Next Level Psy

С пятницей, друзья! 😼 Счастливых выходных!

​​Соединение внешнего и внутреннего происходит в пространстве, называемом алхимиками «тонким телом», непривычной областью, которая не материальна и не духовна, но посередине между ними. Наряду с другими «Непредсказуемыми фактами» древней науки, которые властвовали на протяжении многих веков, эта «посредническая» область существования давно оставила наше осознание. Из-за того, что алхимия характеризуется своеобразной идентификацией между алхимиком и материалом, с которым он или она работает, личная и материальная трансформация столь тесно переплетаются, что не поддаются разделению. Такая связь представляет собой часть комплексной метафоры алхимии, принимающей возможность того, что изменения личности мастера некоторым образом производят изменения в материи, с которой производится работа. Только тогда, когда есть смешение между внутренним и внешним, более не получится утверждать, что алхимия стала предметом пренебрежения и насмешек из-за своей неспособности сделать действительное золото из основных металлов. Алхимические печи и теория очевидным образом не подходили для этой задачи, неважно, какие силы воображения для этого применял адепт. В любом случае, создание золота не было главной целью алхимии, но скорее частью алхимической метафоры личностной трансформации. Намерение трансформировать простые металлы или низшие личностные структуры («свинец» в «золото» в алхимическом смысле) не отличалось от христианской идеи воскресения мертвых. В сущности, алхимия была системой трансформации, а ее гениальность лежит в допущении, что изменение представляет собой часть взаимодействия между субъектом и объектом, при котором они оба преобразуются. – Натан Шварц-Салант «Тайна человеческих отношений. Алхимия и трансформация Самости»

​​Отрывок из книги Томаса Огдена «Мечтание и интерпретация», часть 2 ණණණ То, что я сейчас представил (в очень схематической форме) как «общепринятый» взгляд на основы техники анализа сновидений, представляет собой, как мне кажется, фундаментальный и неотъемлемый компонент понимания анализа сновидений. Однако в последние годы стало ясно, что этот взгляд важно дополнить точкой зрения, включающей анализ сновидений в контекст понимания сновидения. Ниже я попытаюсь рассмотреть, какое следствие имеет идея о том, что сон, который снится в ходе анализа, представляет собой проявление интерсубъективного аналитического третьего. Держа в уме эту точку зрения, я собираюсь предложить новый, пересмотренный взгляд на аспекты техники анализа сновидений. С точки зрения концепции интерсубъективного аналитического третьего анализ сновидений в целом и обеспечение ассоциаций к сновидению в частности является гораздо более интересным и сложным делом, чем считалось прежде. Можно обоснованно спросить, действительно ли по-прежнему самоочевидно, что так же, как и раньше, ассоциации пациента к его сновидению должны обладать привилегией по отношению к сознательным реакциям аналитика на сновидение. Имеем ли мы в виду то же самое, что и десять или двадцать лет назад, говоря о сновидении пациента как о «его» сновидении? Возможно, точнее было бы сказать, что сновидение пациента порождается в контексте анализа (с его собственной историей), включающем в себя взаимодействие аналитика, анализируемого и аналитического третьего, и, следовательно, сновидение не может больше рассматриваться как просто «сновидение пациента». Иными словами, имеет ли смысл и дальше говорить о пациенте как единственном сновидце или всегда существуют несколько аналитических субъектов (сновидцев), находящихся в диалектическом напряжении, каждый из которых вносит свой вклад во все аналитические конструкции, даже в такое, казалось бы, личное психическое событие (продукт работы индивидуального бессознательного), как сновидение или ряд ассоциаций к сновидению? С точки зрения, излагаемой в этой и предыдущих публикациях (Ogden 1992a,b, 199a,b,c), можно сказать, что когда пациент начинает анализ, он в каком-то смысле «теряет разум» (в процессе создания собственного разума). Иными словами, психологическое пространство, в котором происходят его мышление, чувства, телесные переживания и сновидения, уже не совпадает целиком с его «собственным разумом» (местом его психологической жизни и в некотором смысле «местом, где он живет» Winnicott 1971c и видит сны), становится все более «локализованным» (в смысле чувства) в пространстве между аналитиком и анализируемым (Ogden 1992b). Это «чувствуемое место» ни в коем случае не ограничено кабинетом аналитика. Это разум (точнее, душа-тело psychesoma), который в каком-то смысле является созданием двух людей, но при этом является душой/телом индивида. (Говоря словами из стихотворения Роберта Дункана Duncan 1960, это место, «которое не мое, но сделалось моим местом, таким близким сердцу»). Поскольку аналитик и анализируемый порождают третьего субъекта, переживание сновидения анализируемого больше не может адекватно описываться как существующее исключительно в психическом пространстве анализируемого. Сновидение, создающееся в процессе анализа, – это сновидение, возникающее в «аналитическом сновидческом пространстве» и, следовательно, должно пониматься как сновидение аналитического третьего. Вновь мы не должны настаивать на однозначном ответе на вопрос: «Является ли сновидение сновидением анализируемого, сновидением аналитика или сновидением аналитического третьего?» Все три должны находиться в неразрешенном напряжении друг с другом. (Иллюстрация: Марк Шагал)

​​Отрывок из книги Томаса Огдена «Мечтание и интерпретация», часть 1 ණණණ На протяжении почти столетия, начиная с опыта Фрейда (Freud 1900) по анализу собственных сновидений, среди аналитиков существовало общее согласие в том, что аналитическое понимание сновидений, возникающих в ходе анализа, определяется сплетением ассоциаций и связей, которые пациент порождает в качестве реакции на свои сны (см. напр., Altman 1975, Bonime 1962, Etchegoyen 1991, French and Fromm 1964, Garma 1966, Gray 1992, Rangell 1987, Segal 1991, and Sharpe 1937). Сновидения (в частности, их латентное содержание) рассматриваются как бессознательные конструкции пациента, и роль аналитика уподобляется роли искусного акушера, принимающего ребенка так ненавязчиво и бережно, как он может (S. Lustman 1969 – личное сообщение). Аналитик должен предоставить пациенту возможность свободно ассоциировать по поводу своего сна. В отсутствие ассоциаций пациента аналитику остается интерпретировать только манифестное содержание сновидения, предлагая поверхностные (и, вероятно, в основном неточные) формы интерпретаций (Atman 1975 Garma 1966, Greenson 1967, Sharpe 1937). Принимая во внимание важность ассоциаций пациента по поводу своего сновидения, аналитик не должен вмешиваться в ассоциативный процесс пациента, делая «преждевременные» интерпретации, основанные на своих собственных ассоциациях к сновидению. Если у пациента не возникают ассоциации, на первый план выступает роль аналитика, связанная с исследованием бессознательной тревоги/сопротивления анализируемого по поводу предоставления ассоциативных связей, необходимых для понимания и интерпретации его сновидения (включая его переносное значение) (Gray 1994). Предложение аналитиком интерпретаций, касающихся сновидения, в отсутствие ассоциаций пациента (без исследования тревоги пациента, связанной с ассоциациями по поводу сновидения) будет рассматриваться многими, если не большинством аналитиков, в качестве разновидности «дикого анализа». В конце концов, аналитик в таких условиях просто предлагает свои собственные ассоциации. Если аналитик хочет избежать «дикого анализа», в фокусе его аналитической антрепризы должно находиться бессознательное пациента, а не его собственное. ➣ ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ... (Иллюстрация: Наталья Бойчук)

​​Так как изначально большая часть анимуса пребывает в бессознательном, то он естественным образом смешивается с тенью, которая, однако, не является идентичной анимусу. Тень по большей части состоит из личного подавленного материала и того, что мы уже забыли. Она в определенной степени соответствует фрейдистскому понятию подсознания в целом. Юнг отмечал, что бессознательное также является бездонным источником творческих идей, выражение которых мелькает в произведениях по литературе, живописи, музыке, в танцевальных композициях, в сказках, в мифах, в примитивных, древних и современных религиях и так далее. Тень, в большей или меньшей степени, представляет собой первый уровень бессознательного, на который мы наталкиваемся сразу же, как только обращаем внимание на нашу внутреннюю бессознательную жизнь. Первые столкновения с бессознательным сопряжены с трудностями в тех случаях, когда тень смешана с коллективными фигурами (герои, демоны и им подобные) и с архетипическими образами анимы и анимуса. Умение отличить анимус от остальной тени (то есть, от всего бессознательного) является задачей длиною в жизнь. – Барбара Ханна «Анимус»

С пятницей, друзья! 😸 Хороших выходных!

​​Отрывок из книги Джеймса Хиллмана «Исцеляющий вымысел», часть 3 ණණණ 3. История болезни, как изложение литературных утверждений, перенесенных в ту область, в которой их невозможно опровергнуть или проверить, является вымыслом в философском смысле, то есть формулой, которая неизбежно утверждается за пределами критериев истинного и ложного, кажущихся вымыслов Вайгингера. В таких случаях вымыслы являются умственными построениями, фантазиями, с помощью которых мы формируем или «придумываем» жизнь или лицо в истории болезни. Мы еще раз коснемся этих трех видов вымысла и их значения для психотерапии. Но вначале нам необходимо составить полное представление о значимости этого нового вида художественных произведений, которые придумывались и разрабатывались в течение двадцатого столетия, записывались тысячами рук в клиниках, частных лечебницах и центрах социального обеспечения, иногда публиковались, но в основном хранились в архивах богаделен и на чердаках аналитиков. Находясь во власти рассказов своих пациентов и их общей терапевтической фантазии, одинокий терапевт (по примеру Фрейда) сидит по ночам, регистрируя, диктуя, печатая эти отчеты. Эти истории могут быть написаны любым человеком и в любом месте, они могут иметь фрейдовский сюжет или заимствованный из любого мифа сюжет, но все они имеют один и тот же лейтмотив: главный герой приступает к терапии. Терапия может принять форму развязки (классический анамнез, который приводит к фразе «вот почему я пришел к вам на консультацию, доктор»). И наоборот, терапия может стать началом рассказа, как, например, у Фрейда, истории болезни которого начинаются с появления главного героя в приемной врача (см. историю болезни Рат Мана, 1909 г.). Поэтому я называю наш жанр жанром терапевтических вымыслов.

​​Отрывок из книги Джеймса Хиллмана «Исцеляющий вымысел», часть 2 ණණණ 2. История болезни является вымыслом в качестве придуманного сообщения о воображаемых внутренних процессах главного героя рассказа. Ее автор не является главным героем. Другими словами, история болезни не является ни автобиографией, ни биографией, поскольку выбор событий для рассказа осуществляется строго в соответствии с требованиями сюжета. Существенное значение для этой формы вымысла имеет эмпирическая маскировка. Многое можно было бы сказать о роли эмпиризма в психотерапии. Я хотел бы лишь вкратце остановиться на эмпиризме и только в одном отношении. Одна из причин существования эмпиризма в философии, по мнению А. Дж. Аера, заключается в «эгоцентрической ситуации». Эмпиризм устраняет солипсизм, он выводит нас за пределы нашего сознания, указывая в качестве подтверждения на гласность, доказуемость событий. Эмпиризм – это не только средство защиты от платонизма (врожденные идеи, универсалии, дедуктивный идеализм), в психологическом отношении он представляет собой фантазию, которая позволяет нам чувствовать себя в безопасности от солипсизма, от его отъединенности и параноидных возможностей. Поэтому, поскольку психологический материал имеет существенно субъективный характер и терапевтическая ситуация служит подкреплением отображения или дублирования (закрытый сосуд) этой отъединенной субъективности, обращение к эмпиризму терапии следует непосредственно из солипсизма терапии. Эмпирическая маска в историях болезни неизбежно служит защитой от солипсического воздействия вымыслов, которыми занимается терапия. ➣ ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ... (Иллюстрация: Евгений Лобанов)

​​Отрывок из книги Джеймса Хиллмана «Исцеляющий вымысел», часть 2 ණණණ 2. История болезни является вымыслом в качестве придуманного сообщения о воображаемых внутренних процессах главного героя рассказа. Ее автор не является главным героем. Другими словами, история болезни не является ни автобиографией, ни биографией, поскольку выбор событий для рассказа осуществляется строго в соответствии с требованиями сюжета. Существенное значение для этой формы вымысла имеет эмпирическая маскировка. Многое можно было бы сказать о роли эмпиризма в психотерапии. Я хотел бы лишь вкратце остановиться на эмпиризме и только в одном отношении. Одна из причин существования эмпиризма в философии, по мнению А. Дж. Аера, заключается в «эгоцентрической ситуации». Эмпиризм устраняет солипсизм, он выводит нас за пределы нашего сознания, указывая в качестве подтверждения на гласность, доказуемость событий. Эмпиризм — это не только средство защиты от платонизма (врожденные идеи, универсалии, дедуктивный идеализм), в психологическом отношении он представляет собой фантазию, которая позволяет нам чувствовать себя в безопасности от солипсизма, от его отъединенности и параноидных возможностей. Поэтому, поскольку психологический материал имеет существенно субъективный характер и терапевтическая ситуация служит подкреплением отображения или дублирования (закрытый сосуд) этой отъединенной субъективности, обращение к эмпиризму терапии следует непосредственно из солипсизма терапии. Эмпирическая маска в историях болезни неизбежно служит защитой от солипсического воздействия вымыслов, которыми занимается терапия. ➣ ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ... (Иллюстрация: Евгений Лобанов)

​​Отрывок из книги Джеймса Хиллмана «Исцеляющий вымысел», часть 1 ණණණ Я буду использовать слово «вымысел», исходя из предположения, что истории болезни являются вымыслами в трех значениях этого слова: 1. История болезни как фактографическая история, правдивый рассказ или знание о «последовательности событий, через которую все проходит», является вымыслом в смысле подделки, лжи. Но история болезни является ложью только тогда, когда она претендует на скрупулезно точную истину. На первых этапах составления историй болезни Фрейд заметил, что он писал не правдивый рассказ об исторических событиях, а лишь фантазии о событиях, как будто они действительно имели место. Материалом для истории болезни служат не исторические факты, а психологические фантазии, субъективный материал, который является собственной областью беллетристики в том смысле, как ее понимают вышеупомянутые Ален и Форстер. Даже в наше время, когда мы используем магнитофоны и общественную информацию о целых семьях, истории болезни все еще не могут претендовать на правильное сообщение о ряде событий, которые проходят через рассказ. Это утверждение, вероятно, справедливо для любой истории и особенно для истории болезни по следующим причинам: (а) материал истории болезни должен быть солипсистским, то есть сам писатель не может быть очевидцем сновидений, страстей, фантазий, желаний и страданий; (б) материал истории болезни имеет подчеркнуто вымышленный характер (невероятный, неправдоподобный), так как относится к тем сюрреалистским, странным классам событий, которые мы в клиниках называем истерическими, параноидными, галлюцинаторными и т. д.; (в) внешнее подтверждение истории болезни (другим клиницистом или членом семьи) возможно только в отношении ограниченных обстоятельств; (г) все, что называется «историей», должно соотноситься с временем, но психические реальности, как утверждают Фрейд и Юнг, не подчиняются законам времени. ➣ ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...

​​Аналитик должен учиться без конца и никогда не забывать, что каждый новый случай высвечивает новые проблемы. — К.Г. Юнг, C.С., т. 16, пар. 239

Хороших выходных!

Напоминаем, что сегодня в 19.00 часов по московскому времени состоится завершающий семинар второго сезона цикла "Искусство амплификации: образы в культуре и в аналитическом пространстве" на тему "Идиоты в искусстве и внутренней реальности". Ведущая - юнгианский аналитик IAAP, супервизор РОАП, главный редактор журнала "Юнгианский анализ" Пуртова Елена Анатольевна. Еще не поздно присоединиться! Пожалуйста, обратите внимание: семинар интерактивный, наличие вебкамеры и микрофона очень желательное условие участия! https://nextlevelpsy.com/pourtova_art_of_amplification

Доброго морозного пятничного утра! Вот вам проективный тест: кто из них Пятница? 😝

​​Если миф проецируется на факт или на понятие, то мы получаем аллегорический образ. Мифический же образ всегда стоит одной ногой в трансцендентном. Одна из главных проблем с распространением религиозных идей как раз в том и заключается, что бог окончательно приобретает статус факта и тем самым перестает быть проницаемым для трансцендентного. Именно это имел в виду Лао-цзы в первом афоризме «Дао дэ цзин»: «Дао, которое может быть выражено словами, не есть постоянное Дао». Сделайте своего бога проницаемым для трансцендентного – и не важно, каким именем он зовется. Теперь, когда в качестве модели у вас есть божество, ваша жизнь неизбежно станет проницаемой для трансцендентного – настолько, насколько вы осознаете влияние и вдохновение, которые он вам ниспосылает. Это означает жизнь не ради мирских успехов и достижений, но во имя высшего, что позволит энергии свободно течь через вас. Разумеется, чтобы достичь трансперсонального уровня, вам сначала придется пройти через персональный; в дальнейшем вам понадобятся качества обоих... Таким образом, отношения с богом придется устанавливать на обоих уровнях – как личностном, так и сверхличностном. В первобытных обществах связь между личностным и сверхличностным уровнями обеспечивал шаман. Для того чтобы выполнять эти функции, шаману приходилось пройти жестокий психологический слом и восстановиться после него в новом качестве. На пороге взросления мальчики и девочки нередко получали видения или слышали песнь. И то и другое означало зов. Подросток чувствовал священный трепет, переходящий в невротическое недомогание. Признаки подобного психоза заставляли семью (которая была причастна к живой традиции и поэтому знала, что нужно делать в подобных обстоятельствах) звать шамана, который мог передать юноше или девушке знания, необходимые для преодоления назревших трудностей. Эти знания включали комплекс определенных психологических приемов, или ритуалов, которые помогали индивидууму вернуться к жизни в обществе, не потеряв связи со своей сокровенной песней... – Джозеф Кэмпбелл «Пути к блаженству: мифология и трансформация личности»

​​Исцеление души – процесс, который по своей сути мало отличается от творчества; поэтому он лучше всего соотносится с деятельностью художника. Художник работает с образами, которые как бы плывут прямо в его сознание. Многие художники вспоминали, что начинали с разработки одной идеи, а затем их внимание могло привлечь что-то совсем иное. По их мнению, свои лучшие работы они создают в тех случаях, когда им удается подчинить свое Эго и свой талант настолько, что они в состоянии выразить свои образы в красках, словах и звуках. Таким образом, по мнению Юнга, творческий процесс включает в себя «активизацию архетипических образов и оформление их в виде законченной работы». Глубинная психотерапия активизирует рождающиеся в психике образы, а затем поддерживает между ними диалог. Юнг называл этот процесс трансцендентной функцией, посредством которой самость стремится преодолеть барьер между сознанием и бессознательным. Иными словами, психика стремится излечить себя сама. Такой подход к исцелению ближе к гомеопатическому, чем к аллопатическому лечению: подобное лечит подобное. Исцеление приходит вследствие резонанса, со-звучия и со-знания подобных друг другу сущностей. У мужчин наступает исцеление, если соответствующие образы моделируются их отцами или старейшинами племени или если они сами могут активизировать эти образы. Индивидуальное исцеление, исцеление души происходит через воскрешение в памяти символических образов или действий, которые резонируют с расщеплением души или являются его выражением. При исцелении людей в культурах с соответствующими традициями шаманы часто воспроизводят миф о сотворении мира или легенды о рождении племени, ибо такие рассказы формируют образы, пробуждающие в психике страдающего пациента трансцендентную функцию. Если такие образы воспринимаются на глубинном уровне и интегрируются сознанием, то исцеление становится возможным. Современные аналитики способствуют этому процессу, обращая внимание на эти образы, сохраняя свою приверженность им и работая с ними. Но всегда, когда совершается исцеление, оно происходит благодаря трансперсональному таинственному действу, воспринимаемому как благодать. И тогда, как напоминает нам Рильке, «мы понимаем, что внутри нас существует пространство, в котором есть вторая бесконечная жизнь». – Джеймс Холлис «Под тенью Сатурна»

🔸 В эту пятницу, 8 декабря, мы приглашаем вас принять участие в семинаре Пуртовой Елены Анатольевны «Идиоты в искусстве и внутренней реальности». Семинар проходит в рамках цикла «Искусство амплификации: образы в культуре и в аналитическом пространстве» и завершает второй сезон. 🔹 https://nextlevelpsy.com/pourtova_art_of_amplification

​​Нет ничего удивительного, что в обществе, в котором столь многие матери утратили связь с ритмом своей собственной природы, страх жизни является основополагающим для многих личностей. У ребенка, которому не позволяется жить в соответствии со своими собственными непосредственными ритмами, развивается леденящий страх оказаться во власти собственных инстинктов, потому что он отрезан от своей собственной внутренней Сути и в результате этого отрезан от действительности жизни. – Мэрион Вудман «Сова была раньше дочкой пекаря. Ожирение, нервная анорексия и подавленная женственность»