Будь сложнее

Если жилище человека действительно передаёт его душевную «форму», то проживание в одноэтажных единицах знаменует начало конца вертикально структурированной души. Петер Слотердайк Сферы. Том 3. Пена

Две недели думал, что можно делать с клабхаузом, сегодня придумал, увидев пост Артёма о том, что он сейчас читает. Завтра будем говорить о том, что читали в феврале, присоединяйтесь! https://www.joinclubhouse.com/event/MEgkd9dp

Предмет искусства - трудное и доброе Гёте

Сегодня провёл день с Моргенштерном — у него то ли съёмки, то ли ещё что, позвал меня пообщаться. Приехал в красивую дореволюционную усадьбу, дачный стиль, тенистый парк, и ветер тихо листьями шелестит. На дворе — бабье лето, и бассейн, возле которого сидим, весь усыпан желтым и красным. Не буду пересказывать весь наш разговор, скажу главное — он страшно устал эмоционально и весьма растерян. Шоу-бизнес, который он неустанно вертел весь прошлый год, пугает его: что бы он ни делал, всё принимается с восторгом, всему радостно аплодируют и обсуждают. Всё это страшно бесит и раздражает его — словно ты в вакууме, не на что опереться, некого эпатировать — ни у кого нет мнения, за которое можно было бы зацепиться и вызвать реакцию — свидетельство чувства. За популярностью он увидел пустоту, холод и тотальное безразличие. Словно Сократ, он бегает по солнечной площади с факелом и ищет человека — а все смеются: Сократ-перформер! Потом у него начались съёмки, и я пошёл гулять в парк. Мы условились поужинать в конце дня, но я проснулся.

Как бы ни инсценировались напряжения между защитниками убитых и живыми или выжившими, это не может помешать тому, что ксенология, последняя версия антинатурализма, рано или поздно также наткнётся на стену биосферных фактов. То, что начиная с Гуссерля привыкли называть жизненным миром, в действительности всегда включает в себя одновременно мир живых и мир мёртвых: все попытки различных культур дискриминировать сторону смерти всегда лишь повышает то напряжение абсурда, под которым находятся цивилизации. Чем более агрессивно выходит на авансцену биопозитивизм, тем более парадоксальным становится факт, что смерть в конце концов догонит всех. Бурно развивающиеся life sciences представляют собой новейшую версию этого менеджмента абсурда. Желая знать о жизни всё, чтобы ещё более энергично вступаться за жизнь (или за то, что они так называют), они мешают осознать, что в соответствии с природой своего предмета биология возможна лишь как биотанатология, что life sciences могут быть лишь life-and-death-sciences. Тот, кто говорит о биотопах, не принимая во внимание танатотопов, занимается дезинформацией. Петер Слотердайк Сферы III. Пена

Возможно, проблема в том, что у нас сердце перестало дружить с головой. Мы забыли про этот самый кардиоцентризм. Как будто сердце больше не инструмент познания. Есть такой очень красивый афоризм: в мире самое большое расстояние, которое надо преодолеть – 30 см – между мозгами и сердцем. Можно любые путешествия совершить, но если этого не сделаем, все остальное будет неважным. Мне кажется, что проблема отличия знания от понимания не только в отсутствии проживаемого опыта, но и в том, что мы перестали ценить сердце в качестве того, с чего начинается познание. Если я вижу какую-то вещь, которую мне хочется познать, при этом у меня нет мурашек, и сердце мое быстро не бьется, и если я не удивлен, то познавать нечего. Никакая Википедия не спасет. Познание начинается с удивления. А оно начинается с сердца. А. Филоненко

Гадамер отождествляет герменевтику с тем узнаванием, о котором говорит древнеиндийская формула это ты. То, во что ты вглядываешься, чем захвачен, ты сам и есть. Всё настоящее в искусстве, в мысли обладает «доверительной интимностью» и узнаётся как своё. В такое узнавание я бросаю себя ещё и в том смысле, что с собой расстаюсь. Доверительная интимность, какою нас трогает произведение искусства, есть вместе с тем загадочным образом сотрясение и крушение привычного. Оно не только открывает, среди радостного и грозного ужаса, старую истину это ты — оно ещё и говорит нам: Ты должен изменить свою жизнь! Владимир Бибихин Язык философии

Человек — существо, открытое истине; вернее, открытость истине только и даёт человеку осуществиться. Однако с приближением к истине понимание тоже возвращается к своей истине. Понимание в его полном размахе противоположно не непониманию, а расчёту. Понимание в своём существе — принятие, в том числе принятие непонятного. Философия — принимающее понимание не в смысле усвоения мира, а в смысле допущения ему быть как он есть. Мир как он есть непонятен. Философия — принимающее понимание того, что миру нужно краями уходить в тайну. В том, чтобы сказать ему «не понимаю», нет отхода от понимания. Понимание продолжается в безусловном принятии непонятного. Понимание шире, чем присвоение. Владимир Бибихин Язык философии

Процесс писательства, как Вайс трактует его здесь, в преддверии работы над «Эстетикой сопротивления», — это ведомая посредством перевода памяти в письмена непрестанная борьба против «искусства забвения», столь же неотделимого от жизни, сколь печаль — от смерти. Писательство есть попытка наперекор «увёрткам» и «приступам слабости» «балансировать меж живых, вместе со всеми умершими в нас, вместе с нашей скорбью, с собственной смертью перед глазами», чтобы задействовать память, ведь она одна оправдывает выживание в тени горы виновности. Винфрид Георг Зебальд Эссе Сокрушённость сердца Из книги Campo santo

Понимание в смысле умения вместить вещи предполагает принятие их как они есть по своему существу. Это подразумевается, когда мы говорим, что открыты миру. Понимание — такое умею и могу, которое заранее согласно с тем, что вещи не просто имеют право, но должны быть для меня самими собой. Понимание включает принятие вещи в согласии с ней. Согласное принятие не привходящее свойство, а существо понимания. Понимание не столько захват, сколько захваченность. Понимание в мире было бы невозможно, если бы вещам он оставляли возможность быть свободными. Владимир Бибихин Язык философии

Сегодня в 19:30 продолжаем читать Левинаса

Алхимика, кстати, надо два раза прочитать

Очень мне нравится эта реклама в фейсбуке. И то, что мужицк- собака

Сегодня в 19:30 в зуме начинаем чтение небольшой, но очень важной книги — «Время и другой. Гуманизм другого человека» Эммануэля Левинаса, французского философа, прошедшего концлагерь, и задавшего вопрос — если другой отвергает меня, как я могу строить с ним отношения? В ответе рождается философия ассиметричной, не-взаимной позиции, ведущей дальше, чем открытое взаимодействие Я-Ты Бубера. Что если другой — на самом деле Другой? Как мне тогда быть этичным? И как мне быть живым, если живым я становлюсь только в ответ? Для участия напишите мне @vvtimkin

Напоминай себе, что любишь смертное, любишь отнюдь не своё. Это дано тебе на настоящее время, не как не могущее быть отнятым и не навсегда, но как смоква, как виноград, в установленное время года, а если ты тоскуешь по ним и зимой, то ты глупец. Вот так и если ты тоскуешь по сыну или по другу тогда, когда тебе не дано, знай, что ты это зимой тоскуешь по смокве. Эпиктет

Когда люди думают, что мир несовершенен, они, согласно Аристотелю, «заслуживают упрёка в том, что, хотя они и видели, что даже среди чувственно воспринимаемого так дело обстоит лишь у меньшего числа вещей, они таким же образом высказались о мире в целом. Ибо одна лишь окружающая нас область чувственно воспринимаемого постоянно находится в состоянии уничтожения и возникновения; но эта область составляет, можно сказать, ничтожную часть всего, так что было бы справедливее ради тех, [вечных], вещей оправдать эти, нежели из-за этих осудить те». Люк Ферри Краткая история мысли

Жирар постоянно говорит о том, как человек зачарован другим. В случае Достоевского — чаще всего именно тем, кого он ненавидит. Чем сильнее этот другой его обижает (или не замечает — и обижает этим незамечанием), тем более центральное место он начинает занимать в его мире. Скажем, в «Записках из подполья» офицер-обидчик занимает центральное место во вселенной автора, и тот ему все время хочет что-то доказать. В теперешнем мире интеллигентского сознания — та же зачарованность врагом: зачарованность властью и воплощающим эту власть человеком — Путиным. Это особенно заметно сейчас, когда интернет превращает эти отношения во всем видный театр, где либеральная интеллигенция зачарована Путиным, а охранители и левые зачарованы либералами. Все сами про себя считают, что думают о России, а на самом деле думают друг о друге. Это ведь тот же самый механизм — люди о Путине думают гораздо больше, чем о проблемах, которые их как ответственных граждан вроде бы должны занимать. С объекта — с России, с яблока — внимание смещается на твоего, как ты думаешь, врага, а на самом деле — на твое божество. Григорий Дашевский «Критика из подполья» Рене Жирара Беседа с Анной Наринской 2012 год

Образованные люди приучены к тому, что эстетические объекты, в том числе книги, имеют свою отдельную логику, свой мир. Что вот так прямо говорить читателю о том знании, которое они читателю сообщают, — это дурной тон, отсталость и примитивизм. А для Жирара это как раз важный пункт — то знание, которым обладают именно великие писатели. И слово «великие» тоже звучит как вызов. Ведь уже более ста лет отделять великих писателей от невеликих в науке считается дурным тоном. Считается, что если мы занимаемся делом, а не оханьем, то для нас одинаково важны, с одной стороны, неизвестный графоман и Пушкин, а с другой — ранний неудачный пушкинский стишок и «Моцарт и Сальери». А Жирар, идя против существовавшего вокруг него научного, структуралистского отношения к литературе, говорит: великие авторы потому и великие, что они дошли до какого-то знания. Он утверждает, что гениальность — это не природный феномен. Гениальность — это способность осознать те иллюзии, с которых ты неизбежно начинаешь. Григорий Дашевский «Критика из подполья» Рене Жирара Беседа с Анной Наринской

Сегодня почему-то много пишу того, что с некоторыми натяжками можно назвать дневником. Скорее авторефлексия, чем хроника. В сознании, под ковром всегда кружатся какие-то вопросы, и иногда они выходят на поверхность светящимися шарами, на которые, конечно, можно не смотреть, но интересно ведь — что это? Почему светятся? На чём летают? Сегодняшние темы — зачем и как писать, есть ли в раю литература и что делать с ленью. Параллельно читаю избранные статьи Дашевского — сборник микро-рецензий на важные для него книги (на самом деле, это пишу я параллельно, в ответ; люблю, когда текст рождает мысли и, что не менее важно, оставляет пространство для них). И вот, в реакции на «Дневник 1934 года» Михаила Кузмина нахожу ответ: «любой, даже самый благополучный дневник — хроника борьбы с несуществованием. А чтение такой хроники почему-то придаёт сил».