленоградск более открыточный и немного игрушечный. Светлогорск сложнее: сосны, холмы, лестницы, виллы, ощущение старого санатория у моря. В Калининграде историю пришлось поискать. В Зеленоградске и Светлогорске ты просто оказываешься внутри нее. #путешествия #наблюдения

Подъехали фоточки с Татар Сан — с выступления и панельной дискуссии. Кажется, получилось хорошо поговорить про то, как ИИ меняет работу дизайнеров и профессию в целом: кого будут нанимать, какие навыки станут важнее и что дальше будет с интерфейсами. #событие

Смерть интерфейса. Часть 2 Если у каждого человека появляется собственный интерфейс, возникает проблема, о которой пока почти никто не говорит. Представьте компанию из пятисот сотрудников. Раньше все работали в одной системе: интерфейс был одинаковым для всех, данные отображались в одних и тех же формах, а сценарии были заранее описаны. Теперь каждый может взаимодействовать с данными через своего ИИ: задавать вопросы по-своему, получать разные представления информации и собирать собственные сценарии под конкретную задачу. На уровне одного человека это выглядит как свобода. На уровне компании это легко превращается в хаос. Пятьсот сотрудников — это пятьсот разных способов взаимодействия с одними и теми же данными. Пятьсот разных версий реальности. Именно здесь появляется новая задача дизайна. Не рисовать экраны, а проектировать среду, в которой все эти персональные интерфейсы продолжают понимать друг друга. Причём жёсткие правила здесь не помогут: если заранее описать все возможные сценарии, мы просто построим старый интерфейс заново. Нужно другое — единый язык, на котором договорились данные. Все могут видеть информацию по-разному, но слово «клиент» должно означать одно и то же. «Оплата» — тоже. Разными могут быть окна, но не фундамент. Получается странная конструкция: пятьсот разных лиц, но один скелет. И именно этот общий слой, возможно, станет главным объектом проектирования. Не кнопки, не формы, не экраны, а согласованность контекста. Но появляется ещё одна проблема. Когда я формулирую намерение, а система сама выбирает способ его реализации, кто отвечает за ошибку? Старые интерфейсы давали человеку ощущение контроля: каждый шаг можно было увидеть, проверить и отменить. В новой модели большая часть действий скрыта. Поэтому нам, вероятно, понадобятся совсем другие интерфейсы. Не для работы, а для аудита: «покажи, что ты сделал», «почему ты принял именно такое решение», «вернись на два шага назад», «попробуй иначе». Парадоксально, но экраны не исчезнут. Просто они сменят роль. Из инструмента действия они превратятся в инструмент доверия. И, возможно, именно это станет новой областью работы дизайнеров: не проектирование интерфейсов, а проектирование доверия между человеком, системой и искусственным интеллектом. #мысли #простыня #ии

Смерть интерфейса. Часть 1 После конференции «Татар Сан» и воскресного дизайн-бранча заметил, что почти все разговоры про ИИ сводятся к профессиям. Кто исчезнет, кто трансформируется, какие гибридные роли появятся. Дизайнер станет аналитиком, разработчик — продуктологом, и так далее. Но мне кажется, мы обсуждаем следствие, а не причину. Потому что меняются не столько профессии, сколько сама среда, в которой они работают. Мы привыкли думать, что интерфейс — это нечто фиксированное: набор экранов, кнопок, форм и сценариев, которые однажды спроектированы и затем воспроизводятся для миллионов пользователей. Всё взаимодействие с цифровыми системами строилось вокруг одной идеи: система остаётся неизменной, а человек учится работать по её правилам. Но эта модель никогда не была идеальной. Это был компромисс. Не потому, что так удобнее человеку, а потому, что так было проще машине, которая не понимала контекст, намерения и вариативность поведения. Поэтому мы рисовали интерфейсы как инструкции: нажми сюда, выбери это, перейди дальше. Сегодня это ограничение постепенно исчезает. Когда система начинает понимать не только команды, но и смысл, необходимость в фиксированной форме становится гораздо меньше. Интерфейс перестаёт быть заранее нарисованным объектом и начинает собираться прямо в момент взаимодействия: в одном случае это будет таблица, в другом — карта, в третьем — короткий диалог, а иногда не будет вообще ничего, кроме готового результата. Меняется не внешний вид интерфейса. Меняется сама идея интерфейса. Мы постепенно переходим от интерфейса как объекта к интерфейсу как процессу. Голосовые интерфейсы — лишь первый и самый заметный шаг в эту сторону. На самом деле происходит гораздо более глубокое изменение: машина начинает реагировать не на последовательность действий пользователя, а на его намерение. Раньше человек объяснял системе, как выполнить задачу. Теперь всё чаще достаточно объяснить, что нужно получить. Экран перестаёт быть местом, где совершается работа. Он становится местом, где мы проверяем уже выполненную работу. Возможно, поэтому интерфейс как понятие начинает исчезать. Интерфейс всегда был границей между человеком и системой. Но если эта граница становится подвижной, персональной и каждый раз собирается заново под конкретную задачу, то исчезает уже не экран. Исчезает сама необходимость думать об интерфейсе как об отдельном объекте. И это изменение куда глубже, чем любые разговоры о том, какие профессии заменит искусственный интеллект. Во второй части — про дизайн после интерфейса. #мысли #простыня #ии

В эту субботу выступаю на конференции «Татар Сан» в ИТ-парке Рамеева. В этом году на конференции на ИИ смотрят сразу с разных сторон: через дизайн, разработку, образование, найм, продукты, творчество и бизнес. Моя лекция называется «Ретрофутуризм. Скевоморфизм. Постмодернизм». Все обсуждают, заменит ли ИИ дизайнеров. Мне кажется, это не самый интересный вопрос. Интереснее другое: что будет, если интерфейсы начнут не проектироваться заранее, а генерироваться под конкретную задачу прямо в момент использования? А в воскресенье 28 июня продолжаем разговор про ИИ уже в более камерном формате на моем дизайн-бранче «Нейросети: ожидания, практика, последствия». Если давно хотели обсудить, что происходит с дизайном, интерфейсами и нашей профессией — приходите (событие бесплатное). Будет интересно. #ии #событие

Ловушка первого успеха Самый опасный враг дизайнера — его собственный первый удачный опыт. Он строит в голове тюрьму, из которой потом трудно выбраться. Мы привыкли считать успех доказательством правильного пути, но часто он доказывает только одно: в конкретных условиях сработал конкретный способ действия. Проблема начинается, когда этот способ превращается в истину. В ТРИЗ есть понятие психологической инерции: прошлый опыт незаметно задаёт направление поиска. Человек ищет решение не там, где оно может быть, а там, где однажды уже получилось. Неудача оставляет пространство для поиска, а успех часто закрывает его. Первое удачное решение запоминается не как гипотеза, а как форма: мозг фиксирует не принцип, а оболочку, в которой принцип однажды сработал. И дальше новая задача начинает сравниваться не с реальностью, а с прошлой победой. Так появляется тихая уверенность: «мы уже знаем, как правильно». В продуктовых интерфейсах это видно особенно хорошо. Один раз паттерн сработал — и начинает жить дольше своего контекста. Кнопка «всегда справа». Меню «потому что так было». Онбординг «как в прошлом проекте». Команда уже не спрашивает, зачем решение появилось. Она просто воспроизводит его. Решение перестаёт быть ответом на задачу — и становится привычкой. В какой-то момент дизайнер начинает проектировать не продукт, а собственный опыт. Ссылаться на прошлые кейсы. Защищать решения словами «работало» и «проверено». И это звучит разумно. Именно поэтому инерция так опасна: она редко выглядит ошибкой. Чаще она выглядит профессионализмом. Но продукт живёт во времени. Пользователи меняются. Контексты сдвигаются. Скорости растут. А старое удачное решение постепенно превращается в ограничение. Поиск нового почти всегда начинается с отказа — не от опыта, а от его диктата. С попытки снова увидеть задачу как впервые. Не спрашивать «как мы делали раньше», а честно задать вопрос: что здесь происходит сейчас? Настоящее проектирование начинается не в момент вдохновения. Оно начинается тогда, когда мы решаем перестать цитировать самих себя. #мысли

Мы с Митей решили собрать воскресный дизайн-бранч про нейросети. Есть ощущение, что последний год дизайн-сообщество живёт внутри одного большого эксперимента. Меняются процессы, появляются новые инструменты, пересобираются команды, пересматриваются требования к специалистам — и одновременно все пытаются понять, что вообще происходит. При этом никто не знает, находимся мы в начале изменений или уже где-то в середине. Поэтому хочется встретиться и сверить наблюдения. 28 июня, Казань. Участие бесплатное. Если вам тоже кажется, что вопросов пока больше, чем ответов — регистрируйтесь и приходите. #ии #событие

Давно не было новостей про Флигель Юнусова. Сейчас проект на той стадии, где работы много, а показать почти нечего. Большая её часть происходит не на стройке, а в исследованиях, экспертизах и согласованиях. Это медленный и не самый зрелищный этап реставрации исторического здания, но именно он определяет всё, что будет дальше. Скоро будет больше новостей. А пока есть открытки — как напоминание, что работа продолжается. #флигельюнусова