Сиверская Ворона

Владимир Британишский (1933—2015) В больнице Всех Скорбящих кончается Федотов, пленительный рассказчик печальных анекдотов. Лишившийся рассудка, он чертит, умирая, себя — в углу рисунка, а в центре — Николая. Царь — центр, и на бумаге другим фигуркам тесно… Федотову, бедняге, нет в Петербурге места. На чердаке ль под крышей, под лестницей в чулане, он — как чужой, как пришлый… Чего не сочиняли: мол, петербургский Хогарт, мол, чуть ли не голландец… И лишь в одно не могут поверить: в гениальность. Мол, эта вот манера — от Стена и Теньера, а этот выпивоха — из Питера де Хоха. Из Питера, вы правы, из питерского люда. И офицер тот бравый — из Питера, отсюда. Купцы, кухарки, няньки в десятках эпизодов. Шарманщик с обезьянкой и гробовщик Изотов. И этот грустный снимок озябших и продрогших (ведь петербургский климат — отнюдь не из хороших!). Чиновник и сенатор. Извозчик и квартальный… А подсмотрел их автор чуть-чуть сентиментальный. Чуть-чуть сентиментальный и потому — детальный. Детали каждой сцены, вплоть до любой булавки, сверкают, драгоценны, как в антикварной лавке. В его миниатюрном, чуть иллюзорном мире любовь, лиризм и юмор всю низость озарили. Действительность — бредова, ей Босха бы иль Гойю. А он — влюблен в Брюллова. Он с гоголевской болью глядит на грязь и мерзость, на язвы, но — художник, а не хирург, и резать ножом он их не может. Действительность— гротескна, уродлива, ужасна. И громкий крик протеста вот-вот уже раздастся. А царь — умрет от яда… Но не спеши, не надо предвосхищать событий… Пока что, в бездне ада, Федотов гаснет светлый. И крик его — предсмертный, поприщинский: "Спасите!"