Опусы шальной разведенки

Все, что вам на самом деле нужно знать о фотографах, это вот что: однажды мы с потрясающе интеллектуальным, тонким, умным и чувственным мастером ню-фотографии поехали нажраться самогона в деревню. Он говорил, что устал, разочаровался, исписался и упёрся в какой-то там потолок. И желает упасть в чисто поле, чтоб с соломиною в зубах очень долго смотреть на звёзды. Я, естественно, не возражала, понимая, что он упадет по дороге в сортир деревенский. Ну, не выдержит зрение мастера этих видов родной пасторали. И приехали. Сели у речки. Я забросила телефон - где-то там, на летней террасе. Он дорогою говорил, что вообще телефона не брал. И не брал свои линзы и камеры. В рюкзаке, мол, лишь смена белья. И сидим. И выходит петух. Драный, щиплый, говном испачканный. Под хвостом у него соломина. А на гребне - какие-то рваные, отвратительные кружева. Щея тощая - как ощипанная. Два бельма прям поверх его глазонек. В общем, зрелище - закачаешься. И отсядешь - ну, это... мало ли. Может, чумкой они болеют. Сам петух целиком лишайный. А фотографа как подменили. Встал. Попятился на терраску. Бодро вынырнул с рюкзаком своим. И достал огромную камеру. Я, сказал, взял на всякий случай. Вдруг попросишь сфотографировать. В поле там, или на сеновале. Я ему "ну, давай" - говорю. Солнце село уже за речку. Моросил очень мерзкий дождик. Я осталась без фотографий, а петух получил их сто. Сто четырнадцать долбаных кадров, где облезлый петух одиноко то ли срёт, то ли просто задумался. То в тумане он, то в говне. Вышло двадцать каких-то фоточек под названием "Одиночество". Ну, у них с петухом одиночество, хоть одна-то сидела я. В одиночку на звезды смотрела, в одиночку в сортил ходила. И пила самогон в одиночку, проклиная свою пастораль.

Мы едим шарлотку, смеёмся, рифмуем боль и ноль. И сами обнуляемся, слегка отболев. Может, мы и есть друг для друга - те самые старички. Не так уж и мало, дружище. Наливай, покажу тебе копчик.

В ней еще больше тьмы: десять европейских столиц, два мужа, четыре младенца и сотни пощечин, принимаемых во всеоружие. Она так и не смогла еще раз уверовать - стойкий оловянный солдатик, оплавленное олово, капли в огне. Я упрямее, злее. Вот только надо запихнуть в себя чертову шарлотку с этими подгнившими яблоками. Осознать, переварить, усвоить. Я прихожу к ней раз в пятилетку послушать, как скрипит ее "слон в удаве": половица к половице, бархан к бархану. И жизнь потихоньку входит в меня - не болезненной резкостью хирургических ламп, когда лежишь ты, нагой и беспомощный - как в ладонях бога, холодных и скользких. А тихим шуршанием иглы на пластинке. Шелестом старого кимоно.

Я прихожу к ней раз в пятилетку, стучу ногой в дверь - и вваливаюсь в едко пахнущую краской прихожую. Там всегда ремонт, а паркет неизменно похож на "слона в удаве" - тут горка, там плавный спуск, а вот здесь я пятнадцать лет назад упала на задницу и сломала себе чертов копчик. Оксанка говорит, что это после того рокового падения у меня появилась милейшая привычка "допиваться до демонстрации сломанной жопы", вставать на викторианский табурет к лесу задом - и в отчаянии стаскивать с себя джинсы: посмотрите, мол, он же ввалился! Я прихожу к ней раз в пятилетку - осиротевшая на человека, разлюбившая, совершившая личностный рост - и кастрированная до абсолютной непричастности к жизни, словно всё, что происходит вокруг - просто не имеет ко мне касательства, не затрагивает меня ни воздухом, ни первым апрельским колючим солнцем, ни смехом, ни горечью, ни состраданием. Оксанка выходит из света, тумана, запахов кухни, старинных обоев, побелки, какого-то блюза, тихо играющего из-под иголки. Словно отделяется от картины, выхолащивается из фрески - полупрозрачный призрак, патронус, сгусток бледного света, который я вижу обрывком памяти, кусочком жизни, полароидным снимком выцветшим. - Ты как Обеликс - говорит она и шуршит по квартире шелком, петухами, узорами, ветошью. Она всегда носит кимоно, но вот это "всегда" - слишком долгое, чтобы шелк продолжал струиться, не издавая ни звуков, ни запахов. - Почему - говорю я без выражения, словно это и не вопрос, а какое-то слово с точкой, совсем не требующее пояснения. - А помнишь, он упал в чан с напитком? Ты какая-то лидокаиновая, словно тебя в заморозке выкупали. Тебе нужен коньяк и кокос. У меня есть шарлотка - будешь? Я оседаю мешком в углу и начинаю бессильно всхлипывать. Я всегда ненавидела этот плач - сухой и болезненный, обескровленный = так плачут в пустыне, иссушившись совсем: посреди какого-то особенно глухого бархана, напоминающего тоже слона в удаве. Я на дне сейчас, это мы поняли. Она научилась готовить шарлотку еще в прошлой жизни и до смерти всего, что мы с ней любили, во что мы верили. За окном была синь и весна, мы сидели вот в этой же старой, неустроенной коммуналке: первый низкий этаж, решетка, еще новые "петухи". За окном нещадно светило, мы осели двумя мешками, доливая коньяк в бледный чай. Ее бросил какой-то муж, я - фатально разочаровалось, обрамляя тогда собой вообще не того человека. - Я любила его так светло, неподдельно и даже свято, что он был причислен к святым, никогда не бывая распятым. - Это мы тогда сочинили, когда я, закатав рукава, что-то там флегматично месила. То ли тесто, а то ли слова. - Пересмешника два. Филологи. Крест на вымученном челе. - Ржем, как чертовы бандерлоги. Плачем - как с дырой в корабле. Рифмуем мы лихо, настраиваясь друг на друга мгновенно: так хватаются за руки падающие в бездну альпинисты. Но сейчас не до рифм, надо прорезаться сквозь этот призрачный, остаточный мир. И Оксанка греет шарлотку. Я - миядзаковская Тихиро, потерявшая даже часть имени, сокращенная просто до "Сэн" - и мне надо поесть, чтобы не исчезнуть. Первую оксанкину шарлотку мы ели в таких же почти обстоятельствах, увидев в окно старичков, которые крепко держались за руки. На двоих им было лет двести, и у старушки были нарциссы, а у старичка - какая-то тросточка, которую он теребил в руке. А второй - обнимал её. И мы тогда - совершенно обманутые, уязвлённые и раздавленные - вдруг со всей беспощадностью поняли, что никогда не станем вот этими старичками, всю жизнь прожившими в объятьях друг друга. В тот день я разучилась плакать слезами, как это делают маленькие дети - обняв коленки, причитая, всхлипывая и оглашая мир своими претензиями и упрёками. Зато пришло это: бесшумные конвульсии, ломающие кости, но не дающие влаги. Совсем, хоть по шву разойдись. Мы наливаем, выпиваем, ерошимся. Она отрезает от яблока гниль - и показывает мне в назидание. Мол, вот, посмотри. Ты должна нынче себя чувствовать как оперированный гангренозник.

Чтобы понимать об мне хоть что-то - как о женщине, а не писателе - достаточно вспомнить, что любимый мой фильм о любви - это "Когда я стану великаном" с Ефремовым. Не шедевр ведь, уж если по-честному. Но ни одна потом чертова лента не сломала меня настолько, как этот фильм о превозможении. А смотрела я очень разное. И в этом разном какие-то женщины давали в барах наотмашь пощечины. И выливали в лицо вино. И говорили суровые вещи. И мстили за истоптанный луг, за честь, за совесть, за разбитое сердце. Прямые. Гордые. Прямо звенящие. К таким потом не придешь с вином, чтоб рассказать, как влюбился в Машу - тупую, жалкую, но красивую. Хотя - вопрос еще, кто тут жалок. Возможно - я. Или мы с Ефремовым. Нет, я пыталась орать и кликушествовать. Мол, вот нельзя со мной так, и эдак. Ну, есть же сердце-то у тебя, или его ты на ластик выменял? Ну, есть же преданность там какая-то за эти чертовы тонны тепла, стихов, поддержки, космической силы, что снова сталкивает нас за одной потертой, жизненной школьной партой. Где вы уже все ошибки - сделали. И все параграфы вместе прошли. И двадцать два - если мы об этом. Не выходило. Я же из тех, кто приведет к себе эту Машу - и сунет в рот ей свои слова. Намажет ей бутерброд вареньем. И убедит её, что любовь - это, конечно, её планида. А я ещё что-то попишу. С позиций этой своей тайной силы, какая есть только у меня. А в чем она, если разобраться? Любить вот так, чтобы отпустить? Чтобы в финале не ныть, не вгрызаться, ничем не выдать и просто жить? И лифт катается вверх и вниз. Но никого нет, кто бы в пролёте - смотрел и ждал, что-то отдуплив. Ефремов, кажется, нас наебали. И там, в финале, другой сюрприз. Мы зря с тобой ничего не ждали, не выливали в лицо вино, не демонстрировали свою ценность. Молчали. Ставили в казино на эту вот необыкновенность, которую кто-то воспримет как готовность просто отдать, что имеешь. И надо всё же учиться брать. Представь: стоишь ты - и пламенеешь. И лава льется через пазы, ломая плиты твои как щепки. Напротив - двое, глаза пусты. И нет вообще ни одной зацепки, чтобы решить, что и ты здесь свят, любим, бесценен и сокровенен. Взорвись, гандон. Не беги в кусты. Позволь, чтоб ярость текла по венам. Скажи, откашляй вот эту боль, вот этот яд, что тебя сжирает. Ты думал, это твоя любовь? Нет, бог ошибок не повторяет.

Всё, чего я хотела для себя из вот этого, невероятного - это чтоб хоть кто-то меня обнимал не положенные шесть секунд, а всю ночь, и желательно – крепко. Чтобы я, вознамерившись дёрнуться, попадала в такие тиски – что не вырваться, не раздышаться. Только тихо лежать и считать, как стучат два испуганных сердца. Вроде мелочь, но в наше время ты готов себе руку отгрызть за такие щемящие вещи. Словно кто-то тебя над пропастью натурально поймал во ржи – и накрыл огромной ладонью. Только это кривая дорожка. Что-то надо ведь делать потом, как-то спать в одинокой постели, эти руки опять искать, опираться хотя бы на что-то. Ощущать себя снова живой, теплой, нужной, кому-то важной. Мы, наверное, станем хуже... одеваться. И эта рожь нас накроет в большом овраге. Я привыкну вопить в тишине. Он - уедет с женою в Штаты. Будет редко оттуда писать, перейдёт на картинки с едою, перейдет на другой язык – не английский, а просто дурацкий. Что-то там про проблемы с жильём. Со стихами, быть может, с друзьями. Я прочту. Уроню телефон. Соберу по кускам осколки. Эта жизнь - как сиротский дом. Я последняя в нём сиротка.

А в социальной сети "Вконтакте", и правда, интересные письма по утрам. Здесь-то мне уже никто не пишет, перепуганные сидите. А вконтакте - поэзия, безнаказанность, красота. Добавляйтесь в друзья. Я там franni_glass, если что. В инстаграме - franni4ka

Лентой вынесло сентиментальное, щас расскажу. На картинке вы видите женщину, которая пьет кофе в Бангкоке. Может показаться, что женщина улыбается, но в ней теплится Гарольд, скрывающий боль. Она прячется за игрушку, потому что считает себя очень толстой - хоть последние углеводы ночевали в ней в прошлом году. И с тех пор она рвет себе жилы, чтобы влезть в понимание о прекрасном одного там - ну этого, как его. Что за кадром. Зауженные пантaлоны, мелкие ладошки, депрессивный брезгливый рот. Неодобрительный взгляд – чо бы женщина ни вытворяла. Хоть минет из сальтухи, хоть пару мильёнов со сделки. Женщине грустно и страстотерпно, муми-блинчики ей нельзя. Потому что ну очень толстые ноги, руки, талия, зона ключиц. А вот задницу можно побольше. Ну и грудь чтоб осталась такая, прям как есть - на белковой диете трехлетней. Женщина выйдет из ресторана, сфотографировав всю еду, после сядет на байк и смутится, почувствовав, как ну этот, не помню, кладет ей свои эти руки на её эту толстую талию. Сам-то вовсе не ездит, понятно. Двухколесные средства транспорта - это женская привилегия. Впрочем, ездит. Но только один. Ведь жена у него толстовата - уронить можно сдуру. Уронит. Сотрясение мозга, кровь во внутренних органах - и по мелочи. Не, ну толстая. Не иначе. Тут проблема-то только в этом. И не стоило бы воспоминаний, но вот прямо сейчас, на кухне, я намазала блин вареньем. Очень вкусным, вишнёвым, без косточек. И включила урок испанского. Потому что вы знаете, есть, есть там где-то страна Испания. Я там всем по плечо - и худющая. И достойна всех блинчиков мира. Ну и вот вам, мучачос, держите. Приобщайтесь пока к красивому: La felicidad es cuando te deshaces la basura de tu vida. Expulsa los bastardos estúpidos, codiciosos y engañosos y que seas libre. А теперь открываем Маркеса. Ну, или новую страницу какую-то. Перелистывать - так приятно. Всем хорошего аппетита!

Ребенком я жила в двух километрах от мужского монастыря. Ортодоксальное христианство в таких местах обычно соседствует с процветающим мракобесием: чернокнижием, экзорцизмом и вековой враждой приусадебных участков. В соседках у нас была сбрендившая бабка Сянька с седой бородой. У нее борода, и у козлов её борода. А если у какой бабки козлы да борода – то любому дураку понятно, что бабка – ведьма. Сянька делала вот что: кормила козлов, наводила порчу и стреляла из окна по соседским детям жутким волосатым крыжовником. У нее был горб на спине, бородавка на носу и голос как у актера Георгия Милляра. Как поповская организация не посадила её на кол – ума не приложу. Захожу как–то в летнюю кухню киселя из тарелки навернуть. Баба Лена (нелюбимая, отцовская) делала густой такой клейстер из вишни, к которому вечно прилипали жирные мухи. Жрать его нужно было ложкой, выплевывая то мух, то вишневые косточки. Ну и захожу, значит, с ложкой – а там Сянька эта стоит и клокочет: "Выпусти, падлюка, выпусти". А баба Лена прямёхонько на нее смотрит и грозно глазами сверкает. Я чего–то помялась на пороге – и жрать передумала. Пошла за летний нужник, забралась на черешню, сижу грущу. Слезла, на ржавой бочке камнями порисовала. Сорвала одуванчик, распушила ему в луже стебель – кукла. У меня вообще в детстве дохуя было занятий интересных, не ваши айфоны. Но Сянька–то все равно интереснее. Вернулась в кухню – Сяньки нет уже. Толстая баба Лена сидит за столом и вареники лепит. С вишней тоже. Или черешней, поди их разбери. Ну, делать нечего: взяла кисель и жру прямо с мухами. Баба Лена молчит. Дожрала тарелку, вторую взяла. Надо же как–то замаслить человека, а то она мне за два последних года пару слов всего и сказала. Что нехуй ссаться под себя и что я кацапка, потому что отец мой русскую в дом взял, ни с кем не посоветовавшись. Кисель сработал. Баба Лена сверкнула на меня глазами и спросила: "Ну шо"? Я ей: "Шо–шо. Шо цэ було, наприклад?". Баба Лена рассказала, что так она от ведьмы защищалась. И меня научит. Ты, говорит, возьми две иголки, сложи крест–накрест и волосом перетяни. Потом наговор сделай и те иголки в правый дверной косяк воткни. Ведьма в дом зайдет – а выйти не сможет. А когда колдовать начнет – ты представь себе ведро белое, вон как поросям даём. И на голову ей мысленно надень. Тогда ее порча на тебя не перейдет. А если ведьме хочешь как следует навредить – возьми настоящее ведро и вари в нем иголки на огне, пока они не растворятся. И под ноги ей плесни. А еще вот тебе псалтырь: учи наизусть, завтра расскажешь. После того дня я еще примерно полгода ссалась под себя, потом прошло. Но белые ведра эти иногда вспоминаю. Вот сидит напротив тебя какой–нибудь напыщенный индюк, рассказывает тебе про то, как много он в твоей жизни значит – а ты еблысь ему ведро на башку. И сидишь, улыбаешься. Я вообще редко улыбаюсь, когда с беседую с кем–то. Так что если, слушая вас, я вдруг расплылась как Джокер после убийства – вы в ведре. В этом все дело.

У моего бывшего были руки размером с лопату и плечи как росчерк крыла истребителя. Голос как пароходный гудок - но при этом нежный и бархатный. Шея как горнолыжный склон, а кадык - как трамплин для лихачества. Из волос на его груди можно было бы выткать ковер и отдать в фонд борьбы с бесковровыми. Пресс на пузе там был такой, как в природе вообще не бывает. Как следы на дороге просёлочной от огромного танка тяжелого. Дульце тоже было огромное. Исполинское щедрое дульце. Если в пробке мы с ним стояли, он в бутылку поссать не мог, потому что там горлышко узкое. Ссал поэтому мне в глаза. Я как вспомню - так слезы вот снова. Доброты был вообще небывалой. Всех жалел - секретарш, продавщиц. И они его очень любили. И дарили ему трусы. Как хорошему человеку. Но он эти трусы не выбрасывал - а тащил непременно в дом, чтобы бабу свою порадовать. Ноги были еще красивые. Вроде вот и растут из жопы - а вполне замечательно выросли. И в длину, и в различные стороны. Ум был твердый. И память хорошая. Сколько знал анекдотов про Сталина - так никто столько их не знал! Даже Сталин, земля ему пухом. Как раскроет свой дивный рот на какой-нибудь классной пьянке - а там тысячи анекдотов меж зубов у него застряли. Не смеялся только бездушный. Или Сталина кто не любит. Одевался как Челентано. В смысле - в шорты под пиджачишко. Вдруг придётся давить виноград? Он отзывчивый, он передавит. - Ты, Алёна, не ебанулась? - спросит въедливый мой читатель. И, конечно, не угадает. Просто мне сегодня Самсонова прочитала скорбную лекцию, что я тут мужиков пугаю. Прямо здесь, у себя в фейсбуке. Мол, читает тебя красивый, очень умный богатый мужчина... А ты пишешь говно про бывших. И вообще себе позволяешь. Напиши что-нибудь хорошее, очень нежное и расслабленное. Чтобы стало к тебе нестрашно подвалить на хромой кобыле. Что-нибудь непременно восторженное. Про какие-нибудь там благодарности. Что-то девочковое и в рюшечках. Ну и вот. Написала. Нормальное?

На самом деле, есть всего три вида мужиков. Первый –– Мальчиш–Кибальчиш. В детской книжке описан. Он – хороший человек, у него сабелька и ему самолеты шлют привет. Второй –– Мальчиш - Плохиш. С ним тоже все понятно: жрет, бухает, ноет, пишет про тебя в интернете, что ты шлюха. А бывает еще такой Мальчиш–хуй–Проссыш. Никакой мальчиш, бесполезный. И вот именно ему женщины всея Руси дают и сабелькой помахать, и варенья с печеньем. Загадочный мужик всегда обставит понятного в женском рейтинге претендентов. Почему он не звонит? Что за баба у него в скрытых друзьях? Почему он попросил одеться, едва ты разделась? Почему пришел на твой день рождения с двумя шлюхами? Что его терзает? Зачем он так красив и несчастен? Куда пропала штука баксов из серванта? Когда свадьба? И пока Кибальчиш копает тебе грядки и оплачивает счета, а Плохиш посвящает стихи и романсы, ты не находишь себе покоя, силясь разгадать, что это, блядь, за мальчиш такой. И что он там имел в виду. И какая такая Мужская Загадка не дает вам быть счастливыми. И пока все три вида мужиков в перерывах между водкой и еблей, все-таки, задумываются, откуда взялись креольские языки и фибромиалгия, есть ли волосы у черной дыры и кончается ли, в конце-концов, хоть где-нибудь ебаное пространство – женщины парятся над тем, что означает последнее смс от хуйпроссытыша. Зачем это он поставил точку в конце ok. Тем более, в ответ на твое "доброе утро". А? С такой энергией - давно бы телепорт изобрели. Вот сбежал он от тебя среди ночи с загадочным лицом – а ты через пять минут такая – "Добрый вечер!". А он срёт в кустах - устрицы, карри, плесень в сыре не та. Черная дыра, опять же, едва не взорвалась. Никаких загадок, когда есть телепорт.

Мужчина пишет: давайте, Алена, мы с вами встретимся в центре, поужинаем. И я куплю вам вина и мяса. И расскажу веселых историй. Иду к нему на страницу - хороший. Похож на этих, с другими мужчинами. Немножко как бы красив для обычного, замечен в том, что бреет подмышки. И носит шмотки любимого бренда, какой давно стал визиткой для геев. Ну, может, думаю, повезло. Ну, может, думаю, просто красивый. Без отягчающих. Без лишнего днища. И только вздумала что-то ответить – как он строчит свои отягчающие. – Но только вы, бога ради, не думайте, что я зову вас тут на свидание. Я просто так вас зову, ради дружбы. И ради радости живого общения. Как из ушата, что называется. Спасибо, парень, лови мою симпу. Ну, в смысле, я вас зову ради дружбы? Мне сорок лет, у меня уже есть один друг. И, если честно, мы видимся с ним раз в полгода. А в остальном, в основном, собираемся. И отменяем во имя секса. Ну, потому что уже нет времени отдельно с кем-то дружить, с кем-то трахаться. Оптимизация, слышал такое? Телодвижений, усилий и времени. Какой мне смысл дружить с мужиками? И чем вы в сорок лет интересны-то? Вы только-только из детства вырвались. У вас у всех переходный возраст. Какой-то кризис, какие-то телочки. Чтоб помоложе, держаться за бренное. Руками трогать всё то, что разрушится, и ощущать дуновение вечности. Ну вот и трогай, гоняй между пальцев. Причем тут я? Про твой кризис послушать? Шесть тысяч в час, у меня диссертация. Вина не надо, не пью на работе. Мне очень нравится самоуверенность в мужчинах, которые пишут по делу. Которые дышат тестостероном, смешат меня и отлично выпендриваются. Такому дашь просто чтобы проверить - а был ли повод-то к презентации. Но вот когда вы мне тупо пишете, чтоб нагрузить мои уши историями... Я удивляюсь. Я долго думаю. И если честно, найти тот же клитор куда реальнее, чем забраться в мою истерзанную душонку. Найти лазейку, пробраться в тусовочку. Изобразить себя членом карраса. Оно непросто, вы понимаете? И у меня на это нет времени. И даже если оно присутствует, я проведу его лучше с бабами. Там нет подтекста, там нет удивления, что мы вот дружим четвертый год, а ты ни разу не полюбопытствовал, а что за стринги на мне сегодня. И если пишет мне неженатый, половозрелый мужик с картинками брюшного пресса качалки и прочего то я не знаю, о чем тут дружить. И что там будут, пардон, за истории. И нахера мне их переваривать.

Всё, чего я хотела для себя две недели к ряду - это чтобы хоть кто-то меня обнимал не положенные шесть секунд, а всю ночь, и желательно – крепко. Чтобы я, вознамерившись дёрнуться, попадала в такие тиски – что не вырваться, не раздышаться. Только тихо лежать и считать, как стучат два испуганных сердца. Вроде мелочь, но в наше время ты готов себе руку отгрызть за такие щемящие вещи. Словно кто-то тебя над пропастью натурально поймал во ржи – и накрыл огромной ладонью. Только это кривая дорожка. Что-то надо ведь делать потом, как-то спать в одинокой постели, эти руки опять искать, опираться хотя бы на что-то. Ощущать себя снова живой, теплой, нужной, кому-то важной. Мы, наверное, станем хуже... одеваться. И эта рожь нас накроет в большом овраге. Я привыкну вопить в тишине. Он - уедет с женою в Штаты. Будет редко оттуда писать, перейдёт на картинки с едою, перейдет на другой язык – не английский, а просто дурацкий. Что-то там про проблемы с жильём. Со стихами, быть может, с друзьями. Я прочту. Уроню телефон. Соберу по кускам осколки. Эта жизнь - как сиротский дом. Я последняя в нём сиротка.

Наконец-то, весна. Больно, трепетно, надрывно, почти невыносимо и очень нежно. Весна - время потерь, но и новых надежд, разумеется. Всё будет хорошо? Нет, конечно. Все будет иначе, и это - лучшее, что может предложить мне замшелый, чудовищный, несправедливый, жестокий мир. За соседним столом сидит парочка. Еще дети, за ручки держатся. Она ест жирнючий карри, а он вытирает ей губы салфеткой. Вот тут, в уголке. И она заливается таким заразительным звонким хохотом, что я улыбаюсь мгновенно в усы. И прячу в себе свой усталый цинизм, свою тишину и свой крик. А она макает красивые пальцы в свой соус - и мажет ему его греческий нос. И тут смеюсь уже громко и в голос. Весна. Началось. Вот такая вот новость.

Хочу большой, но чистой любви. Кузнеца прибила, оладушков напекла.

Ну, и последнее на эту тему. Мне вот некоторые мужчины справедливо намекают: вы, мол, бабы, просто неуверенные в себе. Здесь чего-то натянули, там - чего-то накрасили, сделали себе четыре фитнеса, пять массажей, маникюр, педикюр и ресницы - и все равно возле зеркала плачете. Берите, мол, пример с мужиков! Вот мы, мол. Тут вот у нас торчит. Там свисает. Здесь, если честно, немного пованивает. Но умылся, почистил зубы, трусы и носки сменил - и жених! И никакой мужчина не будет париться, если он чуть страшнее другого мужчины. Ни с соседом себя не сравнит. Ни с героем вампирской саги. Ну, ловите тогда историю. Все герои в ней - настоящие. А один даже прочитает. У меня есть совершенно идиотская привычка смотреть телефон, лежа в ванной. Пока пальцы еще не разбухли и можно нажимать кнопку «дальше» на рилсах. Я смотрю все подряд, пока там откисаю, а когда эти пальцы уже намокли, или покрылись рельефом утопленника - я кладу телефон на край ванны - и начинаю на пальцы дуть. Ну, сушить их. Чтоб, значит, дальше бесконечно листать видосы. И очень часто я кладу телефон прямо в разгар идущего видео. Понимаете, да? Не? Окей, объясняю. Алгоритм инстаграма устроен так, что стоит тебе одно видео посмотреть раз пятнадцать подряд - как у тебя потом вся лента такая. И однажды мой телефон полежал на видосе с безумно красивым, охуительным то ли турком, то ли испанцем, а то ли богом. И вся лента моя превратилась в достижения хьюман-генетики. И вот приходит ко мне человек. Не, ну как человек? Мужчина. Настоящий, земной, российский. Симпатичный, но не настолько. Самоуверенный весь, активный. Ну, и сидим мы, шампанское пьем. С понятным как бы дальнейшим сюжетом. А я буквально вот час назад в тех самых риллсах увидела типа, с которым мы как-то на заправке в Шанхае пили китайский ром. Вонючий, гадкий - но охуенный, поскольку выбора-то там не было. Чувак нас этот тогда угостил. Испанец сам, занесло в Шанхай-то. И я на этой своей кочерге вдруг вспоминаю и обещаю: бля, я тебе чувака покажу, с которым мы, помнишь, ром бухали! И прям сую ему телефон. И начинаю при нем НАЛИСТЫВАТЬ. Один красавец и полубог. Второй красавец и прям икона. Четвертый, пятый, двадцать шестой. А наш чувак вообще не всплывает. И гость мой несколько посмурнел. И поугрюмел, обвис шарпеем. Неловко шуточку пошутил: мол, ишь, какой у тебя рассадник. Такие нравятся? Хорошо. Тогда прости меня, я пошел. И прям ушел. Из-за инстаграма! И у кого тут, простите, комплексы? Да ни одна, даже пьяная, баба из-за картинок бы не ушла. Она бы, может, поиздевалась, поржала, пнула его по жопе - но после рядом бы с ним лежала прям как солдатка в одном окопе. Поскольку рилсы эти далекие тут ни при чём. Они ненастоящие. А ты тут рядом, считай, живьем. А значит - самая подходящая.

Ох, посыпались вопросы. Нет, я не рекламирую пластическую хирургию. Но раз уж вам настолько интересно, мендельсон - это вот так. Да, за неделю. Пока вы на рыбалке с мужиками пьете водку и ныряете в прорубь. Нет, не фотошоп. И даже фотошоп - не фотошоп, потому что вы даже представить себе не можете, на что способен банальный макияж. Погуглите корейских телок, которые из лица, похожего на картошку, делают из себя солистку кей-поп банды. Как к этому относиться? Для начала - сделать что-то со взаимоисключающими параграфами. Любите натуральную красоту - любите тогда и отсутствие депиляции. И плохие зубы. Ну, а чего? Природа эту челюсть лет на тридцать планировала. Как и всё ваше туловище, между прочим. Не, не нравится? Тогда осознайте, что прогресс - это, в первую очередь, управление временем. А во-вторую - самовыражение любыми доступными способами. Если я доживу до бионических протезов - вживлю себе крылья во всю спину. Немножко ненатурально будет выглядеть, но вы привыкнете. Как к зубам, волосам и сорокалетним телкам, похожим на тридцатилетних. И, может быть, хоть тогда… Хоть в том историческом отрезке, когда я введу везде моду на крылья… И половина телок моего района будут летающими - вы осознаете, что вам бы тоже неплохо сходить к косметологу. Или побрить себе пах. Или поставить уже виниры. С другой стороны, почти до эпохи Мэйдзи (а это недавно, 1912 год, между прочим) японские гейши специально чернили зубы. Можете восстанавливать эту традицию, ничего ведь не возбраняется. Прелесть прогресса же в том, что у вас есть ну как бы возможности. В том числе - и вводить прекрасные тренды. От себя попрошу - если ваша война за натуральность сейчас начнется - позаботьтесь о моде на толстые жопы. Потому что меня заебала грудка на пару и вонючая броколли. Всем спасибо, все разнообразия. Жизни, видов и кулинарии.