березин

Как известно (да кому известно, кому это интересно, но — тем не менее), я очень люблю рассказать неизвестному читателю о каком-нибудь явлении, что вышло из фокуса общественного внимания. Люди наговорились настолько, что начинают тошниться от упоминания той темы, что только что их окружала и обсуждалась из каждого утюга. И тут появляюсь я. Примерно так же, как группа моржей, то есть любителей плавания в проруби, что в фильме режиссёра Мамина «Праздник Нептуна» (незаслуженно забытого, меж тем объясняющего практически всё в Отечественной истории). Они там идут на лыжах, медленно приближаясь к месту действия, в котором переменились декорации, да и всё уже кончилось — но так и надо. В этом величие родных осин, моржей и прочего https://vladimirberezin.binoniq.net/vilenskogluhosrach

Очередная пятиминутка совершенно бесполезной для вас информации. 1. N. рассказывал, как на базаре ругались две женщины-торговки. Возрастом чуть за сорок, они сидели, разморённые солнцем, и видно было, что перепалка им тяжела. Одна собралась силами и крикнула: - Ты – курва. Вторая, немного подумав, ответила веско: - А ти – хетера. 2. Однажды при мне стали рассуждать о том, что у нас до сих пор осталось много топонимов, связанных с большевиками и советскими государственными деятелями. У некоторых улицы и города были отобраны, но этот процесс остановился, будто медвежонок, застрявший в кроличьей норе. И вот говорили, что если бы это всё было завершено, то никакой реставрации бы не случилось, Россия продолжала бы свой путь в благоденствии и процветании. Короче говоря, если бы Ленинский проспект и Ленинские горы исчезли бы с карты, всё было бы иначе, и мы сумели бы избежать многих неприятностей. На это я тихо скажу, что Калужская дорога и горы по имени Воробьёвы никак не помешали ни пальбе на Красной Пресне 1905 году, ни войне, начавшейся в 1914-м, ни Октябрьской революции. Более того, именно при них начался этот путь, и никто пути пройденного у нас не отберёт. И сдаётся, что с любым топонимом мы жили бы ровно так же. Но это какой-то очень распространённый образ, вроде идеи о суде над коммунистической партией. Сейчас про неё перестали вспоминать, а я помню, как романтические интеллигенты вздыхали: «Вот был бы суд, и всё стало бы хорошо. Не было суда, вот в чём дело. Оттого наша жизнь и не удалась». Суд можно легко заменить мумией: «Вот не вынесли Ленина из Мавзолея, так поэтому у нас всё так. А вот вынесли б, то о-оо… А вот не вынесли» И возникает соблазн нечестной игры: придя в гости, можно заглянуть в глаза такому человеку и сказать слова, что как пудовые гири верны: «Не было суда, вот беда. И Ленин ещё этот…» И старик, сверкнув очками, отпишет на тебя дачу и квартиру. Если, конечно, не прибегут внуки и не успеют вытолкать тебя на лестницу. 3. Этот пункт я добавил для ровного счёта, потому что хоть три дни не есть, а с печи не лезть.

Очередная пятиминутка совершенно бесполезной для вас информации. 1. N. рассказывал, как на базаре ругались две женщины-торговки. Возрастом чуть за сорок, они сидели, разморённые солнцем, и видно было, что перепалка им тяжела. Одна собралась силами и крикнула: - Ты – курва. Вторая, немного подумав, ответила веско: - А ти – хетера. 2. Однажды при мне стали рассуждать о том, что у нас до сих пор осталось много топонимов, связанных с большевиками и советскими государственными деятелями. У некоторых улицы и города были отобраны, но этот процесс остановился, будто медвежонок, застрявший в кроличьей норе. И вот говорили, что если бы это всё было завершено, то никакой реставрации бы не случилось, Россия продолжала бы свой путь в благоденствии и процветании. Короче говоря, если бы Ленинский проспект и Ленинские горы исчезли бы с карты, всё было бы иначе, и мы сумели бы избежать многих неприятностей. На это я тихо скажу, что Калужская дорога и горы по имени Воробьёвы никак не помешали ни пальбе на Красной Пресне 1

Очередная пятиминутка совершенно бесполезной для вас информации. 1. Надо сказать, что я два раза в год участвую в одном анонимном конкурсе рассказовтм. Меня, конечно, там сразу вышибают в первом туре (и поэтому мне не нужн читать тексты сотоварищей, прошедшие дальше) , но я остаюсь с рассказом (его всё время нужно куда-то пристроить, как бедного родственника). В этом году там нужно было написать что-то в стиле «гонзопанк». Впрочем, история по ссылке приводится и сам рассказа, и поучительная история его написания: https://vladimirberezin.binoniq.net/gonzo 2. Обнаружил (не у себя) примечание: «Коломяги (Коломякки) — дачное место под Петербургом (ныне вошло в него), где в 1910-х гг. находился ипподром, с которого Блерио совершал демонстрационные полеты. Ипподром располагался как раз на том месте, где в 1837 г. состоялась дуэль Пушкина с Ж.Дантесом». 3. Этот пункт я добавил для ровного счёта, потому что и так наговорил с три короба, лепеталось бы, да не дремалось.

Очередная пятиминутка совершенно бесполезной для вас информации. 1. Я продолжаю изучать мир отзывов на маркетплейсе «Озон». Вот нож Opinel №10, нержавеющая сталь, рукоять из бука, со штопором 002578. - Добрый вечер у вас лучшая цена на рынке, этому поспособствовали однополые отношения? Алексей К. - Здравствуйте, Алексей! Цена на товар формируется с учётом закупочной стоимости, расходов и текущих условий продаж на маркетплейсе. К личным отношениям или иным подобным обстоятельствам стоимость товара отношения не имеет. С уважением, команда Авантмаркет! 2. Всё хотел куда-нибудь записать, что слово «победобесие» ввёл в оборот петербургский протоиерей Георгий Митрофанов, причём это была «критика справа». 3. Этот пункт я добавил для ровного счёта, потому что мужик купил три козы, заплатил за них двенадцать рублей, по чему каждая коза пришла?

Очередная пятиминутка совершенно бесполезной для вас информации. 1. Всё в том же сборнике баек о советской литературе Бориса Леонова, о котором я рассказывал (а, фактически, это воспоминания) есть очень характерный пассаж: «…О Константине Георгиевиче Паустовском, книги которого давно любимы читателями, а его перу принадлежат повести «Кара-Бугаз», «Колхида», «Черное море», «Повесть о жизни», «Золотая роза», не раз и не два добрыми словами вспоминали бывшие участники его семинара в Литературном институте. А среди них немало и таких, кто стал известными писателями. Это и Владимир Солоухин, и Ольга Кожухова, и Михаил Годенко». Комизм этой ситуации в том, что старики думают, что известность вещь незыблемая. Не все современные молодые люди читают Паустовского. Да что там, не все слышали его имя. Солоухин, бесспорно, интересный писатель. Я про него написал даже один очень личный текст, хоть к некоторому его пафосу теперь отношусь с иронией. Но Ольга Кожухова, и Михаил Годенко… Они уже умерли, и я знаю о том, кто они только с помощью Сети. Это известный риск воспоминателей, причём не важно из какого политического или эстетического лагеря они. Вот человек закатывает глаза и произносит: «Мы вырастили в нашем творческом объединении станковистов столько прекрасных художников! Исай Мордыхаев, Ваня Друнин, Марат Кишкильбаев… О, Марат!..» И слушатель испытывает испанский стыд. Кто все эти люди? Нет, слушатель может быть честным обывателем и не знать, и выдуманного Друнина и реального Коржева, и тогда, как говорил Шкловский «Это факт вашей биографии». То есть ваше невежество привязано именно к вам. Но бывают люди мало-мальски ориентирующиеся в теме, и знают Коржева, прожили долгую жизни и испытывают всё тот же испанский стыд, от перечисления картин «Вручение переходящего красного знамени блигаде Героя Социалистического труда Антонов Н. С.», равно как и картины «Депутат-демократ Синдерюшкин на митинге против 6 статьи Конституции СССР». Историческая память беспощадна и всё валится в пропасть, кроме ярких гениев. И то, если они оказались в нужное время и в нужном месте – живыми или мёртвыми. 2. Впрочем, ещё о реально существовавшем Годенко. В той же книге рассказывается: «Из курьезнейших эпизодов, рассказанных Михаилом Годенко, запомнившихся ему в жизни редакции журнала «Октябрь», был и такой. Федор Иванович Панферов вел заседание редколлегии, на котором присутствовали Брайнина, Коптяева. Вдруг в дверях показалась рука с пузырьком. Федор Иванович прервал своё выступление и обратился к тому, кто был в дверях: — В чем дело, Боря? Что случилось? Боря был водителем у Федора Ивановича. — Да вот… Опоздали… С анализом. Лаборатория только до одиннадцати принимает. — Да не волнуйся, Боря, — успокоил его Федор Иванович. — Пересцым, пересцым…» 3. Этот пункт я добавил для ровного счёта, потому что дали похлебку в три хлебка.

ДЕНЬ РАБОТНИКА СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА Сурганов сошёл с поезда и принялся искать подводу. Подводу, а что ж ещё, сорок второй год, а транспорта нет. Подводы не было, и пришлось идти к начальству. Начальник станции сидел в обшарпанной комнате под двумя тёмными прямоугольниками на стене. Старые портреты сняли, а что вешать при новой власти — никто не сказал. Левый, очевидно, был портрет Ленина, а правый — Сталина. Таков был раньше иконостас. Впрочем, иконы запретили давным-давно, а теперь запрет был подтверждён новой властью. Сурганов очень хорошо помнил, как у них в гарнизоне снимали такие же портреты. А большую статую вождя утопили в море. Белый Сталин смотрел из глубины на швартующиеся корабли Краснознамённого Тихоокеанского флота, пока этот флот существовал. Теперь Советская власть кончилась, страной правил Общественный совет, вот уже пятый год издавая причудливые указы. Дальше: https://vladimirberezin.binoniq.net/selskohoz Пополняемый список: http://vladimirberezin.binoniq.net/kal

(шар) Они выехали поздно, долго перед этим собираясь, а потом долго встречаясь у станции метро. Так бывает, когда люди терпят друг друга. Люди, что друг друга любят, не замечают опозданий, а те, в ком кипит неприязнь, пользуются поводом, чтобы увильнуть с совместной вылазки за город. Петров давно знал своего приятеля и давно притерпелся к нему. Петров был тенью — да и фамилия у него была незаметная. «Петров» хуже, чем «Иванов», «Петров» будто взято из детского стишка про котиков и кошечек. Приятель был удачлив и любим женщинами. Без них он не ступал ни шагу — и Петрову это нравилось. При женщинах, пусть даже при чужих, мужчины меньше распускаются. Однако Петрову сразу не понравились две подруги, что товарищ взял с собой. Одна, как всегда бывает в таких случаях, была красивая, а другая — не очень. - http://vladimirberezin.binoniq.net/kosmicheskievoyska

Очередная пятиминутка совершенно бесполезной для вас информации. 1. Ну, наконец-то. Виленскосрач сменился Глуховскосрачем. И, я могу теперь сказать всё, что думаю о музыковедении. 2. Про актуальную литературу, которая построена на «повесточке» мне тоже есть, что сказать, но, боюсь, придётся ждать недели две. А я человек пожилой, не могу на столько загадывать. 3. Этот пункт я добавил для ровного счёта, потому что летели три пичужки через три избушки; одна говорит: «Мне летом хорошо!» Другая говорит: «Мне зимой хорошо!» А третья говорит: «Мне что зимой, что летом - все равно!»

МЕДНЫЙ ТАНК Дождь лил месяц, а потом ещё семь дней, а затем ещё три. Карлсоны не выходили из дому уже неделю. Они смотрели телевизор. Наконец, муж решил переставить машину: вот-вот, и река выйдет из берегов, а машина стоит на соседней улице, где парковка дешевле. Когда он одевался, жена крикнула из комнаты: — Они застрелили слона! — Зачем? – уныло спросил Карлсон. — Чтобы он не утонул, — мрачно ответила жена. — Логично, — согласился Карлсон. Он знал, что ещё вчера эвакуировали зоопарк. Тех зверей, которые меньше кусались, разумеется. – Малыш, не скучай, я скоро. Жена не ответила. Он надел резиновые сапоги и плащ. На набережной не было никого, а река ему сразу не понравилась. В телевизоре она выглядела поспокойнее. Дальше - https://vladimirberezin.binoniq.net/mednytank

Поскреби любого половца, обнаружишь печенега. Не скреби половца, скреби сразу печенега. Утром половец, вечером - печенег. Незваный половец хуже печенега. А незваный печенег лучше половца. Что половцу - малина, то печенегу - смерть. Печенег половцу глаз не выклюет, а половец печенегу оба из орбит. Не хвались едучи на печенега, хвались едучи с половцем. Половец печенегу - волк, а печенег половцу - друг, товарищ и брат.

ДЕНЬ ПРОГРАММИСТА 256-ой день года Менты пришли к Паевскому утром. Он напрягся, потому что помнил ещё прежние времена, когда менты разного фасона ходили к нему за деньгами. Это были свои, прикормленные. А иногда, наоборот, у него и вовсе начинались маски-шоу, когда по лестницам, как горох, сыпались люди в чёрном и изымали бухгалтерию. Он себе так и представил однажды — как в следующий раз всех этих тёток со столами и шкафами грузят краном в длинный «Камаз». Реальность тогда была, конечно, скучнее — и страшнее. Но .... Дальше известно где - https://vladimirberezin.binoniq.net/program

― Все-таки, мы с тобой ужасно предусмотрительные, ― говорил орденоносец, закусывая глубоководными рачками. ― Ты не расстрелял меня в девятнадцатом, а я тебя ― в двадцатом. Я дал тебе правильный совет, а ты им воспользовался. Нарком переменился, и теперь, если нас и грохнут, то уж за что-нибудь другое. Специалист по секретным картам невозмутимо раскладывал порнографические пасьянсы. Тосковал один старший помощник: у него сменился нарком, и теперь старпом ждал неприятностей.

Карлсон уже ничему не удивлялся ― ни тому, как они выгружали какие-то ящики, ни тому, как в Египте они взяли на борт яйца, а в Индии сгрузили на берег две сотни крокодилов для нужд обувной промышленности. Карлсон подозревал, что это были не яйца и не крокодилы, но на ящиках было написано «крокодилы», и больше он не спрашивал. В Абиссинии шла война, над берегом барражировали итальянские аэропланы. Из глубины подводной лодки подняли несколько ящиков спагетти. Карлсон подумал, что ящики слишком тяжелы для макаронных изделий, но это не смутило весёлых негров, кинувших ящики в свои лодки, и тут же скрывшихся из глаз в море. Капитан Воронцов иногда поднимался к нему на палубу с бутылкой коньяка. Речи подводного капитана становились все бессвязнее, он начинал речь о научных экспериментах, об особой термопаре, что даёт электричество аккумуляторам лодки, но тут же сбивался на происки врагов и неминуемую встречу с императорским флотом. Карлсон слушал все это с сожалением. Ему давно казалось, что все подводники ― сумасшедшие. Посреди Тихого океана внизу произошло какое-то движение, вновь лязгнула сталь, щелкнули створки днища и заработали трюмные помпы. Карлсон спустился вниз и увидел, что «Пионер» покинул своё место. На следующий день он увидел на горизонте огромный линкор, и на всякий случай заложил циркуляцию, чтобы не приближаться к нему. Но тут небо расколола молния, и горизонт, сверкнув, окрасился красным. Громыхнуло ещё раз, а потом яхту приподняла волна и мягко опустила обратно. Там, вдалеке, всё закончилось. Карлсон повернул в ту сторону, но не нашел ни единой шлюпки. Лишь несколько деревяшек плавало в воде, прыгал на волне странный хронометр в герметическом стеклянном пузыре, и неведомо куда плыла фуражка капитана Воронцова. Старший помощник подобрал хронометр, а специалист по секретным картам Фукс выудил фуражку. Карлсон решил ничего не брать на память. Через некоторое время они приблизились к границам СССР. ― Владивосток? ― спросил Карлсон у старшего помощника. ― Теперь не имеет с-с-смысла, ― загадочно ответил он, и тогда Карлсон повернул к северу. Специалист по секретным картам достал новую колоду, и разложил её прямо на досках палубы. Они прошли Берингов пролив и двинулись Северным морским путем. Никто не заговаривал о подводной лодке, и Карлсон обнаружил в себе странное безразличие к этой теме. Стали чаще попадаться льды, и Карлсон увязался за большим ледоколом. Через неделю, в тумане, они потеряли друг друга. Экипаж высаживался на маленькие острова среди ледяного моря. На одном они обнаружили какого-то мёртвого капитана, превратившегося в холодец. ― Теперь все это можно назвать «три-капитана-три», мрачно пошутил Карлсон и тут же прикрикнул на старшего помощника: ― Отставить тереть капитана! На других островах они находили места стоянок подводных лодок ― своих и чужих. Иногда они видели остовы огромных дирижаблей неизвестной национальности. Однажды им встретилось судно, вмороженное в лёд, и само покрытое льдом так, что не было понятно ― кто там стоит на палубе ― мёртвый вахтенный или сосулька. Наконец, Карлсон нашёл, что в тайне искал полжизни. На одной из стоянок он первым ушёл искать сухой плавник. Вернувшись, он незаметно подложил в костёр доску, оторванную со столба на вершине горы. Лишь он один на свете помнил, что это за доска. Гвоздём на ней было выжжено «Я, капитан второго ранга Колчак, нарекаю этот остров землёй Карлсона в честь моего друга по Морскому корпусу Бонифация Карлсона. Мальчишеская дружба неразменна на тысячи житейских мелочей. 22/IХ-1909». Пламя быстро охватило высушенное ветром дерево и съело прошлые клятвы без остатка. Наконец, они вышли к чистой воде, потеряв счёт дням и неделям. По этой чистой воде к яхте медленно приближалась льдина. На ней стояла красная палатка, вокруг которой прыгали четверо мужчин в ушанках. Карлсон сразу узнал одного из них ― по трем орденам на груди. Полярники перебрались на яхту вместе со своим немудреным скарбом. Один из полярников имел большой запас бутылей с заспиртованными морскими гадами, так что скучать им не приходилось.

ПОДЛИННАЯ ИСТОРИЯ ПОДВОДНОЙ ЛОДКИ «ПИОНЕР» Карлсон начал бояться ещё весной, когда забрали несколько его знакомых. А у него всё было нехорошо ― и имя, и звание, и происхождение. Академий он не кончал, но окончил Морской корпус. Он так и представлял, как следователь будет разглядывать его фотографию в новеньких погонах. Ну и шпионаж в интересах разведок немецкой, финской и шведской сгущался из папиросного дыма как бы сам собой. Он пришел посоветоваться к старому другу. У того было три ордена за Гражданскую войну, и в Крыму они были по разные стороны Перекопа. Это не мешало дружбе, и теперь человек в морском кителе с вереницей орденов сказал ему просто: «Беги!» Карлсон посмотрел на него внимательно, а тот вывел его из тёплой квартиры на стылый бульвар, где уныло сидел писатель Гоголь. Они сели на лавочку, где их подслушивали только голуби. ― Беги, ― снова сказал старый друг, и пояснил: ― Надо просто куда-то уехать. Неважно куда. Туда, где тебя будет лень искать, там не арестуют. В общем ― беги, пока нарком не переменится. Наркомы у нас, что ветер — как только они переменяются, всё движется иначе. Кто-то улетает, а кто-то возвращается. Через неделю Карлсон понял, что имеется в виду. Из газет он узнал, что его друг-большевик вдруг очутился на Северном полюсе. Там его действительно было некому арестовывать. Карлсон оценил этот ход, но задумался о собственной судьбе. И тут ему позвонили. Это был его бывший курсант, три раза сдававший ему навигацию, и сдавший только на четвертый раз ― другому преподавателю. За богатырский рост и тупость ему дана была кличка Малыш. Он предложил отправиться в кругосветку и сразу забормотал, что уладит формальности ― вплоть до заграничной командировки. Карлсон прикинул, как его будут брать на причале, прямо сундучком в руках, даже не дав ступить на палубу. Да это, собственно, было все равно. На Крестовском острове он обнаружил крохотную яхту, рядом с которой сидел его бывший курсант и блохастая собака. Никого больше рядом не было. Карлсон перенес сундучок в каюту, и жизнь его повернула на новый курс. Месяц они готовили яхту к путешествию, а потом под фанфары и вспышки блицев вышли в море. Они торопились, да так, что Карлсон не сразу понял, что малолетние хулиганы перекрасили надпись «Пионер» на корме, так что получилось «Пидор». ― Бонифаций Христофорович, ― вдруг сказал старший помощник, когда они вышли из советских вод. ― Тут не надо торопиться. Неизвестно отчего капитан повиновался старшему помощнику. Яхта лежала в дрейфе. Стоял штиль, Балтика была похожа на ровный стол, залитый ртутью. Вдруг что-то мягкое толкнуло яхту снизу, будто подплыл под неё большой кит. Лязгнула обшивка. Внизу что-то зашипело и забулькало. Старший помощник бросился в трюм, а капитан медленно спустился за ним. Всё трюмное отделение занимала рубка подводной лодки. Медленно открылся люк, и перед Бонифацием Христофоровичем оказался настоящий капитан первого ранга с шевронами во весь рукав. ― Капитан Воронцов. Разрешите подняться на борт? ― Приветствую вас! ― при этом Карлсон подумал, что ещё неизвестно, кто у кого на борту. Под яхтой, будто гигантское веретено, лежало тело подводной лодки. ― Кажется, я представляю собой лишь надстройку на вашем корпусе, ― уныло констатировал Карлсон. ― теперь вы капитан этого судна, а не я. Воронцов похлопал его по плечу. ― Что вы, ― вы тоже капитан, мы тут с вами два капитана. Надводный и подводный. Так сказать, два-капитана-два. Мы обязаны привести подводную лодку «Пионер» во Владивосток скрытным образом, потому что императорский флот... Впрочем, про это вам знать не надо. Так они и пошли мимо чужих берегов ― яхта на виду, и огромная лодка под водой. Вблизи германского берега странная конструкция сбавила ход, и тут же из тумана появилась шлюпка со странным немцем. Одной рукой он сжимал румпель руля, а в другой держал маузер. Кажется, он только что отстреливался от кого-то на берегу. ― Очень приятно, ― представился он. ― Меня зовут камарад Фукс. Я специалист по секретным картам.

Одна из самых трагичных фигур в истории науки - Эрвин Шредингер (1887-1961). Ведь весь мир знает его вклад в физику: Шредингер мучил кота. Или не мучил. Или не кота. Можно только подивиться тому, как исчезает всё - и квантовая механика, и волновая функция, и битва с копенгагенской интерпретацией, и какие-то попытки объяснить генетику и происхождение жизни. Всё сожрал кот.

В 1944 году вновь мобилизован и окончил войну с двумя медалями ― «За боевые заслуги» и «Партизану Отечественной войны». С войсками Толбухина он вступил в Румынию. Остановившись на постой в доме одной вдовы, он вдруг заметил странно знакомый предмет. Это было большое и овальное, как щит африканского вождя блюдо фунтов на двадцать весом. Это что-то напомнило ему из прошлой жизни, и он вскрыл финкой буфет. Там оказался портсигар с русскими буквами: «Г-ну приставу Алексеевского участка от благодарных евреев купеческого звания». Под надписью помещалось пылающее эмалевое сердце, пробитое стрелой. Тут он вспомнил всё и зашарил рукой глубже. Но глубже ничего не было ― чужая семья проела его мечту. Не было ничего, кроме маленького барашка на потёртой ленте. Вдова заплакала. ― Золотое руно, ― бормотала она, ― муж получил за высшую доблесть! ― Оставьте, мадам, ― отвечал он, ― я знаю, что за доблесть была у вашего мужа. Но потом этого русского подвела старая привычка. Их перевели в Венгрию, и отчего-то он не смог сдержать себя. Он служил в оккупационной группе войск и был на хорошем счету. Однако через год попался на афёре со швейными иголками, которые он поставлял демобилизующимся крестьянам, которые ехали в свои деревни. В последний момент он решился бежать и, сев на виллис, рванул к австрийской границе. Оставив машину, русский перешёл демаркационную линию двух зон пешком, снова, как и пятнадцать лет назад, по горло в воде. Он не открылся американцам и притворился сумасшедшим турком из Боснии. Медали были зашиты в тряпицу и лежали в мешке вместе с портсигаром и орденом Золотого руна. В Далмации он сел на корабль и заплатил портсигаром за дорогу через океан. Чтобы прокормиться, он рисовал портреты пассажиров ― за прошедшие годы он набил себе руку, но всё равно, итальянцы и югославы выходили у него похожими на русских крестьян, истощённых голодом. Через месяц он сошёл на берег в Рио-де-Жанейро и обменял последние деньги с американскими бородачами на белый костюм, в котором спал на набережной. Он спал, а над карманом горели две советские медали, и блестел свесившийся на бок литой барашек. Кричали чайки, а он спал и видел во сне девушку Зосю из Черноморска, которую повесили румыны в 1942 году. ― Вот так, ― заключил Карлсон. ― Он многому научил меня, этот русский. Ушёл со службы я и поселился. А у тебя, человек молодой, шанс есть ещё. Не ищи, чья сила светлее, мечту ищи свою. Малыш ничего не отвечал, он думал, что напьётся сегодня как свинья, а там видно будет .

МЕЧТА Малыш был хороший мальчик. Более того, он был сын хороших родителей. Он хорошо учился и хорошо вёл себя. Поэтому он поступил в один московский институт, где готовили дипломатов. Там готовили ещё много кого, но сложность заключалась в том, что нужно было ещё найти хорошую работу в хорошей стране. Одно дело ― бродить по Елисейским полям, а другое ― жить посреди каменистой пустыни, экономя воду. Одно дело пить пиво в Бонне, а совсем другое ― сидеть в заложниках внутри бамбуковой клетки. Малыш по-прежнему хорошо вёл себя и в результате попал в Швецию. Жизнь его катилась медленно, как фрикаделька в соусе. Однажды он познакомился со старым Карлсоном, бывшим поверенным в делах Швеции в Бразилии. Бывший поверенный говорил по-русски, и это немного насторожило молодого человека. Но он написал докладную записку об этих встречах и успокоился. Карлсон был алкоголик, но Малыш, как и полагается дипломату, был устойчив к алкоголю. Одним словом, в этих встречах не нашли ничего страшного. За бутылкой настоящей шведской водки он рассказывал Малышу о делах прошлого. Они сидели на крыше дома Карлсона в креслах-качалках и курили. Карлсон рассказывал о паровых машинах, абстрактной живописи, спутниках-шпионах, шведском телевидении и шведских жуликах и, разумеется, о королях и капусте. Ведь всё-таки он был бывшим поверенным в делах Швеции в Бразилии. Как-то они курили, глядя на шведские крыши, и Карлсон упрекнул Малыша, что тот слишком хорошо ведёт себя. ― Ты жизнь проживёшь свою, и сожалеть будешь о том, ― сказал Карлсон. Он, конечно, не очень хорошо говорил по-русски, и порядок слов казался Малышу непривычным. ― Но можно вести себя дурно и потом всё равно пожалеть, ― возразил Малыш. ― Если дурно вести себя совсем, то ты пожалеть не успеешь, мой молодой друг, ― парировал Карлсон. ― Не хотелось бы жить слишком быстро и молодым умереть, ― не сдавался Малыш. ― Жизнь устроена так, ― отвечал старик. ― Но жалеть всё равно будешь. Не упускай мечты. И он сказал, что в Бразилии видел одного русского, что следовал своей мечте, не обращая внимания на её цену. Это было много лет назад, в те времена, когда сильные вожди кроили карту мира по своему желанию, возникали и рушились империи, а этот русский исполнил свою мечту, таким Карлсон его и увидел. Мечта у русского была прозрачной, как морской воздух, и высокой, как крик чаек. Этот человек давным-давно, ещё до большой войны, попался в России на какой-то махинации. Беда его была в том, что украл он не частное имущество, а общественное. Он пытался бежать через пограничную реку, да ничего не вышло. Оттого он уехал от своего дома далеко и надолго. В вагоне он быстро понял, что выдавать себя за бывшего начальника нельзя, и сочинил себе дружбу со знаменитым уголовником по кличке Полтора Ивана. Благодаря этому он попал не на общие работы, а в гражданскую баню. Там его начальником оказался высокий красивый поляк с залысинами. Поляк обладал военной выправкой, но мало смыслил в обороте угля, мыла и полотенец. А вот его новый подчинённый понимал в этом хорошо, и они подружились. Поляк врал сказки про великие битвы и то, как он рубился в дальней стране с каким-то бароном. Банщик победил барона, но тот наложил на поляка заклятие быть своим среди чужих и чужим среди своих. Социально-близкий заключённый не верил в эти сказки, как и в обещание вытащить его отсюда, и очень удивился, когда его начальник исчез. А через полгода и его самого внезапно освободили. На станции он увидел газету с портретом банщика ― банщик был с огромными звёздами в петлицах и четырьмя орденами на груди. Бывший узник двинулся в сторону любимого города на Чёрном море. Но, пока он медленно двигался от города к городу, началась война, и всюду, как пена на бульоне, закипала неразбериха. На брошенном складе он оделся в чужую форму. В скромном звании техника-интенданта 2-го ранга он решил пробиваться к своему благодетелю, да тут же попал в окружение, а затем в партизанский отряд. Там он заведовал кухней и оружейной мастерской.