Пименова Евгения | дневник психолога

Зло как диагноз или как биография? Вчера сидели с подругой и говорили о природе человеческого зла. О том, которое живет внутри каждого человека, в безгрешность, простите, я не верю. Видятся мне в этом вопросе две концепции. Первая — зло от рождения живет в каждом, и человек всю жизнь этому внутреннему злу противостоит. Во многом зло тут противопоставляется свободе: есть свобода выбора, и есть ее цена. Проблема в том, что в этой концепции практически нет места для изменений. Там все уже решено заранее. Наверное, поэтому мне физически тяжело читать Достоевского, именно так живут герои его произведений. Или подобную позицию мы можем разглядеть в идеи радикального зла Канта. Вторая — гуманистическая. Знакомая экзистенциалистам и описанная Жан-Жак Руссо. Человек рождается светлым, а то, каким он становится, определяет жизнь. Под ее обстоятельствами он взращивает внутри себя порой крайне уродливые черты. Эта концепция мне ближе, потому что вселяет надежду. И потому что во-многом на ней строится психотерапия. Потому что если зло — это не приговор, а ответ на что-то, то у него есть история. И с историей уже можно иметь дело. Моя клиентка шестнадцати лет режет себя. Ее мать приходит ко мне в отчаянии: это разрушение, это зло, как она может так поступать. Но если смотреть на это как на ответ на невыносимую душевную боль, с которой у девочки нет другого способа справиться, картина меняется. Она не становится нормальной. Но уже получает некоторый смысл. Это единственный найденный язык для того, что еще не стало словами. И работать можно только отсюда. Каждый второй мой клиент рассказывает, как мать сломала его — словами, методами, самим способом любить. Я верю в эту боль. И одновременно знаю почти наверняка: мать хотела как лучше. Действовала из того, что считала любовью. Просто методы были дерьмовые. Эти два факта существуют одновременно, и ни один не отменяет другой. Ее поведение тоже было чьим-то ответом на что-то, просто уже из ее собственной истории. Еще одна клиентка пережила сексуализированное насилие. Она не может сбросить вес и считает это своей главной проблемой, злом, которое мешает ей жить. Но тело не разделяет ее логику. Оно просто помнит то, что случилось, и решает задачу безопасности единственным известным ему способом. Лишний вес здесь — ответ. И пока мы не увидим, на что именно, бороться с ним бессмысленно. Вот к чему я веду. Психолог в кабинете обязан уметь смотреть на любой поступок, даже очевидно разрушительный прежде всего как на ответ на обстоятельства. Это и есть та доля профессиональной аморальности, без которой работа невозможна: не выносить оценку раньше, чем появился контекст. Не потому что оценок не существует, а потому что оценка, поставленная до понимания, закрывает именно то, куда нужно смотреть. Психолог, который входит в кабинет со своей готовой системой добра и зла, работает со своими ценностями. Человек при этом остается нетронутым. Важно оговориться: за пределами кабинета эта позиция не нужна и была бы утомительна. Понимать каждого встречного через призму его обстоятельств плохая идея. Мы не обязаны так жить. Но психолог в кабинете — обязан. Это профессиональный инструмент. И как любой инструмент, он работает только тогда, когда используется по назначению. Зло как врожденный приговор не оставляет места для работы. Зло как ответ на историю — оставляет. Хоть и есть исключения. Именно здесь и начинается то, ради чего все это вообще затевается.

Кстати, пока писала предыдущий пост, вспомнила про один феномен, который и объясняет, почему список из 4 пунктов работает, а из 20 — нет. Известный в 20 веке психолог Альберт Бандура назвал это самоэффективностью. Это вера в то, что ты можешь справиться с конкретной задачей. Причем не в смысле: «я сильная и все могу», а скорее как: «я смогу написать сегодня хотя бы страницу». И эта та вера, которая строится на опыте успеха. Каждый раз, когда мы делаем то, что планировали, мозг запоминает: я справляюсь. И в следующий раз порог входа чуть ниже, сопротивление чуть меньше. Обратная история тоже работает безотказно. Список из 20 пунктов стабильно производит опыт неудачи, даже если мы объективно сделали много. Мозг не считает абсолютный результат. Он считает соотношение: планировала десять, сделала шесть — не справилась. И постепенно убеждается, что справляться — это не про меня.

8 июня. Решила внутренне, что хочу, чтобы работа летом ушла на второй план. Стоически пообещала себе не брать новых клиентов до сентября, новых групп тоже пока не набираю, да и в целом ожидаю от себя по-минимуму. А еще план на ближайшие 3 месяца набросала. План обязательных задач на каждый день. В этом списке всего 4 пункта. Физическая активность. Час писать книгу 30 мин чтения, можно больше, если душа требует, как и в предыдущем пункте. Хотя бы один пост для какой-то из соц сетей. Это вовсе не подвиг. Под активность, например, вполне попадает пешая прогулка, а читаю я и так практически каждый день. С книгой труднее, но там надо бы поднажать. Ну и посты давно стали рутиной. Зачем тогда этот неказистый список без преодоления и трудностей? Для начала, просто для того, чтобы погладить себя по головке и сказать, что молодец. А потом на этом энтузиазме и подъеме, сделать что-то выходящее за рамки необходимого. Там, где активность — можно начать и норму белка считать. Книга пестрит стикерами, и ты уже не читаешь, а исследуешь. Падаешь в гиперфокус, жадно тянешь нитку, и вдруг обнаруживаешь, что сделала гораздо больше, чем планировала. А вот если бы список был написан под руководством моей любимой нарциссичнской части, в нем бы было не 4 пункта, а минимум 10, а то и все 20. Надолго бы меня хватило? Будем честны, дня на два. А дальше сопротивление бы взяло верх. А еще выполненные 4 из 4 пунктов почему-то разительно отличаются от, например, 6 из 10. В первом случае — удовлетворение, во-втором — недовольство собой и самобичевание с дальнейшим нежеланием прикладывать даже минимальные усилия. Нравоучений не будет. Выбирайте сами, как вам удобнее жить. Кстати, этим постом, написанным на детской площадке, пока одним глазом я следила, как Агата покоряет самые высокие горки, закрыла 4 пункт сегодняшнего дня. Ну молодец, что сказать.

«Фрейд и вино: Личность в бокале» Почему одному нравится яркое игристое, другому — сложное терпкое красное, а третий всегда выбирает что-то лёгкое и понятное? Это просто вкус или в бокале все-таки отражается характер? На первой встрече проекта «Фрейд и вино» сомелье и психолог соединят дегустацию и разговор о личности. Гости попробуют несколько разных вин и посмотрят на них не только со стороны вкуса и аромата, но и как на способ понять собственные привычки выбора: что человек ищет в удовольствии, как относится к новизне, насколько любит контроль, зачем ему впечатление, статус, безопасность или игра. Это не лекция и не терапия. Камерный вечер для тех, кому интересно разбираться во вкусе, замечать свои реакции и видеть, как вино становится языком разговора о нас самих. В программе: 4 вина, дегустация с сомелье, разбор психологических типов личности и живая дискуссия о том, что выбор бокала говорит о нас больше, чем кажется. 📍 Винотека TWIGA Ул Большая Печерская 55/9 📅 18 июня, 19:00 🎟 4000— включает дегустацию 4 вин Мест всего 8.

Раньше людей пугало незнание. Теперь нас должно пугать знание. Вот собственно основная мысль, которая крутилась у меня в голове последние пару дней и которую мне хочется попробовать разобрать. Формат подобных рассуждений тут не частый, но в конце концов, что мешает начать. Весь проект модернизма строился на вере в разум. Декарт, Кант, Просвещение, позитивизм — повестка одна: человек может познать все. Нужны только время и усилия. Знание - прогресс - благо. Это была почти религия, только вместо бога наука. Хиросима сломала эту веру. Пожалуй, это был тот момент, когда человечество по-настоящему испугалось не своего невежества, а своего знания. С тех пор этот страх только растет. Сейчас мы наблюдаем, как развивается искусственный интеллект, и уж извините, это тоже не радость первооткрывателя. Это тревога. Как будто каждый новый шаг вперед приближает нас к какому-то краю, название которому мы еще не придумали. Может это я слишком пессимистична, но избавиться от гнетущего чувства тяжело. Но что если это не паранойя и не пессимизм? Что если накопление знания действительно имеет предел, не технический, а этический? Тот порог, за которым знание перестает служить жизни и начинает ее разрушать. Философ Ганс Йонас в конце прошлого века писал: «действуй так, чтобы последствия твоих действий были совместимы с продолжением человеческой жизни». Это звучит просто, но это переворот. Раньше этика отвечала на вопрос «что правильно сейчас?». Йонас предложил спрашивать: «что будет с теми, кого еще нет?» Но вот в чем проблема: кто решает, где этот предел? Государство? — Мы видели, чем это заканчивается. Наука? — Фуко показал, что она никогда не была нейтральной. Получается, что единственный реальный арбитр — это сам человек. Его зрелость. Его способность сказать себе: это знание я не должен применять. Или даже: я не хочу этого знать. И тогда суть не в том, чтобы накопить знание до предела. Может мы должны научиться выбирать, сколько знания ты можешь нести. Этически. Психологически. Не надорвавшись. Мне кажется, здесь есть и очень личное измерение. Менее масштабное, личностное, но все же важное в рамках нашей собственной жизни. В терапии мы часто работаем с людьми, которые хотят знать все, контролировать все, предусмотреть все, чтобы не было больно. В рамках экзистенциальной терапии мы смотрим на это, как на попытку уйти от одного из главных экзистенциальных страхов — столкновения с неопределенностью собственного существования. И одна из самых важных вещей, которую человек может сделать для себя — это признать: останется часть, которую я никогда не узнаю. И это нормально. В этом есть главный принцип работы с тревожностью — выдерживание неопределенности. Незнание как защита. Не невежество, а сознательно удерживаемый зазор между собой и полным пониманием мира. Я не говорю сейчас о апология интеллектуального самоустранения. То есть я не предлагаю как решение этой дилеммы пассивное невежество, подобное мне самой не близко. Я говорю об активном выборе: ты познаешь, осознаешь последствия, и потом решаешь, нести это дальше или нет. Невежество всегда было пороком. Вот только добродетель — это не бескомпромиссное знание. Теперь на эту роль будто куда больше подходить сознательное незнание.

2 июня Выходные с подругами в Москве, конечно, выдались крайне веселыми, насыщенными и пьяными. И за такое неизбежно приходится расплачиваться. И нет, не головной болью и иными физическими симптомами. Такое, к счастью почти не имеем. А временным опустошением. В базовой настройке коробочка с дофамином у меня небольшая, а расход в условиях подобных поездок и не только — катастрофический. Хотелось бы быть чуть сдержаннее, но полумеры мне не свойственны. Вот и получается, если не экономишь, а пускаешься в приключения на полную, ближайшие пару дней желание улыбаться не появляется. Грустно, пусто, лениво. Никаких тебе подвигов и вдохновения. Я вот даже чемодан вчера не разобрала. Хорошо, что такое про себя я знаю и не отчаиваюсь. Даже не ругаюсь на себя. Книжки приятные читаю, режим в норму привожу. Расточительством остатков внутреннего счастья не занимаюсь — тихие спокойные вечера без заеданий вкусняшками и массовых встреч, хоть с близкими, хоть не очень. Чемодан, впрочем, до сих пор стоит у дверей. Но кажется, именно это и называется — учиться жить с собой, а не бесконечно себя чинить.

27 мая Странное время — лето, когда ты взрослая тетя со своими взрослыми делами. Школу я закончила почти 20 лет назад, а ощущение, что впереди длинные каникулы, в которых может уместиться отдельная жизнь, так и не исчезло. Живет где-то внутри, и каждый июнь настойчиво скребется. В реальности работа на каникулы не уходит, хотя практика заметно сокращается. С приходом солнца людям живется как-то удивительно лучше, и это радует. Да и дети, у которых заканчивается школа, заходят на кухню с видом человека, которому скучно уже в десять утра, и смотрят на тебя выжидательно и немного укоризненно, как будто ты директор летнего лагеря, который забыл составить программу. Фоновая вина тихо включается и требует развлекать их безустанно. Вариант отправить их к бабушке в деревню, тот самый, которым спасалось поколение наших родителей как-то незаметно ушел в прошлое. Бабушки нынче пьют утренний кофе в тишине, ездят на дачу отдохнуть и тискают внуков строго по праздникам, с чувством выполненного долга. Честно говоря, я их понимаю. Вот и выходит, что беззаботное лето давно уже не беззаботное, а просто ставит перед тобой новые задачи. Но больше всего в этот период меня раздражает ожидание от самой себя. Негласное такое представление, что это время надо праздновать — потягивать игристое на летних верандах, где играет что-то итальянское, в выходные непременно выбираться за город и жарить шашлыки до состояния, когда уже никто не хочет есть, но все продолжают сидеть у мангала, потому что хорошо. Объехать все летние фестивали, купить билеты на которые ты собиралась еще в марте. Танцевать стирая ноги в кровь на вечеринках в компании веселых подружек. И фотографировать каждый закат, он ведь ни разу не повторяется. Слишком много хочет от тебя лето. Или это я слишком много хочу от себя? Может, настоящая роскошь — это как раз отсутствие требований, а не бесконечная летняя эстафета. Следующие три месяца предстоит это выяснить, но впервые почему-то хочется не претендовать на призовые места.

14 мая Бывает такое вязкое состояние в жизни, не то, чтобы все плохо было, но будто идешь по пояс в воде. Каждый шаг требует усилия, которое непропорционально результату. И непонятно, куда именно прикладывать силу. У меня для таких периодов есть особый лайфхак. Я ищу маленький зазор в своей жизни, куда можно сунуть руку и повернуть что-нибудь. Необязательно важное. Иногда достаточно стрижки, нового маршрута до работы, хобби новое завести можно или привычку полезную. Я не знаю, почему это работает, но работает. Неделю назад закончился абонемент в спорт зал. Решила, что это знак. И после 12 лет верности сменить клуб. И не то, чтобы новый зал был лучше, наверное, объективно это не так. Но мне не нужен в данных обстоятельствах лучший зал. Мне нужно было почувствовать, что я способна развернуться туда, куда не планировала. Что могу принять решение без веской причины, просто потому что захотела. Стабильность и рутина — это неплохо, даже полезно во времена, где определенности явно не хватает, а прежнее устройство трещит по швам. Но иногда та же самая стабильность начинает работать против тебя. Совсем незаметно, пока однажды не обнаруживаешь, что уже давно ничего не выбираешь, просто воспроизводишь привычное. Такое особенно знакомо людям тревожным. Они за организованную собственноручно стабильность платят стагнацией. В попытке добиться полной безопасности они избегают любой хаос, который приносят в жизнь перемены. Проблема в том, что лишь из хаоса может родиться что-то новое. Только заблудившись, можно обнаружить прекрасный парк, который по привычке обходил мимо, погрузившись на время в хаус сомнений, можно решиться на новый способ выстраивать отношения с другим. Решившись на спонтанное путешествие, ставящее под угрозу привычный уклад жизни, можно многое узнать о себе, такое, на что в жизни позже будешь опираться. К чему это я все? Наверное, к тому, что не стоит пренебрегать совсем маленькими переменами. Вокруг них порой жизнь начинает кружиться удивительным образом. Принося плоды совсем в разных сферах. А если нет, это просто будет очередным приключением.

Апрель в книгах. Пусть и с опозданием, но все же. А вообще, раз это личный канал, почему бы не рассказывать тут о прочитанном. Maniac, Бенджамин Лабатут ✦✦✦ Моя находка апреля, и, пожалуй, одна из лучших книг, что я читала за долгое время. Текст непростой, структура необычная: центральный роман выстроен как будто из интервью людей, которые знали главного героя, и это завораживает и затягивает. Третья часть мне далась чуть сложнее — более строгий, сдержанный язык, другой ритм. Но это не отменяет главного: книга про границу между гением и безумием, про то, как попытка контролировать неопределенность губительна, и о том как логика может превращаться в хаос. Я прочитала ее за несколько длинных вечеров и каждый раз откладывала с ощущением, что меня немного перешили изнутри. Очень рекомендую. На службе зла, Роберт Гэлбрейт ✦✦ Два предыдущих детектива про Страйка я просто проглотила не отрываясь, с тем азартом, когда не можешь лечь спать, пока не дочитаешь. Этот читался иначе. Где-то на середине начинаешь немного скучать — история хороша, но уже знакома по темпу, по интонации, по тому, как расставлены акценты. Роулинг определенно умеет писать детективы, но в этот раз умение чуть опередило живость. Вредная терапия, Эбигейл Шрайер ✦ Читала со смесью профессионального раздражения и невольного уважения к чужой позиции. Шрайер критикует современную терапевтическую культуру и делает это жестко, местами несправедливо, с той категоричностью, которая скорее закрывает разговор, чем открывает. Важный контекст: она не психолог, она журналист. И это чувствуется. Но где-то на полях я все же кивала, признавая, что кое-что она видит точно. Такие книги нужны именно потому, что злят, заставляют четче формулировать, что ты сама думаешь и почему. Выгон, Эми Липтрот ✦✦✦ Это очень красивая книга. Автофикциональный роман о борьбе с зависимостью и о природе. Липтрот пишет о Шотландии так, что чувствуешь ветер и запах моря, не выходя из комнаты. И при этом — умно. Есть там одна мысль, которая осталась со мной: если ты однажды признала, что у тебя есть зависимость, она всегда будет в твоем поле. Ты не вылечиваешься от нее насовсем, ты просто учишься помнить. В общем, это тот автофикшн, который я люблю и который сама бы хотела писать. Дар, Владимир Набоков ✦✦✦ «Дар» я перечитывала. Но с первой попытки не помню ничего, поэтому знакомились практически заново. Роман про то, как рождается писатель: через потерю, через язык, через невозможность до конца принадлежать ни одному миру. Честное предупреждение: если вы сможете пробраться сквозь сверхдлинные и сложные предложения, которые не заканчиваются и тянутся на полстраницы, — получите огромное удовольствие просто от языка, я получила. Оно того стоит.

Забежала сегодня пообедать между клиентами. Взяла по инерции листочек с меню бизнес обедов — этот аккуратный перечень разумных компромиссов. Пробежалась глазами. Не то. На улице стоит то особенное майское тепло, при котором совершенно невозможно заказывать суп дня. Когда на город как обычно внезапно и так ожидаемо обрушивается настоящее лето, жить следует расточительно и без извинений. Непременно заказать в обед бокал вина и блюда с претензией на праздник. И ожидать их не торопясь, сидя на летних верандах, подставив солнцу еще не тронутый веснушками нос. Лето пропускать нельзя, лето надо праздновать каждый день, окружая себя красотой, яркими вкусами, влюбленностью, эмоциями выкрученными на максимум, звоном бокалов, разговорами до утра на ступеньках набережных, танцами до дрожи в коленях. Для лета у меня всегда лучшие туфли, юбки короче здравого смысла на пару сантиметров, самый яркий хайлайтер, смех, который слышно за всеми соседними столиками и какой-то особенный блеск глаз. Кто-то наверняка скажет, что жить так надо всегда, независимо от времени года. Те, кто такое говорят обычно не живут так вовсе. Потому что праздник хорош именно тем, что он не длится вечно, хорош он ожиданием и скоротечностью. Вот и жить летом так прекрасно, лишь потому что до него почти 9 месяцев повседневности.

Я себе нравлюсь. — онлайн-группа для женщин Есть такое ощущение — трудно объяснить, но многим оно точно знакомо. Когда ты достаточно умная, тонкая, все про себя понимаешь. И при этом снова киваешь, когда надо бы сказать нет. Снова подстраиваешься. Снова ждешь и не проявляешь себя. Снова оказываешься где угодно, только не там, где тебе на самом деле нужно быть. Я работаю психологом больше восьми лет — веду личную терапию и терапевтические группы уже 7 лет. И я знаю, как выглядит этот момент, когда женщина наконец начинает себя слышать и видеть себя настоящей. Когда обнаруживает, что в ней прямо сейчас для того, чтобы жить так, как она хочет всего достаточно. Этот момент не приходит от очередного понимания и прочтения умных книг. Он приходит в контакте — живом, настоящем, с другими людьми рядом. Именно для этого я собираю группу «Я себе нравлюсь». Живая терапевтическая группа — закрытая, конфиденциальная, до восьми человек. Пространство, где можно говорить про тревогу и стыд, про желание и близость, про то, почему так трудно просто занять свое место, и что происходит, когда наконец решаешься. Формат: — 10 онлайн-встреч, раз в неделю — 2 часа каждая — до 8 участниц — 2 000 ₽ за встречу Если читаете это и что-то внутри говорит «это про меня» — напишите моему ассистенту @irina_makerova. Она ответит на вопросы и расскажет, как попасть в группу.

5 мая. Самое сложное — это не поддерживать рутину, а вернуться в нее после того, как провалил план на регулярность. Сначала я не писала сюда пару дней, такое обычно не беспокоит, дела или мысли в другом месте, бывает. Потом прошла неделя. Я все говорила себе, что непременно напишу завтра, тем более много о чем хотелось рассказать. Но завтра не оправдывало мои ожидания. Потом 2 недели. Некогда важное стало неактуальным, а новое все не писалось. Казалось. Что возвращаться надо со знанием дела и как-то по-особенному. И вот почти месяц с последней публикации. А значит идеальный момент не появится, и надо пользоваться моментом рядовым и писать о чем-то совсем обычном. Например, можно о бережности к себе. Где не будет самобичевания. Ну не вела я тг канал месяц и не только этот, честно говоря. Но на то были причины, да и много другого я делала. А значит буду воспринимать это как необходимый перерыв и тихо скажу себе: бывает. Или же о том, что возвращаться после перерыва сложно. Я с таким трудом возвращаюсь в рутину после поездок, что даже обидно. Вроде как с новыми силами и вдохновением, а для реализации всего нужно прям постараться. А еще можно рассказать о том, куда ушли все слова, что обычно я оставляла для этого пространства. Рассказать, куда я нынче пишу и зачем. Это я опубликую уже отдельным постом. А пока, спасибо, что подождали. Я снова тут.

11 апреля. Я листала инстаграмм. Из сторис в сторис самые разные куличи, на любой вкус и цвет, с начинками из невыговариваемых ингредиентов и стильной пышной шапочкой разных оттенков и форм. Судорожно вспоминаю заказан ли у меня такой на завтра. Нет. Паника. Смотрю из наличия на знакомых аккаунтах. Выбираю пару в меру нарядных. Я не держу пост, не хожу в церковь, Пасху праздную очень условно. А еще я знаю многое про психологические уловки, которыми пользуется маркетинг, про символическое потребление, про то, как тревога ищет выход через покупку. Я заказала два. Ритуал — это защита от экзистенциальной тревоги. Пасха, кулич, крашеные яйца. Многие за всеми атрибутами не наблюдают даже религиозного праздника и вряд ли пойдут в церковь в эти дни. Но осознаете вы это или нет, это способ сказать себе: я часть чего-то большего, чем моя отдельная жизнь. Я в потоке поколений. Я не исчезну бесследно. Три тысячи лет люди вкладывали в этот хлеб многое. Сначала — весеннее солнце и надежду на урожай. Потом — присутствие того, кого уже нет рядом, но кто как будто все еще присматривает и направляет. Потом — руки матери, запах кухни, ощущение непрерывности там, где все неизбежно прерывается. Это очень серьезная психологическая работа, просто упакованная в выпечку. Маркетинг это знает. И использует. Но он не создал желание принадлежать, оно древнее любой рекламы. Он просто взял его в аренду и повесил ценник. Форма ритуала устояла. Кулич все еще стоит на столе. Его все еще освящают, все еще режут первым после поста. Традиция как будто жива. Но все же есть некоторая подмена. Раньше смысл рождался в процессе: в ожидании, в делании, в передаче от рук к рукам. Теперь кулич — это не общность, это образ и стиль. Не часть традиции, а часть картинки. Маркетинг превратил ритуал в сезонный запуск. Каждый год новый тренд, новая начинка, новый повод почувствовать, что ты все делаешь правильно. Не осуждения ради этот пост. Что же плохого — на столе красивый кулич, местные кондитеры довольны заказами. Это наблюдение за тем, как внешняя форма ритуала остается, а внутреннее содержание тихо вымывается. Кулич стоит на столе. Но зачем он там стоит — уже другой вопрос. Потому что так принято? Потому что красиво? Потому что разберут и не останется? Потому что дети ждут? Или все-таки потому что это важно лично вам и вы знаете почему? Если второе, нужны ли тогда тренды и красивая картинка? Три тысячи лет смысла. Языческое солнце, тело Христа, французская ромовая баба. И все это в крафтовой коробке за две тысячи рублей. Традиция жива. Просто теперь у нее другой собственник.

6 апреля. Об удовольствии и счастье. На выходных один знакомый сказал мне кое-что точное. Человек до определенного момента ищет удовольствие — быстрое, доступное, иногда даже деструктивное. А после начинает искать счастье. И это совсем другой поиск. Мы говорили об этом какое-то время. И я поняла, что речь идет не о счастье созерцательном, не о том, когда лежишь на траве и смотришь в бесконечное небо. А о счастье скорее созидательном. О том, которое требует усилия. Морального усилия и выбора. И которое далеко не всегда сопровождается удовольствием. И это, пожалуй, самое важное. Я начала искать, кто из известных мыслителей говорил о подобном. Нашла сразу троих. Аристотель называл это различие хэдоне и эвдаймония. Первое — чувственное, телесное наслаждение, от него же происходит слово гедонизм. Второе — скорее не чувство, а деятельность души в соответствии с добродетелью. Буквально означает «благое состояние духа». И это то, что мы делаем день за днем, выбор за выбором. Аристотель признавал, что нужны и здоровье, и дружба, и минимальный достаток, но этого недостаточно. В основе должна быть привычка поступать правильно, пока это не становится второй натурой. Шопенгауэр видел это иначе. Он писал, что первая половина жизни — это неутолимая жажда счастья, вторая — страх несчастья. Юность захвачена страстями, погоней за наслаждениями. Зрелость приносит понимание, что бесконечного счастья нет, и парадоксально, именно это понимание освобождает. Тот, кто перестает бесконечно бежать, начинает замечать. Юнг говорил о двух половинах жизни как о двух принципиально разных задачах. Первая половина — строительство эго: карьера, признание, достижения, внешний мир. Вторая — поворот внутрь. «Жизнь поистине начинается в сорок лет, до этого ты лишь проводишь исследование». В этом повороте поверхностное удовольствие больше не работает. Оно перестает насыщать. Я читала все это и думала о себе. Удовольствий в моей жизни достаточно. Я умею их находить, умею создавать, это, кажется, давно освоенный навык. Но в какой-то момент я обнаружила, что удовольствие больше не складывается в счастье. Как будто я ем вкусную еду, но остаюсь голодной. И вот тут становится интересно: что тогда для меня счастье? Я пока в поиске и чувствую, что простого ответа нет. Замечаю лишь, что счастье у меня появляется не тогда, когда я получаю, а тогда, когда я делаю что-то настоящее — пишу текст, который меня саму удивляет, сижу на сессии и вижу, как человек что-то впервые понимает про себя, разговариваю с детьми так, что потом долго думаю об этом разговоре, организовываю пространство, где моим друзьям со мной хорошо. Это требует усилия. В этом Аристотель был прав. А еще это требует замедления и признания ограничений. Шопенгауэр тоже был прав. И, возможно, это требует честного поворота внутрь, туда, куда не всегда хочется смотреть. Тут уже Юнг. Я не знаю, во сколько лет происходит этот переход. И в принципе сомневаюсь, что возраст имеет значение. Главным становится другое: в какой-то момент человек вдруг замечает, что удовольствие больше не равно удовлетворенности. Когда многое в жизни уже умеешь себе дать — впечатления, комфорт, близость, красоту, движение, но внутри все равно остается место, которое этим не заполняется. И тогда вопрос звучит уже иначе. Не «чего мне хочется?», а «что делает мою жизнь по-настоящему полной?» И, кажется, именно сейчас я обнаруживаю себя совсем близко с этим вопросом.

2 апреля. На Мальдивах, говорят, нечего делать. Пожалуй, это правда. И в этом, вероятно, их редкое достоинство. Здесь день не требует от человека никаких подвигов. Он приходит тихо, лениво, с водой такого цвета, что на нее хоть и смотришь сначала как на всякую красоту, обещанную заранее, но потом вдруг останавливаешься и замечаешь, что океан, оказывается, не синий, не бирюзовый и даже не лазурный, а какой-то бесконечно меняющийся. Можно долго, со сосредоточенностью, разбирать его на оттенки, насчитать семь, потом десять, потом сбиться, заметив еще один, и оставить это занятие с тем чувством, с каким отступают перед вещами, устроенными совершеннее нас. Неделя здесь кажется просторнее, чем просто семь дней. Время не тянется, нет, просто его вдруг делается достаточно. Для сна, для ленивой радости, для долгого купания и беззаботного созерцания. Да и разве здесь нечего делать. Можно, например, принять твердое решение не особенно увлекаться закатами, потому что в мире есть вещи и пооригинальнее, а потом уже на третий вечер сидеть у воды с выражением полной внутренней зависимости, зная заранее, что небо опять сделает с тобой все, что захочет. Можно плавать с черепахами и скатами, и тогда вода вдруг приобретает некоторую театральность. Можно с акулами — маленькими, рифовыми, вполне благовоспитанными, но все же такими, рядом с которыми человек немедленно вспоминает, что природа не обязана быть всегда приветливой. А еще с бесчисленными рыбами, занятыми своей подводной жизнью с тем независимым достоинством, которого так недостает людям. Можно увидеть дельфинов и обрадоваться им с той простодушной силой, которая в обычной жизни считается почти неприличной для взрослого человека, но здесь почему-то оказывается очень кстати. Можно пить шампанское без всякого повода, если не считать поводом сам день, солнце в бокале, медленный вечер и то обстоятельство, что жизнь, при всех ее странностях, иногда все-таки умеет устраиваться очень гармонично. Можно идти по белому песку, оставляя следы с некоторой настойчивостью, хотя вода тут же принимается за свое и без всякой злобы стирает доказательства твоего существования. В этом есть что-то немного обидное, и почему-то успокаивающее. Можно заходить в воду с намерением окунуться на минуту, а выходить через час с видом человека, который многое понял, хотя на самом деле просто не хотел вылезать. Можно читать, ежеминутно теряя строчку, потому что перед глазами все время происходит одно и то же — свет, бирюза, тень от пальмы, и именно это одно и то же почему-то не может наскучить. Можно ходить босиком с такой убежденностью, словно вся прежняя жизнь в обуви была просто недоразумением. Можно просыпаться без будильника и некоторое время лежать неподвижно, не сразу веря, что утро ничего от тебя не хочет. Можно даже опоздать на завтрак, а потом неспешно пить кофе, не вылезая из бассейна. Можно к полудню уставать только от трудного выбора между тенью, солнцем, океаном, бассейном и еще одним часом ничегонеделания, которое здесь неожиданно приобретает почти нравственное значение. Можно каждый вечер наряжаться в разное, не потому, что этого требует дресс-код или чужой взгляд, а просто из желания хоть немного соответствовать этой красоте вокруг. Можно с удивлением смотреть, как быстро кожа здесь принимает тот самый бронзовый оттенок. И даже пару раз обгореть по рассеянности, забыв про крем, — не из беспечности, а просто потому, что здесь очень легко утратить привычку все время себя контролировать. На Мальдивах и правда нечего делать. Но, может быть, человеку не всегда это нужно. Иногда ему нужнее смотреть, плыть, есть сладкое манго, щуриться от заката, пить холодное шампанское без объяснений и понемногу снова делаться живым.

2 апреля. На Мальдивах, говорят, нечего делать. Пожалуй, это правда. И в этом, вероятно, их редкое достоинство. Здесь день не требует от человека никаких подвигов. Он приходит тихо, лениво, с водой такого цвета, что на нее хоть и смотришь сначала как на всякую красоту, обещанную заранее, но потом вдруг останавливаешься и замечаешь, что океан, оказывается, не синий, не бирюзовый и даже не лазурный, а какой-то бесконечно меняющийся. Можно долго, со сосредоточенностью, разбирать его на оттенки, насчитать семь, потом десять, потом сбиться, заметив еще один, и оставить это занятие с тем чувством, с каким отступают перед вещами, устроенными совершеннее нас. Неделя здесь кажется просторнее, чем просто семь дней. Время не тянется, нет, просто его вдруг делается достаточно. Для сна, для ленивой радости, для долгого купания и беззаботного созерцания. Да и разве здесь нечего делать. Можно, например, принять твердое решение не особенно увлекаться закатами, потому что в мире есть вещи и пооригинальнее, а потом уже на третий вечер сидеть у воды с выражением полной внутренней зависимости, зная заранее, что небо опять сделает с тобой все, что захочет. Можно плавать с черепахами и скатами, и тогда вода вдруг приобретает некоторую театральность. Можно с акулами — маленькими, рифовыми, вполне благовоспитанными, но все же такими, рядом с которыми человек немедленно вспоминает, что природа не обязана быть всегда приветливой. А еще с бесчисленными рыбами, занятыми своей подводной жизнью с тем независимым достоинством, которого так недостает людям. Можно увидеть дельфинов и обрадоваться им с той простодушной силой, которая в обычной жизни считается почти неприличной для взрослого человека, но здесь почему-то оказывается очень кстати. Можно пить шампанское без всякого повода, если не считать поводом сам день, солнце в бокале, медленный вечер и то обстоятельство, что жизнь, при всех ее странностях, иногда все-таки умеет устраиваться очень гармонично. Можно идти по белому песку, оставляя следы с некоторой настойчивостью, хотя вода тут же принимается за свое и без всякой злобы стирает доказательства твоего существования. В этом есть что-то немного обидное, и почему-то успокаивающее. Можно заходить в воду с намерением окунуться на минуту, а выходить через час с видом человека, который многое понял, хотя на самом деле просто не хотел вылезать. Можно читать, ежеминутно теряя строчку, потому что перед глазами все время происходит одно и то же — свет, бирюза, тень от пальмы, и именно это одно и то же почему-то не может наскучить. Можно ходить босиком с такой убежденностью, словно вся прежняя жизнь в обуви была просто недоразумением. Можно просыпаться без будильника и некоторое время лежать неподвижно, не сразу веря, что утро ничего от тебя не хочет. Можно даже опоздать на завтрак, а потом неспешно пить кофе, не вылезая из бассейна. Можно к полудню уставать только от трудного выбора между тенью, солнцем, океаном, бассейном и еще одним часом ничегонеделания, которое здесь неожиданно приобретает почти нравственное значение. Можно каждый вечер наряжаться в разное, не потому, что этого требует дресс-код или чужой взгляд, а просто из желания хоть немного соответствовать этой красоте вокруг. Можно с удивлением смотреть, как быстро кожа здесь принимает тот самый бронзовый оттенок. И даже пару раз обгореть по рассеянности, забыв про крем, — не из беспечности, а просто потому, что здесь очень легко утратить привычку все время себя контролировать. На Мальдивах и правда нечего делать. Но, может быть, человеку не всегда это нужно. Иногда ему нужнее смотреть, плыть, есть сладкое манго, щуриться от заката, пить холодное шампанское без объяснений и понемногу снова делаться живым.

27 марта Я лежала на кромке бассейна, подставив солнцу еще девственно не обгоревший нос и все остальные части тела. Камень подо мной был влажным и прохладным, и это почти уравновешивало обволакивающую, чуть липкую жару тропиков. Я смотрела вдаль и пыталась сосчитать все оттенки океана. Сбилась на пятнадцатом и начала заново. Ни музыки, ни разговоров. Книга и телефон остались на лежаке и казались чем-то забытым в другом мире. Мыслей в голове тоже почти не было: то ли атмосфера этих волшебных островов уносит их сразу, стоит лишь ступить на белоснежный песок, то ли холодный бокал шампанского, выпитый чуть раньше, растворил их, оставив только легкое послевкусие бриоши. Кажется, это называется скукой. У нас с ней долгая история: наши отношения прошли путь от бескомпромиссной борьбы до почти нежности, принятия и благодарности. Много лет скука казалась мне чем-то вроде внутреннего сбоя, пустоты, которую нужно срочно чем-то заполнить. Будто если внутри стало слишком тихо, значит, из жизни ушло что-то важное. Сейчас я замечаю в ней совсем другое. Скука часто приходит, когда схлопывается привычный шум, исчезает постоянная стимуляция и ты остаешься в очень простом контакте с моментом. В такие минуты сначала становится неловко — почти как наедине с человеком, которого давно знаешь, но с которым по-настоящему вы никогда не говорили. И только если не бежать сразу, в этой неловкости начинает проступать что-то еще: покой, чувствительность, ясность. В скуке и правда есть что-то пустынное, но совсем не мертвое. Она ничего не требует, не развлекает, не отвлекает и потому понемногу возвращает к себе. Не к какой-то особенно красивой или собранной версии себя и мира, а к самой простой — и, возможно, самой правдивой. Ну и несколько фотографий с первых дней отдыха.

25 марта. Сижу в Шереметьево и наслаждаюсь этим почти забытым ощущением тишины. Не потому что вокруг тихо, тут голосов и звуков хватает, а потому что ничто и никто не раскачивает мою внутреннюю тишину. Когда рядом никто не кричит «мама», не просит посмотреть, помочь, дать, включиться, не требует тебя всем своим существом каждую секунду. Последние 2,5 недели я была без няни. И я в очередной раз очень ясно поняла про себя одну вещь: я не умею быть full-time мамой. И, если честно, никогда не выбирала эту идентичность как единственную возможную для себя. Я люблю своих детей. Но быть с детьми постоянно — не мой естественный способ жить эту жизнь. Мне важно работать, что-то хотеть для себя, уставать не только от материнства, думать о своем, молчать, мечтать, быть женщиной, а не только функцией, которая все время кому-то нужна. И тут внезапно наша с мужем поездка вдвоем. На неделю меняем роли «мама и папа» на «мужчина и женщина».И какая же это, господи, роскошь, когда ты не вскакиваешь на плач, ни на кого не шикаешь, не держишь в голове миллион мелочей, не развлекаешь, не кормишь, не уговариваешь. Просто сидишь в аэропорту и чувствуешь, как возвращаешься к себе, и впереди еще неделя беззаботной жизни.