Бернард больше не об этом и о том

Прости, Бернард, но я не заберу тебя в 2025. Ты был со в самые жуткие времена, давая закрыться от мира своими доспехами. В конце концов, ты взрастил из девочки женщину. Напомни, сколько нам было, когда ты появился? То то же. Как давно это было. Но время идет и я больше не пишу, чтобы меня услышал хоть кто-то. Я больше не нуждаюсь во многом, из-за чего я создала тебя и пряталась за твоей спиной. Скажи мне кто-то даже пару лет назад, что вся эта история романтичной глубокой и никем не понятой девочки оборвется когда-то, я бы не поверила. Мне казалось, что ты всегда будешь у руля. Настолько твой образ прирос ко мне. Да, когда человек выздоравливает, он первым делом выбрасывает свои костыли, но ты никогда не был мне ими. Вряд ли я смогу описать что для меня значит конец этой истории. Но я правда не могу иначе. Ты учил меня быть храброй, даже если колени вот вот сломаются от дрожи и страха. И вот я стою перед тобой и все ещё дрожу и боюсь. Но я знаю, что эта история не очередная страница. Ты - фундамент во мне. Но дом я хочу иной. Я больше не Бернард и каждый раз что-то во мне будет ныть, когда мне будут задавать вопрос люди «Мелисса, то вы были тем самым анонимным Бернардом?». Я отвечу «нет», но не потому что отрицаю свою историю и путь. А потому что я и правда не была им, как и он мной. Это разные люди даже в головах других людей. Прости, мой самый верный и преданный друг, но мы вырастаем практически из всего в наших жизнях. Ты служил мне верой и правдой. Как и я тебе. Я не прощаюсь, а просто иду дальше. Это разные вещи, ты же знаешь. Твой голос неизменно всегда будет звучать во мне. И дороже этого нет ничего🫂

Но, кстати, никого из них я не хочу видеть и слышать. И тем более возвращать. Увижу - пройду мимо будто никогда и не знала. Вот такая вот интересная штука жизнь. Они живы во мне прежние, вот пусть такими и умрут внутри, если получится

В конце каждого года я сажусь и думаю кого я заберу с собой в следующий год. Невольно вспоминаю все предыдущие тоже. Частенько я думаю «не стоило кого-то не то что забирать в следующий год, а даже подпускать к себе». Но есть люди, которые из года в год рождают лишь одну мысль «как жаль, что я забрала тебя в будущее так мало раз…где тебя носило столько времени?». Может я старею, а может это просто закономерность, но в мою жизнь все тяжелее и тяжелее войти. Я никого не жду. Все стулья заняты. И даже если они однажды освободятся, я все равно не посажу на них никого. Такова моя натура. Стоят пылятся вот уже сколько. Подхожу к ним иногда и спрашиваю «живой?» а мне в ответ от одного смех заливистый, у другого морщинки в уголках глаз, у другого глупые шутки, у другого словечки такие забавные. Может поэтому никто и не нужен? Сердце не резиновое столько в себе хранить, а выбросить рука не поднимается. Уж больно преданность в крови. Или глупость? Право, мне все равно что это. Чем бы дитя не тешилось - лишь бы не плакало, как говорится

И тогда ты увидишь силу своих плеч

Наша первая обида на жизнь случается тогда, когда мы видим перед собой людей, которые, как нам казалось, были рядом с нами

сколько раз мы ходили с тобой вдвоём по тропе, огибающей водоем, фонарями скрепляющей ровным швом моё сердце с тканями твоего? но финал предсказуем, сюжет не нов, рвется самое прочное полотно, и стоят фонари, и тропа в огне, и другие люди идут по ней. только в памяти дней остаешься ты, в этом нет ни умысла, ни беды, есть другое небо, другой закат и ни шанса нам повернуть назад. предсказуем финал и сюжет не нов, удивительно счастье свободных снов, удивительны дети, песок, вода. удивительна музыка - как всегда. ничего никогда не бывает вдруг, я прилежный ангел и демиург. ... чем мы дышим, свет мой, о чем поем, сколько тысяч лет не идём вдвоём?

Не может, а станет

Наблюдаешь как боль, утратив свои права, вынимается прочь из тела, словно из тесного рукава

Mood

Знаете, что в этом мире самое страшное, на что может быть обречен человек? Это ожидание и понимание, что за ним следует лишь пустота. Люди, которые сегодня погибли в самолете, больше не придут к тем, кто их ждёт. Но никто от этого не перестанет ждать

В этой тишине я заснул, ослабев от счастия, о котором писать не умею, — и сон мой был полон тобой

«Мне иногда кажется теперь, что, как знать, может быть, удаляясь в свои путешествия, он не столько чего-то искал, сколько бежал от чего-то, а затем, возвратившись, понимал, что оно все еще с ним, в нем, неизбывное, неисчерпаемое…»

Дитя, — говорил этот голос, — дитя, наберись терпенья и веры, ибо из многих дней состоит жизнь, и всякий час настоящего минет. Сын, сын, ты бывал безумным и пьяным, бешеным и неистовым, тобой владели ненависть, и отчаяние, и все темные бури, какие сотрясают человеческую душу, — но так бывало и с нами. Ты убедился, что земля слишком велика — ее не объять за одну твою жизнь, ты убедился, твой мозг и мышцы куда слабей, чем сжигающие их желания и стремления, — но так бывало всегда и со всеми. Ты спотыкался во мраке, метался на распутьях, блуждал, сбивался с дороги, — но, дитя, так от века повелось на этой земле. И теперь, когда ты изведал безумие и отчаяние и еще не раз отчаешься вновь, прежде чем настанет вечер, — мы, что уже пытались взять приступом эту неистовую землю и потерпели поражение, мы, кого доводила до безумия непостижимая горькая тайна любви, кто жаждал славы и испытал все, чем полна жизнь, — смятение, боль, ярость, — и вот теперь, сидя у окна, спокойно смотрим на все, что никогда уже нас не встревожит, — мы говорим тебе: не падай духом, ибо, поверь, все пройдет. Томас Вулф. Домой возврата нет

Хочу быть породистым пушистым белым котеночком и жить во дворце, где моей хозяйкой будет повернутая на голову истеричная маленькая блондинка, которая будет постоянно делать мне короны с драгоценными камнями и никому не разрешать меня трогать, но мне можно будет доставать всех. Разве я много хочу?

Как там было? Любить - это глагол

И правда нашел

«…И он видит себя в ней - росчерком, а она в нем себя – большой»

И когда она вся хрустальная, истончившаяся, как лёд, примыкает опять к плечу его, забирается под ребро, он баюкает тихим голосом: «Лают псы, караван идёт. Это только начало, милая, горькой сказки, где ты – перо. Все герои твои – вычёркивай, как захочется – называй. Первый – друг, третий – враг, а следующий – для массовки в плохой главе. У четвёртого имя чёрное, пятый – без вести под трамвай, а смотрящий глазами чайными задохнулся в густой траве». И когда она вся разбитая, и во рту – фейерверк стекла, рассыпает себя по кафелю и отскакивает от стен, он баюкает тихим голосом: «Твоя правда не истекла, собирайся и говори со мной», поднимая её с колен. «Им не нравится, им неведомо, что историю пишешь ты. Тривиально: проклятье автора, вот и лают, а ты – вперёд – через строчки до многоточия, кляксы падают, как цветы, караван идёт, караван идёт, караван вопреки идёт». Всё, что прожито, превращается в ленты слов на снегах листа. Всё, что прожито, и случается, для того, чтобы автор пел. И когда ей темно от слабости, и когда голова пуста – он баюкает тихим голосом и ведёт её под обстрел. И когда она вся прозрачная воет – «более не могу», просит – «выключи», просит – «вымарай, на их лай не хватает сил», даже тихие звуки голоса загибают её в дугу… он смеётся и чайной ложечкой подливает в бокал чернил. И он видит себя в ней – росчерком, а она в нём себя – большой. Буквы строятся ровной армией, проступают на коже швом. «Обещал же, что точно справимся. Обещал же, что я с тобой». И стихи стоголосым гомоном наполняют дверной проём. Соня Капилевич