Стихи и книги Дмитрия Мельникова

Как будто зима происходит с тобой, и возится мышь за печною трубой, и в сумерках кошка чихнула, и кофта сползает со стула. Как будто с тобой происходит зима, как будто бы снова ты пьян без вина, а только своею виною. Зима управляет страною, и водит по улицам белым полки, и красное солнце стоит у реки, и ветер сгоняет слезу со щеки, и лед намерзает на глобус, и ты забегаешь в автобус, и видишь на стеклах морозный узор, и слышишь сквозь дрему пустой разговор, и едешь куда-то навстречу судьбе, которая так благосклонна к тебе, что даже становится страшно, но это не важно. Не важно. А важно - зима собирает полки, и то, что отерла слезу со щеки, как ангел, ниспосланный Богом, и то, что дорога, дорога. 8 июля 2020 года

Не поднимай холодных век, не разделяй моей печали, не останавливай мой бег, не трогай волосы из стали, не повторяй за мной слова, не приходи в мои виденья, не утверждай, что ты жива, не жди, когда я стану тенью, в том городе, где нет тебя кирпичные дымятся трубы, в том городе, где нет тебя и только снег целует в губы, я поднимаю руку вверх и безусловно принимаю мир, состоящий из прорех, который мне дороже рая. 5 июля 2018 года

Летом здесь бывают такие грозы, что как будто ходит стена из света, в домике, что в зарослях дикой розы вздрагивает дурочка Лизавета, в комнате без окон с глиняным полом, на одной из двух железных кроватей, мать ее, убитая метанолом, превратилась в мумию в пыльном платье, Лизавета сидит в углу на соломе, крестится на куру, сыплет ей сечку, что она одна в этом нищем доме дурочка не может понять, конечно, все давно забыли о ней, безгрешной, только в старой дранке шкрабают крысы, словно мать, очнувшись во тьме кромешной, хриплым голосом произносит: "Лиза!" 1 июля 2013 года

Здоровый и мучительно живой, я столько дней не говорил с тобой, что принимаю эту тишину за музыку, угодную Ему. Кто ищет счастье - тот его найдет, на здании обшарпанном больницы написано "Товарищи, вперед!", и надо бы, но хочется влюбиться, и под руку с возлюбленной ходить, в конце июня отцветает сныть и пахнет медом, и вода криницы присыпана снежинками цветков. Тот серый дом - он был для дураков, там жил старик по кличке Звездочет, на синей стенке он царапал звезды, сияли ведра с надписью "компот", за окнами стоял туман белесый, и было так промозгло в мартобре, как не бывало никогда на свете, больные, что гуляли во дворе, смотрели, как потерянные дети, и запах термоядерной махры пропитывал больничные обноски, и лампа на посту у медсестры во тьме горела, словно свет фаворский. Я прожил жизнь и выучил урок один - нельзя нацеловаться впрок, а можно лишь в серебряную мглу шептать слова прощенья как молитву, порезавшись о память, как о бритву, забытую на кафельном полу. 28 июня 2020 года

Умер дед, не успел заготовить дров, и не то, что был чересчур суров, но так тюкал по столу: "Где обед?", стол теперь остался, а деда нет. Бабка ходит, вздыхая, в пустой сарай: "Чем топить зимой? Хоть шаром кати!", снимет старый дедовский малахай и стоит, прижимая его к груди, и глядит в окошко, что он прорубил, сквозь которое льется осенний свет: "Не сказать, что ты сильно меня любил, но прожили с тобой сорок девять лет". А потом идет на свое крыльцо, у старухи пенсия - с гулькин нос, и собака тычется ей в лицо, и скулит, поджимая лохматый хвост. 26 июня 2017 года

В среднерусской местности, словно на погосте, от пропавших без вести остаются кости. Их тяжелой лапой ель гладит осторожно, души их в раю теперь, если так возможно. Снег сладчит, вода горчит, стелется морошка, на груди солдатской спит рыжий мох, как кошка.

От капустного листа и чернеющего поля - всё знакомые места, непонятные до боли. Церковь, рядом магазин, жизнь направо, смерть налево, голые персты осин молча указуют в небо. Надвигается зима, она будет дольше прежней, снова внутренняя тьма будет спрашивать у внешней: Кто Ты, русский Бог живых, и Тебе какое дело до печали остальных, в ком душа не уцелела? Будут ходики стучать, лисы бегать через реку, снова будет Бог молчать, отвечая человеку. 19 июня 2015 года

Вот дом, забор, кирпичная стена, за поворотом музыка слышна, на велике проехал толстый мальчик, у магазина женщины судачат, подросток тычет пальцами в смартфон, вот бабка, ковыряясь в огороде, глядит на безучастный небосклон и ждет дождя, который не приходит, вот лавочка, на ней девица ждет автобуса, вот бабка за киот закладывает пенсию, оставив две тысячных бумажки на расход, вот день сгорает к вящей божьей славе, и красные закатные лучи, тяжелые, как орденская лента, мне на плечо ложатся... не молчи, скажи, что хороша картинка эта, вот дом, забор, кирпичная стена, а дальше поле, за которым тьма, а дальше мироздания граница, и темная материя, и Бог, я выхожу на воздух, за порог, и в темноте мое лицо лучится, Луна, моя безумная сестра, мне отвечает отраженным светом, и звезды, словно искры от костра, скользят по небу при порывах ветра.

Девять лет назад В полночь на окраине мира ефрейтор Иван Палама бежит к отцу-командиру, который здесь вместо мамы, с круглой дырочкой в правом боку, и мерси боку. Вряд ли он увидит аэробику с Фондой, он теперь ничей и в предсмертном мыле; рядом два прожаренных мастодонта просят у врачей, чтобы их убили. Ночью на окраине мира, сраженный шальною пулей, лунною панамой прикрыт, ефрейтор Иван Палама, которого мяли и гнули, спокойно спит. И на нем песочные шкары, и на нем фуфайка с начесом, и более ничего, мертвые сгоревшие бензовозы спят подле него. Будь у него баба, написал бы бабе, как его боялись враги. Это просто сон, а ты беги, раббит, беги, беги. 11.06.2010

Безропотный, как Гагарин, сумрачный, как зима, я старый усталый парень, спрятанный в закрома до лучших времен в отчизне, да только когда она, похоже, что не при жизни наступят те времена, и будут ко мне по пьянке ходить неизвестно кто, хотите скажу, подранки, в чем главное шапито, в том, что прощаясь с ветром, музыкой и огнем, ты сам становишься пеплом, стучавшим в сердце твое, и в том, что необходимо как минимум повзрослеть, и в том, что терять любимых это еще не смерть, и это все происходит как будто бы не с тобой, и ветлы к реке приходят как будто на водопой, и яблони в белой пене, как белые корабли, как будто при наводненье вплывают в окна твои.

Ей кажется, что в дом забрался вор. Она выходит в темный коридор, идет к двери, вздыхая еле-еле, запахивая на ходу жакет, мешком висящий на эфирном теле, и тихо сквозь нее струится свет, вещественный, как мертвый эпителий, - на столик, за который мне не сесть, на выбитый паркет, на зеркала, ей кажется, что в доме кто-то есть, возможно, тот, кого она ждала, и медленно она идет назад, садится в кресло, закрывает книгу и раскрывает синие глаза, как самую последнюю улику. Она жива. Читает без очков и ждет меня в потустороннем мире, где смерть пугает только новичков и дважды два, конечно, не четыре. 6 июня 2014 года

Ткань, питающая кости, приходи скорее в гости, на истлевшей на груди новым мясом нарасти, обними меня, трава, увенчай меня цветами, золотая голова между черными крестами пусть покажется едва, ветра теплого коснется, пусть ко мне придут слова вечно юные, как солнце, как остывшая могила, пусть исчезнет всё, что было, кроме девушки, щенка, молодого человека, пусть они - в руке рука ищут будущего века, горевать напрасный труд, многозвездными полями как на день рожденья к маме пусть, обожившись, идут.

Успокой мое дыханье для полуденного сна, меж полями без названья бродит юная весна, ходит солнце за водой на ручей за перелески, ветер трогает рукой кружевные занавески. Не пеняй на времена, времена одни и те же, светел день и ночь нежна, только будущего меньше. Расставанья, расстоянья, солнце, воздух, тишина, успокой мое дыханье для полуденного сна.

Ржавым бэтээрам, которые спят во мгле, снятся офицеры, преданные земле, розовый миндаль на склонах далеких гор, вечный май, майор. Ржавым бэтээрам снятся в чужой весне золотая осень со звездами на стерне, в небе журавлей треугольный кант, проводов свисающий аксельбант, свет, струящийся на багряный бор, пьющий из горла отставной майор, мокрый снег на пристани - как бинты тех, кто не вернулся из темноты. 29 мая 2016 года

В оплетке из сухого камыша он сохранял утопленника-сына, ему казалось - вечная душа в кадавре скрыта, и необходимо всего лишь только ткани оживить посредством электрического тока и сын начнет дышать и говорить, он вглядывался в высохшее око и гладил кудри пухлою рукой, и вновь давал разряды, и с тоской прислушиваясь к запаху дурному, что шел от плоти, шапку надевал и горько плакал по дороге к дому, но опыты свои не прекращал, а утром перед входом в кабинет курил, бросал, закуривал по-новой, что если сына среди мертвых нет, сын вышел из оплетки камышовой, сидит на подоконнике, смеясь, и папочке показывает кукиш, что если так возможно, не молясь, вернуть назад того, кого ты любишь, что если верить в шоковый разряд, в бальзамы, во всесилие науки, затертый хирургический халат он надевал, и потирая руки, с усмешкой продолжал нелепый труд. и к трупу наклонясь, шептал: "Как раньше уже не будет, ты пойдешь на пруд, но не утонешь. Хватит спать. Вставай же".

Мальчик, который шафран собирает, ни сожалений, ни горя не знает, пальцы его в золотистой пыльце, дамы, живущие в Кносском дворце, смотрят, как в море играют дельфины, контур грифона на белую глину мастер наносит привычной рукою, солнечный свет заполняет покои, слуги приносят в кувшинах вино, дамы глядят на погоду в окно, локоны, словно тяжелые змеи, падают на загорелые шеи, тихо браслеты звенят на запястьях, век золотой, невозможное счастье, я, чужеродный и Кноссу, и Криту, вас вспоминаю, как будто молитву, Минос, Дедал, Минотавр, лабиринт, монстр, что могучим Тесеем убит, пахнет желудочным соком и кровью, царь одаряет наложниц любовью. Альфа, рогатая буква быка, вечная греков по морю тоска, я, состоящий из ветра и снега - ваша последняя буква Омега, здесь, на краю ледяном ойкумены, судьбы жестоки, слова драгоценны, но, как святыню, сжимает рука пепел из кносского очага. 26 мая 2019 года

Я не умел ходить конем, я не умел играть с огнем, я обжигался, сквернословил, собак любил и сам опсовел, не ездил скорым в Магадан и на столыпине не ездил, и чаще был нелеп, чем пьян, и не умел писать хоть тресни, из волка превратившись в пса, в чадолюбивую собаку я кротко слушал голоса, они мелодию из мрака в ладонях приносили мне - нанизывай слова на ноты, цветы я видел на стене, часы стучали Кто ты? Что ты?, как смерть Ивана Ильича ко мне судьба моя являлась с походной лирой у плеча и снисходительно смеялась, я не умел играть в любовь, перчатке брошенной любой я кланялся и в бой бросался, не преуспел, не состоялся, но жил, надеясь на авось, мне ничего не удалось, лишь слово тайное Творцу от одинокого народа я мог в любое время года подать, как грошик чернецу.

Чтобы ты не спилась, не сошла с ума, не упала замертво в грязь надо было стать каменным, как стена, и тогда, ко мне прислонясь, ты могла бы жить, и я стал стеной, и стою, всем бурям назло и ты знаешь, что самой лютой зимой от меня исходит тепло. Чтобы ты могла ходить в магазин, покупать себе чай, гранат, выбирать себе йогурт и апельсин, я к тебе не пускаю ад, там, за мной, череда одиноких дней, водка, смерть и мерси боку, я открыл клубничный, милая, пей по маленькому глотку. Кто-то смотрит на воду, а кто на огонь, только я на тебя смотрю, и могу так смотреть до конца времен, просто руку держать твою, потому что любовь - это божество, и оно управляет мной, и не имеет значения ничего, кроме тебя одной. 21 мая 2017 года

Скажи, как мне вернуться в этот город, хотя бы самым кротким из метэков? Я выучу историю богов, я буду продавать на рынке зелень, маслины, рыбу свежую, скажи, как мне вернуться, даже если имя мое тебе не скажет ничего. Я говорю тебе, как Полифему, тот, кто помножил время на пространство: "Никто, меня зовут теперь Никто." Метэк, вольноотпущенник, бродяга, и даже больше - человек без свойств, и даже больше - тень своей же тени, ходящая могильными кругами, я - все, архонт, а значит, я - никто. Скажи теперь, какое преступленье, или напротив, важное открытье, какое благо жителям полиса я должен сотворить, чтобы вернуться в мой город и застать его таким, каким он был сто тысяч лет назад? Меж нами темнота завесой в храме, меж нами жертвы, взятые богами. Здесь нет тебя? Но кто тогда молчит? Здесь нет тебя, как нет тебя и там, где облака скользят над перспективой масличных рощ и черепичных крыш, и все, как боги, молоды и живы, и небо цвета одного с волной, щедр Посейдон, гостеприимен понт, - там нет тебя. Ты потому молчишь, что сам - Никто. Я говорю с собой. Вот жизнь прошла. И что же в том, архонт? 16 мая 2016 года