Заметки панк-редактора

Нерегулярная рубрика Избранные новости культуры (традиционно пост будет обновляться) В «Снобе» вышло мое интервью с Евгением Водолазкиным (на самом деле это примерно пятая часть того, что обсудили, как это всегда бывает, когда из почти трехчасовой беседы вырезается 10 тысяч знаков) Пожалуй, лучший в мире подкаст о «Битве экстрасенсов» и пасынковании томатов «Литература для продолжающих» выпустил еще один эпизод, в котором Лена, Дина и стихийно приглашенные спикеры (в том числе неожиданно я) говорят о профессионализме. В Москве, на Хитровке (по слухам, в самом старом жилом доме города), открылся новый книжный магазин «Озеро» «Ясная Поляна» выкатила список пропущенных шедевров 24-го сезона премии А «Просветитель» — длинные списки по всем номинациям Онлайн-библиотека «Прочитано» объявила опен-колл для четвертого печатного сборника, тема «Секрет» Мои фрики заговорили на турецком — в стамбульском издательстве ALFA вышел сборник «Moskova Öyküleri» Ярмарки, фестивали, встречи 3 июля на Тверском бульваре поговорим со мной о следе Булгакова в современной прозе (плазмы для презентации не будет, так что, безумие и импровизация как всегда) 5 июля — знаменитый пикник «Книжного рейва» (Катя печет очень вкусные мадленки, Прусту и Стейтему не снилось). 8 июля — люди (определенно, дримкаст) снова читают рассказы в Москве 3–12 июля — «Второй закон», Псков. Программу обещают зажигательную. 4–5 июля — новый «Черный рынок» Ad Marginem, в котором принимают участие и другие классные издательства. Тема — «Экономика каменного века», как всегда много разного хорошего, еще и мастер-классы по доисторическим ремеслам. Я сама люблю «Фабрику», где все происходит, и вам от души рекомендую. 4–5 июля — «Ритуалы повседневности» в Музее Москвы, это уже фестиваль МИФа 11 июля — Веранда «Альпины» в Екатеринбурге 18 июля — «Фонарь» в Туле, НО: традиционный сбор книг в Москве и Туле — до 10 числа, подробности у коллег

Коллеги из медиа Кинопоиска предложили в прекрасной компании поучаствовать в выборе 10 лучших книг первого полугодия 2026, а затем добавить несколько слов об одной из них. Написала о «Судьбе Сказочника в эпоху Дракона» (Издательство Ивана Лимбаха).

Поболтать об этой книге мы с переводчиком договорились еще в снежном апреле. С тех пор я делала несколько подходов к тексту о романе «8 жизней госпожи Мук» Миринэ Ли (Поляндрия Но Эйдж, пер. Сергея Карпова), но так и не пришла к общему среди себя выводу, кроме одного — она классная, начиная с того, что это не привычный хилинг-роман, чего вдруг многие стали ждать от южнокорейского импорта, не сага о всепобеждающих семейных ценностях, не историческая матрешка с голосами эпохи об этой самой эпохе… и заканчивая тем, что в то же время все это утешительно, трогательно, в известной мере показательно. Хотя и фоном очень страшно. Главное, помнить, что автор почти такой же ненадежный рассказчик, как и ее героиня: «Рабыня. Беглянка. Убийца. Террористка. Шпионка. Любовница. И Мать». А началось с того, что сотрудница дома престарелых «Золотой закат», колотясь о собственный кризис среднего возраста с обязательными приложениями в виде внезапного развода и избыточного веса, прочитала о программе одного хосписа, где угасающим пациентам предлагали подготовиться к уходу и написать собственные некрологи. И решила с благословения директора (разведена, хладнокровна, акула менеджмента) провернуть ту же историю в их симпатичной богадельне. Пока не наткнулась на бабушку Мук — лукавого манипулятора, пациентку с геофагией, Альцгеймером и другими отягощающими; бабушку-шкатулку с такими секретами, что, простите за идиотский штамп, оторваться удалось только к последней странице романа о женской субъектности в хронотопе, не предполагающем у женщины права на собственные действия, мысли, тело и имя. То самое «родился девочкой — терпи», ставшее для тысяч кореянок кошмаром чудовищнее смерти. Жизнеописания госпожи Мук выстроены не в хронологическом порядке, и не всякая часть рассказана от ее имени. Имен, то есть. Как и было заявлено, никаких уютных рамок: кровь, кишки, насилие (Очень. Много. Насилия). Героиня выбирает подставные личности как инструмент выживания и так долго (без куцего детства 98 лет) манипулирует ими, что предсказуемо забывает (или делает вид), кто из этих людей она настоящая, осталось ли хоть сколько-то ее и была ли она вообще. А вокруг всего этого несколько изоляционных слоев абсурда: рухнувшие режимы, сто лет военных конфликтов, тоталитаризм, тренировочные лагеря, шпионские школы, христианские миссии и официальные бордели (сначала для одних солдат, затем для других), ярость, ненависть, любовь и что-то, что выглядело бы как надежда, но было чем-то более темным, животным даже. В «Золотом закате» госпожа Мук могла бы стать возмутителем спокойствия, своеобразным Макмерфи в кукушкином гнезде, набитом пенсионерами в разной степени деменции, но она предпочитает щадящий режим мягкой медиации, помогая тем, кто, в отличие от нее, принял беспомощность как неизбежность. Начиная, прикидывала, какой некролог написала бы себе я. От «Ничего не добилась, да и не особо старалась» под финал пришла к нескольким более оптимистичным строкам. Такой вот хилинг-эффект. В общем, если вы в Москве, приходите завтра в «Пархоменко». Поговорим о том, почему от зноя ноет голова (ну вообще вряд ли про «Смерть пионерки», но, как показывает опыт, со мной и Сережей никогда не знаешь, в какой момент разговор об американской литературе 1950-х вырулит на японское порно конца девяностых).

В городе моего детства на здании Центральной библиотеки, как кокарда на фуражке, был закреплен портрет молодого военного времен Крымской кампании. Его же белый профиль был высечен на черной гранитной плите — памятном знаке на знаменитом 4-м бастионе. И многие из нас, местных, испытывали замешательство, когда однажды оказывалось, что дедуля в крестьянской льняной рубахе из учебников и франтоватый 26-летний подпоручик артиллерии — один и тот же Лев Николаевич Толстой. К графу у меня, наверное, с тех пор отношение своеобразное: истории и анекдоты о нем я люблю едва ли не больше, чем собственно тексты. А недавно Татьяна Дыбовская пошалопутничала и добавила к двум моим Толстым третьего — предположительно агента под прикрытием. Или даже француза. Но по порядку. Заходят как-то в метаиронический бар Иван Тургенев и Гюстав Флобер. Слово за слово, трубкой по столу и решили — в силу тонких идеологических обстоятельств — запустить чрезвычайно дерзкий проект, попутно доказывая, что писательство феномен не столько онтологический, сколько функциональный. Говоря проще: вывезти из душной царской России зеркало русской революции, чтобы оно начало отражать новые идеи, не столь взрывоопасные. Прекраснодушными прожектерами не обошлось, в игру вступил Третий отдел. Так, в результате рокировки в Ясной Поляне поселяется безвестный помещик и на серьезных щах играет роль будущего классика (прокалываясь в мелочах вроде местоположения ключа от письменного стола), а на небосвод французской литературы возносится новая звезда (специфического толка, чего скрывать) под именем Эмиль Золя и живет, что говорится, жизнь. По параллельным рельсам этой альтернативной вселенной мчит жизнь современной учительницы, которая могла бы в постразводном сплине подсесть на алкоголь, но вместо этого заводит аккаунт в сервисе с безыскусным названием «Мутная полянка». Поначалу кажется, что там резвятся безумные толстовцы (как виртуальный Блумсдэй, только без бархоппинга и бутербродов с горгонзолой, зато с конспирологической дичью). Но постепенно, сперва не слишком охотно, затем с нарастающим азартом, Ольга втягивается в охоту за ценнейшим артефактом — письмом, в котором есть Все Объяснения тому, что описано в абзаце выше (письмо, правда, Достоевскому, с которым Толстой не общался, как мы знаем, но теперь ни в чем не уверены). И рычаг этот способен перевернуть историю доброй сотни литературных лет. Впрочем, первое время сам рычаг Ольге не так интересен, как интрижка с романтическим предводителем конспирологов и попытки отбиться от бывшего мужа, недвусмысленно перекликающегося с лоханкинской пятистопной тоской. Интертекст в романе отвечает за серьезную сторону, когда как детали бытования чаще за ироническую. Строго говоря, все это может показаться метафорой заигрывания с ноосферой, а может — литературной мистификацией ради авантюрного удовольствия. Впрочем, необязательно золотой фонд цитат из школьной классикуи, чтобы считывать отсылки. Дыбовская все равно занята тем, что разбирает на суставы сакральные в литературоцентричной среде образы и заполняет прорехи их прагматическими интенциями. Все ее персонажи вынуждены делать выбор в условиях, которые они, в свою очередь, не выбирали, отчего представляются сильно больше людьми, чем официальные словесные портреты. Татьяна сознательно разламывает миф о литературной подлинности: «Жерминаль» в итоге пишет не француз, «Воскресение» — не гений. Автор как совокупность навыков и душевных порывов здесь мертв чуть более чем полностью, а текст — и процесс, и результат — нарочито отделен от персоналии, при этом густо заселен личностями. Здесь-то, кажется, и таится главный кунштюк: «Проект “Борода”» (Альпина.Проза, Вимбо) развлекает читателя и остраняет пространство, рассказывая анекдот с бородой, но не тот, о котором многие подумали. Ну и для тех, кто любит читать ушами, аудиоверсия в исполнении Александры Урсуляк и Алексея Багдасарова уже в Яндекс Книгах.

По разным личным объективным причинам не написала в Блумсдэй, но тем не менее. Кевин Бирмингем «Самая опасная книга: Как “Улисс” Джойса навсегда изменил литературу» (Альпина нон-фикшн, пер. Александры Глебовской) Признаться, «Самую опасную книгу…» мне было интереснее читать, чем первоисточник в юности. Теперь, наверное, однажды перечитаю, чтобы сравнить ощущения. Классика модернизма, галочка в чек-листе интеллектуалов и снобов, 700 страниц о сутках одного там дублинца и т. д. когда-то стали причиной многих беспокойств и внесли свои четверть пенса в прецедентное право в США. Собственно, история об этом. Не биография Джойса, хотя не обошлось без жизнеописаний, но биография романа, вернее документальный психологический триллер с элементами эротики и судебная драма. Бирмингем, пишущий о гении модернизма, сам становится постмодернистом, деконструирующим миф об одиноком творце. Но при этом остается в пространстве публицистики, разворачивая панораму литературного андеграунда начала ХХ века. Богемный Париж, Цюрих и коктейли Первой мировой, нью-йоркский резистанс и экзистанс, суфражистки и анархисты, циничные меценаты и пассионарные издатели — все они часть картины. Довольно токсичной, говоря современным языком. Кроме прочего, история джойсовского «Улисса» драматична и не меньше каждого любого мифа про ненаучное устройство мира и разные человеческие слабости и пороки. Не будь отравляющих отношений, склонности к саморазрушению и нарциссизма, не было бы что обсуждать. Добавим сюда законы нравственности (процесс над журналом The Little Review в начале 1920-х), официально зарегистрированные критерии непристойности (противопоставленные литературной ценности и художественному замыслу в кейсе «США против книги под названием “Улисс”», 1933), конфискацию и сжигание книг и нелегальный трафик тиражей. И по всему выходит, что второй главный персонаж книги Бирмингема все же не Джойс, а цензура и в самом широком ее понимании, и в конкретных проявлениях. Можно было бы сказать, что все эти коллизии столетней давности кажутся пьесой в дивных безопасных декорациях абсурда. Но привет 2026-й, мы находимся здесь. Бирмингем среди прочего отмечает, какую роль разные женщины сыграли в судьбе романа. Финансовая поддержка и воистину резиновое терпение Харриет Уивер, риски владелицы Shakespeare and Company Сильвии Бич, влияние Маргарет Андерсон, издававшей «Улисс» по частям в своем авангардном The Little Review. И интимная переписка Джойса с Норой Барнакл, инициировавшая, по мнению Бирмингема, ту самую «свирепую» свободу языка и стилистическую забубенность, которая привлекает одних и отторгает прочих. А человек просто был одержим не только литературой, но и женой. И цена отложенного триумфа: нищета, алкоголизм, вероятно, теория о сифилисе и его влиянии на художественные экзерсисы, многочисленные операции на глазах и мучительные последствия, в том числе психические. Ни романтизации, ни демонизации. Писатель, мол, тоже человек. Слабый, чаще всего неприятный. Вы просто поверьте, поймете потом ©. Словом, исследование, но не академическое, о том, как всякая канонизация факта и текста требует жертв, многих лет осмысления, скрупулезного сбора и анализа дневников, писем, ссылок, сносок, архивов, совпадений, компромиссов и случаев везения, о которых часто говорят, что жизнь бессовестнее литературы.

У меня тут довольно неожиданное включение. Перед тем как уйти на фестиваль БЛИЖЕ и немного поработать, сходила в отпуск с Яндекс Книги площадку «Лето сорванцов» в Переделкине. Сначала была невыразимо прекрасная экскурсия с Георгием Крючковым; я вообще не люблю экскурсии, но Гоша виртуозный гид, юморной и легкий, и как-то так ловко общался с детьми, что интересно было всем. Говорили о Кассиле, Катаеве, Распе, Твене и Чуковском, конечно. А потом всех привели собственно на площадку, где можно сидеть в вигваме, красить забор, кормить крокодила калошами, в общем, где мои 10 лет. Крысу на веревке покрутить пока не дали, но площадка работает еще 3 дня, может, кому-то больше повезет. Ну и традиционный спонтанный плейлист Николай Назаркин «Братство рыбьего хвоста» (КомпасГид) — про дауншифтинг наоборот: из деревни в город XVII века. Дарья Вандербург «Правило 69 для толстой чайки» (Самокат) — для тех, кто хочет в одиночную кругосветку, но пока не может. Радий Погодин «Дубравка» (Детское время) — Радию Погодину в прошлом году исполнилось бы 100 лет, экранизации в следующем году — 60. Темы взросления и детской ревности вечные. Дарья Губина «Муравьи против божьих коровок» (Книгусь) — перевертыш-квест, смешной и красивый. Про насекомых и не только! Анна Русинова «История одной экспедиции» (Поляндрия) — затмение 1914 года, Петербург, бестужевки, дивный стикерпак по мотивам иллюстрацию Лидии Лытаевой оставлю в комментах. Детская полка в Яндекс Книгах, посвященная 150-летию Тома Сойера

Избранные новости культуры 11-14 июня, Великий Новгород, площадь Победы-Софийская и Ярославово дворище — фестиваль «Летопись великого лета» 12–14 июня — Платонов-фест в Воронеже, а это всегда не только о книгах, но об искусстве вообще 12–16 июня — Гуманитарный фестиваль «НЛО» в Петербурге, в тч. разговор в «Подписных» о новых томах ПСС Виктора Шкловского НО. Шкловский есть у нас дома: 12 июня — Фестиваль БЛИЖЕ в Переделкине. Тема этого года — «Искусство как прием», и в связи с открытием первой дачи и выставки, посвященной Шкловскому, программа составлена соответствующая. Например, я проведу сеанс одновременного остранения (мой любимый цвет и размер), а Нина Дашевская — буквально пойдет по электричке с мастер-классом. Будет очень много всего интересного. Подробности у нас на сайте. Приходите обниматься! Make ostranenie great again!

Мо Янь рассказывает о московском метро и других путешествиях, Петербурге, шолоховских местах, «Тихом Доне», любимых писателях, смысле жизни и вообще. А я скоро расскажу о «Чесночных балладах». Спасибо коллегам из Инспирии и Эксмо за приглашение.

Пока я тут вся в трудах и заботах, в онлайн-журнале MAXIM опубликовали материал о «Книге Уткина» — спустя два месяца после выхода уверена пробита отметка в 40 000 экземпляров тиража. В субботу, плавясь на жаре под 30 градусов, вспоминали со Станиславом Гридасовым, как провели с Василием все зимние каникулы: Стас собирал книгу, а я бухтела — переставь, поправь, давай уберем, и почти не лезла с обычным редакторским чувством прекрасного, для нас было важнее сохранить живые голоса. Это была славная охота.

Составитель «Книги Уткина» сознательно избегает линейности, характерной для агиографий. Это мозаика: тексты самого Василия, который мечтал написать собственную книгу, но постоянно откладывал, хотя не раз публично заявлял о своем намерении; воспоминания родных и близких, эссе коллег, архивные тексты из блогов, расшифровки легендарных эфиров и — порой невыносимо пронзительное (это слово еще не в карантине? Что бы сказал сам Вася об этом эпитете?) чтение — тексты последних переписок. Гридасов как демиург этой удивительно живой, несмотря на собравший всех повод, синкретической системы не навязывает читателю свою волю и свое видение, как нередко поступают биографы. Он скорее модератор, позволяющий звучать разным голосам — будем откровенны, не всегда восторженным. И это создает объемный, жовиальный и болезненно противоречивый портрет.

Избранные новости культуры «Фонарь» едет в Махачкалу, но точки сбора книг будут также в Москве и чуть позже — в Краснодаре. Подробности у коллег в канале.

Вечерняя цитация Пока электричка задерживалась, прочитала повесть Юрия Ряшенцева (Издательство Ивана Лимбаха). Написанная в 1984 году, крошечная, зато с иллюстрациями петербургской художницы Маши Трегубенко (в библиотеке музея «Гараж» есть ее альбом «Авангард на Неве»). И написанная так, что хочется всю разобрать на цитаты. Судят некого докера, путано рассказывающего про полметровую крысу, регулярно приносившую ему червонец, который можно было потратить на сало для этой самой крысы и водку для души. Но в какой-то момент налаженная коммуникация оборвалась, как сказал бы современный менеджер. А при чем тут суд, станет понятнее позже. В каждой главе свой герой, и все они связаны не подсудимым, но слушанием и тем, что невольно втянуты кто в размышления, а кто и в некоторые (литературоцентричные) изыскания о крысах. И с первых страниц вроде бы настраиваешься на что-то кафкианское, затем мне почему-то показалось, что это история в духе «Голубки» Зюскинда*. Потом я быстро перестала строить ассоциативные ряды и просто читала текст — смешной, даже ехидный, пружинистый, похожий на старое кино. Стыдно сказать, с Юрием Ряшенцевым у меня единственная и детская еще связка: сразу хочется дурниной завыть «Что ж, в конце концов, путь — вся цель гребцов, вот, что нам открыли зимы с вёснами», в крайнем случае «Невесте графа де Ля Фер всего 16 лет» и тд. А проза тем временем оказалась изумительная. И после некоторых книжных мероприятий чувствую родство с одним из героев:

Больше Чугунов читать не стал. Ему было ясно, что с таким подходом к жизни, как у Гофмана, прояснить что-либо в сложной московской реальности невозможно.

*ноосфера, что ты делаешь, как говорится. Поискав свой старый пост, выяснила, что в «Голубке» тоже 1984 год. Правда, в Париже.

Лицей-2026, X сезон Поэзия 3 место — Алиса Каширина 2 место — Егор Спесивцев 1 место — Румяна Грумеза Проза 3 место — Антон Ермолин, Кирилл Минин 2 место — Елена Антипова 1 место — Ирина Радионова Спецприз приз жюри: Поэзия Ольга Лапенкова Проза Анастасия Древаль Спецприз журнала «Юность» Поэзия — Дмитрий Ларионов Проза — Полина Крайнова Спецприз ИД «Аргументы и факты» — Мария Следевская Выбор блогеров: Поэзия Румяна Грумеза Проза Полина Крайнова

Живем с таким финалом Большой Книги Номинация «Нон-фикшн» Роман Сенчин «Александр Тиняков: Человек и персонаж» Лев Данилкин «Палаццо Мадамы» Сергей Беляков «2 брата: Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории» Андрей Плахов «Тарковский и мы: мемуар коллективной памяти» Александр Снегирёв «По линии матери» Номинация «Художественная проза» Вера Богданова «Царствие мне небесное» Михаил Елизаров «Юдоль» Маргарита Симоньян «В начале было Слово — в конце будет Цифра» Алексей Колесников «Закрепщик» Коля Андреев «Всклянь» Сергей Носов «Колокольчики Достоевского: записки сумасшедшего литературоведа» Сергей Шаргунов «Попович» Захар Прилепин «Тума» Елена Долгопят «Черты лица» Анна Лужбина «Крууга»

Избранные новости культуры Традиционно напоминаю, что пост может обновляться. ЧТО ПОЧИТАТЬ Вера Богданова, отошедшая было от обзоров англоязычной литературы на сайте Афиши, возвращается с новым маленьким медиа, причем не только с рецензиями и тенденциями тамошнего рынка, но диапазоном чуть шире. Подробности у Веры в канале. Неделю назад писала о втором номере журнала «Рембодлер» Вдруг вы не знали, что весной запустился журнал «Поэзия» (он не только о поэзии, там и проза, и переводы, и интервью к выходу первого тома текстов Якова Друскина, и прекрасные эссе, словом, на мой взгляд, весьма любопытное) КУДА ПОЙТИ 1 июня — День защиты детей и снова проходит ежегодная акция благотворительного фонда «Вера», благодаря которой удается собрать деньги на аспираторы для ребят, которые не могут на прогулке даже откашляться самостоятельно. Подробности участия и как помочь (даже просто повысить видимость с помощью фотографии в соцсетях и хештэга) можно узнать на сайте. 4 июня, 19:00, ЦВЛ — «Закулисье повседневности в Китае XXI века». Я тот самый простодушный, что совершенно не в теме, буду оттенять эрудицию коллег. 4–7 июня — фестиваль Красная площадь. Я буду 5-6-7, модерирую три мероприятия: 5.06 в 20:15 с Эдуардом Веркиным, 6.06 в 15:15 с Анной Баснер, Александрой Шалашовой, Хеленой Побяржиной и Александром Ливенцовым, 6.06 в 18:00 со Стасом Гридасовым (мы наконец состыковали расписания, чтобы поговорить о «Книге Уткина», над которой я тоже немного работала) и участвую в одном как спикер — 7.06 в 19:00 в шатре Дениса Давыдова под эгидой Льва Наумова. Думаю, все это появится в программе, как всегда, вызывающей сложные чувства. У «Лицея» в эти дни юбилейная программа. 5 июня в 12:00 — Мо Янь в Петербурге, в гостях у Подписных. Событище даже, не событие. Подробности у коллег. Обратите внимание, 10 июня господин Мо приедет в Переделкино. Кстати, о Переделкине: 12 июня традиционный фестиваль литературного творчества БЛИЖЕ и, ебж, расскажу об остранении в прозе и жизни. Тем временем Ad Marginem уже едет по городам и весям с масштабным фестивалем «По краям» (так лично я побывала в Смоленске с лекцией о Реко Секигути)

Настроение понедельника 16 tons (я банально люблю версию the Platters), несмотря на то что сегодня первый летний день по календарю (по градуснику что-то типа середины осени). Как ни странно, песню вспомнила, когда недавно читала книгу «Курьер. Реальная история человека, которого всегда ждут, но редко замечают» (Бомбора, пер. Екатерина Фейгина). Ху Аньянь рассказал о двух десятках своих работ, и курьер не единственная и даже не самая тяжелая. Из книги следует, что это супербестселлер, переведенный на 15 языков. Особой художественной ценности не несет, но читается тем не менее легко, хотя герой — не особо преуспевший писатель — списывает свои неудачи на что угодно от природной интроверсии и вложенной родителями-крестьянами пассивной наивности до непреодолимых обстоятельств в виде чужих напористости и гибкой морали, отчего я периодически вспоминала мем «удобная форма, хорошая погода, новое поле — все помешало нашим футболистам выиграть чемпионат мира». Но тем не менее, ему и правда очень нелегко. Меняются локации и позиции, героя окружают очень разные люди, многие из которых переживают настоящие драмы, оставаясь при этом почти библейскими персонажами; где-то преобладает китайская специфика, отдельные сцены читаются как универсальные в усредненной российской действительности. Мы ничего толком не узнаем о мотивации автора и его личной жизни — все это как будто упомянуто вскользь (познакомились с девушкой на литфоруме, переехал к ней в Пекин, личные обстоятельства изменились, снова изменились, опять изменились). Все это скорее сборник заметок в сети (есть и даты), а между страницами, как закладки, эссе (ближе к финалу выясняется, что года три неюной жизни автор потратил исключительно на писательство, но был вынужден найти работу за деньги. Хе-хе. Хе-хе-хе):

Однако невозможность зарабатывать на жизнь писательством обернулась удачей — благодаря этому литературное творчество стало для меня чем-то личным, намного более важным, особенным и настоящим. Пусть пишу я немного, для меня писательство — иная часть жизни, которую я отношу к свободе

Ноль процентов осуждения, сто процентов понимания, как юные коллеги говорят. Здесь не могу не заметить, что читала я эту книгу, потому что, кажется, зимой еще прочитала, чтобы написать к ней блерб, другую: Чжань Сяомань «Моя мама — уборщица» (Individuum, пер. Кирилл Батыгин. Кстати, коллеги собирают вопросы для автора, летом выйдет большое интервью). И вот там и сама история, и ее устройство показались мне интереснее. Мать рассказчицы — внутренний гастарбайтер, приезжает в большой город и устраивается уборщицей, как и Ху Аньмань, занимая место невидимого человека. Но у нее нет иного выхода, поскольку нет образования. У Аньманя было больше шансов, но он их прощелкал. Да и сама книга — попытка дочери понять мать, сохранить ускользающую связь. Автор журналистка и собрала текст профессиональнее: здесь больше образов и конфликтов (поколенческий разрыв и попытка удержать семейными ценностями расползающуюся, как ветхая ткань, реальность; вестернизация-традиции, провинция-мегаполис, пресловутая жизнь в моменте-попытка жизни на перспективу). Здесь, по сути, документ эпохи и некоторая эволюция региона через призму очень-очень маленького человека. При этом меня не покидает ощущение, что при всей декларируемой кротости Ху Аньмань людей не любит в той же степени, что и себя, и немного этой нелюбовью тяготится. А Чжань Сяомань транслирует негромкую такую, но все же любовь без ярлыков и уважительную попытку понять то, что лично ей недоступно в силу разных жизненных обстоятельств. В общем, как бы там ни было, если вы читаете для проживания некого опыта, эти два почти производственных, почти философских текста любопытны и, при всех различиях, близки нам если не в культурном, то в социальном плане. А не обманулась ли я в своих впечатлениях, узнаю уже в четверг. Приходите, если вы в Москве и не на фестивале, в Центр восточной литературы в РГБ, обсудим в отличной компании.

Екатерина Нигматулина «Пчелы» (Поляндрия Ноу Эйдж) Магистральная ось этой истории — подросточек Аглая и ее попадание под харизматическое влияние преподавателя на курсах английского. За окном девяностые, дома — растерянные взрослые, внутри вообще непонятно что, потому что слишком много вопросов, слишком много впечатлений, слишком много всего. А еще надо быть хорошей девочкой, хорошей ученицей, надо быть хорошей. Но кому надо? Точно ли самой Аглае? Нигматуллина выстраивает сетчатый нарратив: соты с эпизодами в школе и дома, детство и отрочество, поездки на юг и в Москву из Подмосковья, семейные сцены, драмы и нехитрые радости — жизнь жужжит как улей; память работает как фермент — внутри Аглаи, не выдерживающей взрослые манипуляции с ее наивностью, постоянно что-то переваривается, консервируется и да, отравляет на долгие годы. Цитирующий Набокова (да не только его) Гудвин — отсылка на самого себя, человек-конструкт, при этом виртуоз и интеллектуал, он эстетизирует пространство, опыляя учеников. Точнее, учениц. Обещает им свободу. Раскрепощает их, одновременно впутывая в зону стыдного умолчания. Его заботушка как будто не может быть насилием, а велеречивость — голосом флейты Гамельнского крысолова. Но тем не менее. Автор настойчиво прорабатывает метафору пчеловодства: продуктивность и невидимость — основа иерархии, выстроенной Гудвином. Кроме прочего этот роман — библиотека ароматов, и сенсорная плотность как будто создает дополнительную оболочку языку текста, опирающегося на фрагменты культурного кода, от которого сложно дистанцироваться, если взрослел в конце восьмидесятых – девяностые (от Филатова с Бродским до «Общества мертвых поэтов», «Форта Боярд», журналов «Бурда», рекламы, прочих примет). Может, поэтому иной раз чувствуешь, что хочется больше света и воздуха, слишком густо, липко, ароматно. Чувствуешь Аглаю. При этом Нигматулина держится отчужденно от своих героев — ни демонизации, ни романтизации, ни даже виктимизации и уютно подброшенных к воображаемому порогу выводов. Улей здесь, казалось бы, самоподдерживающаяся система, но если за ним присматривают. И этичность, ответственность или противление неявному насилию (Гудвин не единственный взрослый манипулятор, будем честны) — зона влияния не автора и не персонажей. Читатель доберет нужное сам. Этот текст даже не пытается притвориться комфортным. Я бы не стала называть «Пчелы» историей взросления в ее привычном понимании, да и мелодрамой тоже. Несмотря на дивный метафорический ряд, достоверный срез эпохи — не без ностальгии, но без сиропа — и нежный образ Аглаи, напоминающей героинь Оли Аристовой из «Раз, два, три — замри» (тоже Поляндрия), эта книга больше похожа на чуть хаотичное исследование подчинения не столько воле и авторитету старшего, сколько его сокрушительному обаянию, причем не природному, а подкрепленному чем-то экзотическим. В случае Аглаи — виртуозным владением английским языком и чужим контекстом. Память Аглаи, ее раны и ее же радости запечатаны воском, унифицированы в соты. И эта по-своему красивая структура упорядоченного существования дает возможность не жить, а функционировать — рядовой пчелкой в улье. О том, как и почему писалась эта нелинейная, фасеточная, по словам автора, пульсирующая история поговорим с Катей Нигматулиной уже завтра. Приходите в Леттерс к 19:00.

Питер, Питер, ты слишком красив, чтобы быть просто другом (Алексей Кортнев) Сначала я сильно его не любила. А затем полюбила так сильно, что если не приезжаю хотя бы год, начинаю испытывать острую петербуржскую недостаточность. Вот как нынче, он в свой день рождения там, а я здесь в аллергии и сплине. Давно не было спонтанных плейлистов. Итак, сегодня прикладываю к сердцу такую чертову дюжину: Андрей Белый «Петербург» Константин Вагинов «Козлиная песнь» Светозар Шишман «Несколько веселых и грустных историй о Данииле Хармсе и его друзьях» Мария Ивашкина «Петербург. Тихий ход» (Подписные издания) Антон Секисов «Комната Вагинова» (Альпина.Проза х Яндекс Книги) Антон Секисов «Зоны отдыха. Петербургские кладбища и жизнь вокруг них» (Все свободны) Маргарита Николаева «Некрополи Петербурга» (МИФ) Андрей Битов «Пушкинский дом» (РЕШ) Катя Ильюшенко, Нина Дашевская «Петербург — город чаек» (Поляндрия) «Проклятый Петербург» (Все свободны) Ксения Букша «Чуров и Чурбанов» (РЕШ) Вера Сорока «Петербургские монстры» (Альпина.Проза) «За чертой горизонта: Петербургская антология. 1950–2020-е» (издательство Ивана Лимбаха)

Дарья Промч «Мга» (РЕШ, 2026) Если бы я писала логлайны, было бы примерно так: блудный сын возвращается на несколько дней из далекой Буржундии и попадает в петли затягивающегося на его горле экзистенциального триллера. Поэт Дарья Промч уже не впервые выступает как прозаик, но ее проза, как это часто бывает с поэтами, все еще полна быстрой рефлексии и нетривиальных метафор, в которых, впрочем, угадываются недвусмысленные параллели с текущим статусом (ментальным, эстетическим, психологическим) миллениалов. Так вот. Обеспокоенная неконтролируемой катастрофой мать сначала отсылает сына в безопасную заграницу, затем велит ехать домой, потому что где родился, там сгодился, дома и стены помогают и т. д., и вообще у нас все нормально и даже хорошо. Родной городок тем временем охвачен пожарами, эмоциональный эффект от которых усилен тем, что Игнат (Игги на самом деле) вернулся домой из плоскости синтетического спокойствия. Там нет нужды заменять «огонь» и его семантический ряд эвфемизмами — выдавливать из активного словаря, тушить округлым языком иносказаний. Игги поэт, фигуры речи — его инструмент, но вряд ли он был готов к такому миметическому переходу. Перевернутая (кажется, только для героя) реальность дополнена усилением бюрократического давления, накал абсурда растет, мы все прекрасно знаем, что случается потом ©, хотя бы потому, что читали Платонова, Замятина, Оруэлла, you name it. Вообще платоновского в этом тлеющем как торфяник напряжении куда больше, чем замятинского, в том числе особая словотворческая манера, характерная, например, для Евгении Некрасовой, и градус обыденного безумия, который выдает в своих текстах Поляринов (во «Мге» как будто даже есть перекличка с «Кадаврами» (Inspiria)), Сальников в «Петровых в гриппе» и, как ни странно, но совершенно очевидно для меня, Хайнлайн в «Чужаке в стране чужой». Промч конструирует нарратив между аберрациями памяти и искажениями восприятия. Игнат помнит город, который не узнает Игги. Ансамбль персонажей, выстроенный вокруг протагониста, в характерной для нарочито прозрачного устройства дистопий представляет собой коллекцию людей-символов и людей-функций: кто-то растворяется в новых условиях, кто-то бодается и выбирает хаос, лишь бы его не закрутили, как гайку, кто-то обводит себя меловым кругом двойного отрицания. Все они — пантеон богов и божков. Автор наследует классикам, но работает и с темами, тревожащими поколение современных 30+летних: ситуативная миграция, разрыв, растущий не только между ними и старшими, но и ровесниками, поиск подходящих смысловых конструкций там, где нет возможности говорить напрямую. При этом Даша верит в силу первого предложения и в поэтический рисунок прозы, в единственно верное слово по Толстому, если угодно. Эта математическая точность приводит эмоциональный хаос к подобию системы. Утешительное свойство, как ни крути.

Ко Дню филолога (и Дню полотенца) пришел ко мне второй номер журнала «Рембодлер». Я давно читала одноименный канал Дмитрия Горшенина с близкой мне интонацией рассказывания, что свежего в этой нашей глобальной литературе. Не стану утверждать, что эссеистика — уходящая натура, просто не слежу в силу занятости прицельно, а автора рекомендую от души. Что касается журнала, он вышел таким же, как канал, с той разницей, что в создании участвует уже несколько человек и главред утверждает, что ушла ирония из сочетания «литературный трендвотчинг». Хороший стильный толстяк вышел (пилотный номер, кстати, мы с переводчиком Сергеем Карповым искренне советовали всем, кто пришел послушать про фантаста Азимова несколько недель назад): с одной стороны, консервативное деление на разделы — колонка редактора, публицистика, худлит; с другой — узнаваемая верстка Кирилла Горбунова как пасхалочка для своих, что ли. Внутри тончайший срез книготорговли новейшего времени от Бориса Куприянова, любопытные статьи Ивана Давыдова, Дмитрия Гутова, Наталии Азаровой и Максима Жегалина (человеку нужен... нет, не человек — сервис. И другие размышления), эссе о музыке и культуре вообще, тексты Павла Пепперштейна, Анны Лужбиной, Руфь Гринько, Даши Золотовой и впервые публикующихся на русском иностранных авторов. Прочитала пока не весь, но и цель была не махнуть за вечер, а растянуть на неделю утренних кофе-брейков. И как будто напрашивается вопрос из зала, зачем сейчас бумажные журналы, да еще и с эссе. Но, например, вчерашний именинник Бродский говорил: «литература в конечном счете есть хроника того, как накапливаются неприятности и как человек противостоит им». А толстые литературные журналы — дайджест этой хроники, реальный артефакт этого виртуального противостояния.

Мой Пелевин — это рассказы из древнего номера «Химия и жизнь», найденного у родственников на даче под Николаевым году эдак в 1993-м, мягкий потрепанный сборник без обложки «Синий фонарь», «Водонапорная башня» сплошным текстом где-то в раннем интернете, кажется, на фанатском ресурсе, «Принц Госплана», прочитанный, как ни странно, уже лет в 25 (а надо бы давать его всем в 15 или того раньше, потому что я искренне считаю его отличным подростковым романом), и первое, что ли, издание «Омон Ра», то, которое с обложкой Антонова, автора обложки к «Сто лет одиночества». NB Особенно Башня и Омон Ра. Первая разбила сердце и пересобрала его, запустив уже с новым каким-то ритмом. Это единственное, кусающее себя за хвост предложение не стало для меня идеальным рассказом, даже лучшим не стало, когда я начала в этом немного разбираться, но впечатление оказало мощное. Второй отчасти помог пережить полтора курса в педе. Хорошо, что ступни нам не ампутировали, но общего было немало: те же иллюзии и бутафорская луна в подполе. Итак, первый Пелевин. Я была уже достаточно подготовлена космологиями Маркеса и Желязны, чтобы перейти на отечественного производителя. Не самая очевидная параллель, для кого-то, возможно, оскорбительная даже. Но тогда тексты Пелевина показались настоящим колдунством. Все взрослые рассказы Булычева и Стругацкие, до которых можно было дотянуться в конце 1990-х – начале 2000-х в полузакрытом военном городе, уже были прочитаны. А Пелевин, поступавший с задержкой, был моложе, злее, не знал рамок и, кажется, уже тогда знал толк в мифотворчестве. Он больше подходил вялому подростковому бунту на мой интровертно-текстуальный лад. Может, поэтому все последующие вещи, погружающие читателя в дискурс и гламур, меня цепляли все меньше — я взрослела, а он как будто нет. Его веселые и абсурдные идеи, (тогда еще) пассивная агрессия на грани искусства и при этом безупречная в моменте, завораживающая стилистика (не такая изысканная, как у Сорокина, он в моей жизни будет позже), во многом повлияли на то, как я иногда пишу, думаю и транслирую обдуманное в пространство. Я открываю старые рассказы и мне снова 14-15-16-…-сколько-то там, я очень молоденькая и глупая амбициозная. И если бы не Пелевин, сэнсэй-насмешник, к моим 18-ти уже три года как запустивший в Пустоту больничной палатой, я бы наворотила дел и действительно бы пыталась спасти этот мир. А так — так я его просто наблюдала, посмеиваясь, и не верила глазам своим. Пелевин нынешний меня скорее огорчает, как потерявший берега пожилой родственник, которого давно уже не можется любить и все чаще задаешься вопросом, надо ли понимать. Как будто

…уже не имеет никакого значения ни то, как именно он упадет на пол, ни то, что последним увиденным им на свете предметом окажется водонапорная башня.

Как мы (и я, и он) дошли до жизни такой? Об этом поговорим в компании мечты уже в ближайшую пятницу. Присоединяйтесь! А то в аллергических делах своих не пишу, не читаю, но поболтать с умными людьми кто ж откажется.