Rêves de Borée

Трудно отыскать более бесполезную и занудную «область знания», нежели филологическое «стиховедение». Греческая терминология (ямб, хорей, дактиль, пеан и т. д.), которая там используется, не имела в античности прямого отношения к поэзии, но скорее отражала гармоническую связь поэзии и остального космоса. Евгений Головин "Новая лирика: «мера и путь вопроса»"

По мнению Гейма, машины и механизмы призваны не облегчать бытие, а упрощать и уничтожать. Металлические конструкции с чудовищными лапами, с черными оскаленными мордами, с перемалывающими всё и вся челюстями, металлические конструкции, высасывающие из матери-земли уголь и нефть, создают новую цивилизацию или царство черной пустыни. Евгений Головин "Офелия у Рембо́ и Георга Гейма"

У Георга Гейма Офелия, уходя «под зиму прибрежных вод» умирает так называемой «второй смертью» — это значит, что ее призрак уже не сможет собирать цветов, ибо душа навсегда ушла в глубины потустороннего. Да и трудно это сделать. Евгений Головин "Офелия у Рембо́ и Георга Гейма"

Гейм, подобно другим экспрессионистам, ненавидел технический прогресс, считая, что буржуа и пролетарии сначала уничтожат природу, а затем и человечество. Его не только ужасали гигантские города, портовые краны, вагонетки, облепившие сетью подходы к пристаням, где швартовались огромные океанские корабли, вечно ожидающие погрузки и разгрузки, гудящие толпы рабочих; нет, он испытывал апокалиптический кошмар при виде всего этого. Резкое отличие экспрессионизма от футуризма и унанимизма. Представители этих последних школ радовались прогрессу, будущему ликованию, благополучию, изобилию доселе нищих рабочих масс; поезда, автомобили, электрический свет радовали их, как барышню первые цветы. Евгений Головин "Офелия у Рембо́ и Георга Гейма"

Офелия погибла, потому что ее грудь, трепетную и нежную, разорвали голоса безумных морей, яростный грохот прибоя. И ничем не мог ее утешить красивый бледный кавалер, что апрельским утром молча сидел у ее колен, бедный безумец, равным образом одержимый бешенством стихий. И слова о небе и любви проникли в сердце сладкой отравой. "Небо! Любовь! Свобода! Прекрасный сон, бедная Офелия, Ты растаяла в нем, словно снег в огне, Твои великие видения задушили твои слова, И чудовищная бесконечность ужаснула синие глаза!" И только поэт видит, как в звездных лучах, по ночам Офелия собирает цветы. И видит как в своих длинных вуалях Офелия плывет по реке подобно большой лилии. Евгений Головин "Офелия у Рембо́ и Георга Гейма"

03.05.2023 - UKRANIAN BLACK MAGIC WJ

Стефа‌н Малларме‌ "Окна" (Мой перевод) Устав от тоскливых лечебниц и зловонья фимиама, Что поднимается по заурядной белизне кроющей гардину К распятию скучающему на пустой стене заместо храма, Умирающий, подчас прямит свою состаренную спину, И тащится не столько, чтобы погреть плоть свою гнилую Сколь, чтоб увидеть солнце на камнях, прильнув Белыми костями исхудалого лица и седою бородою К окнам, которые хотел бы осветить луч золотом бликнув, И рот свой жадный, лихорадочный, лазурно-голубой, Коль был младой, он воздыхал своё сокровище, Во кожи дев нежно-сладкой и девственно-былой! Теперь слюнявит поцелуем златые стёкла во своём жилище. Он живёт забывая ужас проклятого кадила и елея, Чаёв из трав, часов, больничных коек навязанных ему И когда вечер кровоточит среди крыш, он станет ещё пьянее На горизонте полном света свой взгляд вверив к нему, Он видит златые прекрасные галеры, что словно стая лебедей Спящих на реке из пурпура и сонных ароматов, Баюкают свои изящные черты и отсветы грозовых огней, В глубокой безмятежности, литой из памяти раскатов! Итак, охвачен я брезгливостью к бездушному Мужчине, что канул в мразь утех, теша свой аппетит: Гниль и помои эти тащит он в свою семью послушную, Чтоб угостить жену кормящую, которая их чад растит. Я ухожу, хватаясь за все отверстые окна чтоб не потонуть, Где можно отвернуться от жизни кинувшись в бега К стеклу их, омы‌тому бездонною росой прильнуть Пусть золотит его вечности невинная рука. Я смотрю и вижу себя ангелом! И умираю и люблю Пусть окно станет искусством, мистикой, где родится высота, Неся, мою мечту как диадему, что я благословлю, К внутреннему небу, где расцветает красота! Но, жаль! Здесь низость господин: и от того что он ходит по пятам, Тошнит меня увы, и в этом убежище надёжном... И от рвоты мерзких нечистот от Глупости, я там: Своей взор туплю перед лазурью, в смятеньи невозможном. О есть ли способ мне узнавшему тоску и горечь, Разбить кристалл чудовища хмурного И убежав с крыльями без перьев — их сберечь — Минуя риски бездн, где вечна тьма ...и ничего иного?

Якоб ван Ходдис, вероятно, хочет сказать, что все эти и тысячи им подобных вещей никакого отношения к поэзии не имеют. Правда, сие относительно. Допустим, мы поранили руку о булавку в нашем кармане, острую, злонамеренную. Она привлекает наше внимание, мы награждаем ее десятком эпитетов, она превращается в объект поэзии. К тому же есть вещи и люди, которые сами по себе являют поэзию. Евгений Головин "Офелия у Рембо́ и Георга Гейма"

Во всяком случае, из первой антологии экспрессионизма (Курт Пинтус. «Сумерки человечества». 1920 г.) в глаза бросаются не более десятка имен. Эта антология любопытна, хотя в ней представлено много плохих поэтов и плохих стихотворений. Само название говорит о радикальном кризисе европейской культуры и объясняет общее настроение экспрессионистов: пессимизм, нигилизм, отчаяние, разочарованность в прогрессе, безнадежность, скука, скепсис. Все это, перемешанное с юмором, иронией, гротеском, дает веселенький коктейль, отравленный ядовитым наплевательством. Вот, к примеру, стихотворение немецкого поэта Якоба ван Ходдиса «Конец мироздания»: "Остроголового бюргера покидает шляпа,наполняя криком все окружающее пространство. Черепицы падают с крыш и разбиваются пополам,и вода заливает берега — читайте — поднимается река. Буря бесится, дикое море прыгаетна сушу, чтобы уничтожить дамбы. Многие люди имеют в карманах табакерки. Железнодорожные поезда падают с мостов." Экспрессионист Ходдис написал совершенно равнодушное стихотворение. Если пустяковые причины порождают крупные последствия, тогда понятно: шляпа, слетевшая и беспокойная, табакерки в карманах «многих людей» неведомым образом вызвали бурю на море и железнодорожные катастрофы. Законно предположить, что последние вызовут еще более грандиозные катаклизмы. Но спокойный тон стихотворения исключает подобные выводы. Шляпы, табакерки, дамбы, поезда — объекты среди других объектов. Что бы с ними не случилось, как бы их не перемещали — особой беды не будет. Мир тоже входит в ряд этих объектов, если ему наступит конец — тоже ничего страшного. Евгений Головин "Офелия у Рембо́ и Георга Гейма"

Конечно, поэты — не психологи, познание ближних — не их дело. По блестящим стихотворениям Бодлера и Рембо нельзя судить об отношении к престарелым людям во второй половине девятнадцатого века. Но что таковое отношение резко изменилось сравнительно с былыми временами — это факт. Старики перестали быть учителями и наставниками в житейской мудрости — достаточно вспомнить «Отцов и детей» Тургенева или «Братьев Карамазовых» Достоевского. Рембо писал в «Письме провидца»: «Поэт должен определить меру неизвестного, присущую его эпохе.» Старики уже не входили в это «неизвестное». Их рассказы о прошлом мало кого привлекали, подобно сказкам и легендам. «Современность», «настоящее» расценивалось не просто как период времени, который приходит и уходит, но как вечная темпоральная постоянная, а старики менее всех в ней ориентировались. Обычные старческие недостатки — лень, праздность, нелепые причуды, мелкие хитрости — стали считаться пороками «зажившихся идиотов», которым «место в гробу». Евгений Головин

Конечно, поэты — не психологи, познание ближних — не их дело. По блестящим стихотворениям Бодлера и Рембо нельзя судить об отношении к престарелым людям во второй половине девятнадцатого века. Но что таковое отношение резко изменилось сравнительно с былыми временами — это факт. Старики перестали быть учителями и наставниками в житейской мудрости — достаточно вспомнить «Отцов и детей» Тургенева или «Братьев Карамазовых» Достоевского. Рембо писал в «Письме провидца»: «Поэт должен определить меру неизвестного, присущую его эпохе.» Старики уже не входили в это «неизвестное». Их рассказы о прошлом мало кого привлекали, подобно сказкам и легендам. «Современность», «настоящее» расценивалось не просто как период времени, который приходит и уходит, но как вечная темпоральная постоянная, а старики менее всех в ней ориентировались. Обычные старческие недостатки — лень, праздность, нелепые причуды, мелкие хитрости — стали считаться пороками «зажившихся идиотов», которым «место в гробу». Евгений Головин

Среди общегуманных высказываний о старости, звучащих несколько сомнительно или просто лицемерно, лучше всех вопрос закрывает откровенная фраза: «Тот, кого любят боги, умирает молодым»*. Это, по крайней мере, честно. *Изречение Менандра – Древнегреческого комедиографа и поэта (342 до н. э.—291 до н. э.) — прим. Rêves de Borée Евгений Головин "Трактовка старости у Бодлера и Рембо"

Путешествие может дать сильные переживания, краткие удовольствия, яркие впечатления, а потом воспоминания, сжимающиеся как шагреневая кожа. Оставаться тоже нельзя. Среди прочих невзгод поэту суждено жить без друзей, без привязанностей, без родины в смысле сообщества компатриотов. О Смерть, старый капитан! Пора! Поднимем якорь!Эта страна не дает нам жить, о Смерть!Если небо и море черны, как чернила,Наши сердца — ты знаешь — ослепительно озарены!Влей в наши вены свой яд, чтоб нас утешить,Мы хотим, чтоб его огонь сжег нам мозги,Мы хотим погрузиться в бездну ада или неба, не все ль равно?В бездну Неизвестного, чтоб найти новое!Это не указание единственного выхода, не рекомендация, не пожелание. Поэт просто высказывает свое мнение, среди прочих.

Поэт, безусловно, ненавидел современную эпоху прогресса, вульгарного материализма, новых уродливых зданий — предвестников зари ликующего оптимизма. Ему претил фетишизм денег, равного которому он не находил в истории. Одно дело — триумфаторы, конкистадоры, искатели Эльдорадо, герои, кидающие целые армии на штурм Золотого Храма на Юкатане, а потом шагающие по грудам золота, пенистого от крови…и совсем другое — жирные буржуа, обманом и лицемерием скапливающие жалкие дивиденды. Проблема поэта однозначна: либо героическая эпоха, либо…ничто. Поэтому ситуация времени неразрешима — его нельзя убить, нельзя обмануть. Путешествие столь же мало решает эту ситуацию, как и пребывание на месте. Евгений Головин

Финал, еще более горький, нежели само стихотворение, выражает мнение поэта о смысле путешествий. "Жестокое знание извлекают из путешествий! Мир, монотонный и маленький, сегодня, Вчера, завтра, всегда отражает наш образ —Оазис ужаса в пустыне тоски! Если надо ехать, уезжай. Если можешь остаться, оставайся. Если надо. Один бежит стремглав, другой — не торопясь, Чтобы обмануть врага бдительного и зловещего —Время! Увы, его курьеры не знают роздыха!"

Слушатели «Путешествия» напрасно льстят рассказчикам. "Удивительные путешественники! Какие гордые истории Мы читаем в ваших глазах, глубоких как море! Покажите нам россыпи вашей причудливой памяти, Эти чудесные эфирно-звездные драгоценности." Но слушатели совсем не наивные мечтатели, путешественники это понимают и стараются говорить правду: «В заморских странах мы часто тосковали как здесь.» Подобное признание отнюдь не искажает красоты пейзажных воспоминаний. "Слава солнца на фиалковом море, Слава городов в закатном солнце Отражались в небе манящим маревом И зажигали в наших сердцах беспокойный жар." Евгений Головин

При очередной неудаче поклонника воображения реалист не без насмешки скажет: "О бедный искатель химерических стран! Может быть, заковать в кандалы и бросить в море Этого пьяного матроса, изобретателя Америк, Мираж которого откроет бездну еще более жестокую?" Подобное открытие только умножит бесплодных мечтателей, присоединив к их числу энное количество людей доселе трезвых и работящих, возжаждавших легкой удачи. Бойтесь старых бродяг, не вылезающих из нищеты, которые за стакан вина не только поведают вам о Голконде и копях царя Соломона, но и покажут карты этих сказочных земель. Сказки — вредное чтение, в высшей степени опасное, ибо развивать горизонты мечты в большинстве случаев нежелательно. Евгений Головин

Наша душа, — восклицают они, — это трехмачтовик, ищущий свою Икарию. Слышен голос с палубы: «Открой глаза!» Отвечает голос с марса, пьяный и безумный: «Любовь… слава… счастье!» Черт! Это риф! От фейерверка ликования к полному разочарованию — такова волнующая жизнь поклонников мечты: "Каждый островок, замеченный вахтенным, Это Эльдорадо, обещанное судьбой, Но воображение в своей обманутой кичливости Находит только риф, освещенный утренними лучами."