Горячая линия Питера
Відкрити в Telegram
404
Підписники
+824 години
+187 днів
+7530 днів
Архів дописів
Repost from Глас Z
+3
Никольское. Угледар.
Первый раз, оказавшись в Никольском, я был потрясен, потому что заезжал я ночью, и не было видно ничего кроме ям на дорогах, дыр от снарядов. Слышалось жужжание где-то вдалеке. И все это сопровождалось сильным чувством тревожности, от которого не получалось избавиться.
Нас привезли к дому, который должен был стать моим местом жительства на ближайшее время. Войдя, я увидел пацанов, З. и В. Они успокоили меня тем, что теперь я со своими, и предложили чай. Я, понятное дело, не отказался. Попили чаю, посидели, покурили, поговорили обо всем, о чем могут говорить три солдата.
Они сказали, что пойду я «на ноги» (поднос на позиции еды, бк и прочая такелажка — примечание). Ну на ноги, так на ноги, я в принципе был готов ко всему, лишь бы не штурмовать.
Легли спать, ночью что-то бахало, гремело, я этому не придавал значение. Утром мы проснулись, встали, попили чайку, обычная утренняя рутина. Стали ждать тех, кто меня будет встречать. Пришли двое: К. и Ч., они завалились, сняли с себя снарягу. Сели к нам: «Че, мужики, кофейку?». Выпили кофе, поели, выкурили по сигаретке и двинули. А на улице-то конец января, было дико снежно, крепкий морозец. И пацаны говорят: «Щас нужно будет пробежать, собрать синие огурцы». Я удивился, что такое синие огурцы? Это оказались кабачки. Соответственно первым шел Ч., за ним К. сказали держаться недалеко от них, в пределах видимости.
Первое, что я увидел, зайдя за угол здания — это Храм. Огромный Храм, с золотыми куполами, который нес на себе небольшие следы прилетов, но выглядел он еще очень цело, по сравнению с тем, каким он стал в дальнейшем.
Мы пробежали первый участок, я слышу громкий «бух», говорю:
— О, прикольный выход, недалеко от нас.
— Ага, только это прилет.
Мы начинаем перемещаться от дома к дому, я вижу разрушенные дома, разбитые машины и технику. Бежали просто по камням, которые раньше были заборами, домами. Двигались мы на пределе возможностей, стараясь как можно быстрее преодолеть открытые пространства, прячась от хохлятских птиц. До точки мы добежали запыхавшиеся.
У К. была фишка — он любил по разбитым домам находить хрусталь: чашки, пепельницы. Дома он пил из них чай, и пепел скидывал.
Мы добегаем до дома, уже в нем К. тормозит Ч. и поднимает с пола небольшую хрустальную пепельницу.
— Да ты заебал мне всякую хуйню класть, — выругался на него Ч.
— Да ладно, это сувениры, — успокоил его К.
Уже в конце бежали прям по очень тонкому льду, через небольшую речку, чтоб срезать путь и не идти по мосту, который потом хохлы взорвали. Уже добравшись обратно домой, до пацанов, я выдохнул и понял...
Я на своем месте.
Мне это нравится.
Вспомните, о чем вы говорили с друзьями, собравшись в кальянной, дома или на улице до 2022 года...
Вот и я не помню... А это теперь и не важно
Бетонная пыль забила рот. Осколки застучали вокруг. Я лежал и чувствовал, как становлюсь легче. Кровь уходила из меня спокойно, почти лениво.
Прилетел второй.
Настроение окончательно стало говно.
Где-то снаружи раздался крик нашего пацана.
Я ответил. Из последних сил. Даже не голосом — каким-то хрипом, который случайно оказался громче смерти.
Он услышал.
Залез ко мне и сказал:
— Выходим. Пошли.
А я уже отключался. Мир мигал красным и чёрным. Где-то далеко играла музыка, которой на самом деле не было.
Я сказал:
— Иди. Я посплю. Утром сам приду.
Он не стал спорить.
Вытащил меня из плит. Взвалил на себя, как рюкзак, и понёс через всю территорию.
Над нами продолжали жужжать дроны. Со всех сторон выбегали наши, держали небо, прикрывали, смотрели вверх. Каждый шаг мог стать последним — его, моим, любого из них.
Но он тащил.
Шаг.
Ещё шаг.
Ещё.
До гаража.
Там меня сняли с него. Стянули снаряжение. Кто-то говорил со мной, но слова уже распадались на шум.
Носилок не было.
Меня положили в ванну для цемента и понесли в подвал.
Лампы над головой вспыхивали и гасли одна за другой. Белая. Красная. Снова белая.
Я закрыл глаза.
Двенадцать километров.
Мы прошли их, чтобы попасть в овраг.
Я выполз из оврага, чтобы попасть под дрон.
Пережил дрон, чтобы истечь кровью под плитами.
И уснул в чёртовой ванне для цемента.
Утром я всё-таки пришёл.
Просто немного ... не туда. . .
🐓«Двенадцать километров», знакомство с "Егерем".
Двенадцать километров.
На карте — тонкая линия.
В жизни — дорога, которая пытается тебя сожрать.
С самого начала всё шло не так. Воздух был густой, липкий. Небо висело низко, будто собиралось рухнуть нам на головы. По пути встретился сгоревший союзник — чёрный остов среди серой земли.
Первая вывеска от этого места:
ДАЛЬШЕ БУДЕТ ХУЖЕ.
У крайней открытки стоял сгоревший квадрик. Рядом лежали человек пятнадцать. Когда-то они были воинами России. Теперь — неподвижные силуэты, разбросанные по земле, как фигуры после проигранной партии.
Мы пошли дальше.
Перед самым открытым участком заметили сидящего ждуна. Решили не лезть. И почти сразу начались прилёты.
Первый — далеко.
Второй — ближе.
Третий — совсем рядом.
По скорости снаряда стало понятно: по нам работает танк.
Он бил методично. Без нервов. Будто кто-то медленно водил прицелом и выбирал, кому из нас сегодня перестать существовать.
Потом танк замолчал.
На несколько секунд стало тихо.
А затем небо зажужжало.
Сначала один FPV. Потом второй. Потом весь воздух превратился в рой. Оптика, радио — всё летело и врезалось в тот проклятый овраг, где мы пытались стать частью земли.
Нас было пятеро.
Двое сорвались и побежали.
Трое остались.
Я лежал под ветками. Мой второй номер — возле дерева. Между нами лежал сапёр смежников.
Каждый подлетавший дрон будто видел именно меня. Подвисал, заглядывал под ветки и спрашивал:
«Ну что, ты следующий?»
Жужжание заползало под каску. Оно было уже не снаружи — оно звучало внутри черепа.
Потом я услышал другой звук.
«Яга».
Поднял голову и увидел эту тварь. Она висела над оврагом — огромная, чёрная, спокойная. Будто хозяйка бойни прилетела проверить, все ли ещё живы.
Сброс.
Белая вспышка.
Ни звука. Ни света. Только провал.
Когда сознание вернулось, мир выглядел так, будто его плохо собрали обратно. Я начал звать сапёра.
— Смежник! Смежник!
Тишина.
Второй номер заорал:
— Ногу сломало!
Я повернул голову к сапёру.
Он уже горел.
«Яга» отошла, сделала ещё два сброса и снова вернулась. Ей было мало. Этому месту всегда было мало.
Ещё сброс.
Второй номер подал голос. Значит, живой.
Я выждал несколько секунд, отполз и вышел по радио на своих.
— Что делать?
Ответ пришёл короткий:
— Действуйте как лучше для вас.
Прекрасный приказ. Особенно когда небо пытается превратить тебя в красное пятно на серой земле.
Я сказал второму номеру не вставать. Сказал, что за ним придут.
Не знаю, поверил ли он.
Не знаю, поверил ли я сам.
Откатился к ближайшим союзникам. Там встретил одного из смежников — того, кто успел выбраться из оврага. Перемотались. Подобрали трофейный автомат. Решили двигаться к бетонному укрытию.
Впереди шли трое союзников.
Мы приготовились к рывку.
Рывок получился знатный — со скоростью беременной улитки, у которой прострелены все амбиции.
Смежник пересёк поле и ушёл вперёд. Я доковылял до забора и пополз вдоль него.
Тогда впереди снова запело небо.
Камикадзе.
Сил уже не осталось. Я просто шёл. А он летал вокруг меня — в полутора метрах, может, ближе. Разглядывал. Играл. Ждал красивого момента.
В голове крутилась одна мысль:
«Да убей ты уже, долбоёб».
Он пошёл в пике.
Тело сработало раньше головы. Я сделал шаг в сторону.
Взрыв.
Снова белый экран.
Снова беззвучный мир.
Снова кто-то нажал кнопку
CONTINUE
.
Очнулся. Посмотрел вниз.
Ноги на месте.
«Ну, — думаю, — заебись. Ещё повоюем».
Сделал два шага и упал.
Попытался подняться — тело не согласилось. Я ещё не понимал, что именно сломано. Только чувствовал, как силы вытекают куда-то в землю.
Доковылял до бетонной тумбы. Вышел на командование.
— Мне пиздец.
Командир заорал, что за мной уже вышел парень из нашего подразделения.
Я прошёл ещё метров пятьдесят. Увидел бетонные плиты.
Подумал:
«Залезу — заебись. Не залезу — хуже уже не будет».
Залез.
Только успел убрать внутрь вторую ногу, как в плиты влетел первый FPV.
Удар.
🦉Они приходят за теми,
кто не вернулся.
Слышите?
Приходят.
Туда, где небо уже вынесло приговор,
где металл вошёл в землю,
где лес сомкнулся над обломками,
где море стирает следы быстрее,
чем человек успевает крикнуть:
«Я здесь».
Их называют спасателями.
Слово короткое.
Почти спокойное.
Но за ним —
винт вертолёта, разрывающий тишину,
трос, уходящий в темноту,
парашют, раскрытый над неизвестностью,
и чьё-то сердце,
которому приказано
не останавливаться.
Они не спрашивают у гор,
можно ли войти.
Не договариваются с метелью.
Не ждут, пока море станет добрее.
У них нет времени
на вежливость со стихией.
Где-то погас сигнал.
Где-то экипаж не вышел на связь.
Где-то человек лежит среди снега
и слушает,
как холод медленно
произносит его имя.
А спасатель уже собирает снаряжение.
Автомат.
Аптечка.
Рация.
Нож.
И тишина внутри,
которую он застёгивает
вместе с бронежилетом.
Ему говорят:
лес.
Координаты неточные.
Погода ухудшается.
Возможен огонь.
Возможны обломки.
Возможно всё.
Кроме одного —
оставить.
Он спускается с вертолёта,
и трос дрожит,
будто тоже боится.
Но руки не имеют права бояться.
Руки должны держать.
Руки должны остановить кровь.
Наложить шину.
Проверить дыхание.
Поднять.
Пристегнуть.
Вернуть.
Вернуть человека
семье,
имени,
дому.
К тем, кто ещё не знает,
что можно снова дышать.
Кто учит их этому?
Кто учит прыгать в ночь,
когда под ногами нет ничего,
кроме ветра?
Кто объясняет,
как войти в горящий металл
и не услышать собственный страх?
Кто говорит:
«Иди»,
когда всё вокруг кричит:
«Поздно»?
Наверное, никто.
Просто однажды
чужая жизнь становится тяжелее
собственной осторожности.
Они умеют выживать в тайге.
Умеют читать следы на снегу.
Умеют работать на воде,
в горах,
в дыму,
на высоте.
Но главное их умение —
не верить слову
«невозможно».
Плохая погода?
Лететь.
Ночь?
Искать.
Огонь?
Входить.
Человек жив?
Спасать.
Неизвестно?
Значит, жив,
пока не доказано обратное.
О них редко говорят громко.
Их лица не всегда попадают в кадр.
Их имена не пишут
на борту спасённого самолёта.
Они остаются за кадром —
между сиреной
и тишиной,
между падением
и возвращением,
между словом «пропал»
и словом «найден».
Лётчик поднимается в небо
и знает:
если крыло не выдержит,
если двигатель замолчит,
если земля бросится навстречу,
его будут искать.
Не до заката.
Не до границы карты.
Не пока удобно.
До конца.
За ним придут
через лес,
через воду,
через снег,
через страх.
Придут,
потому что там,
среди огня и обломков,
лежит не цель,
не номер,
не единица экипажа.
Там человек.
Авиационный спасатель —
это не тот,
кто не боится.
Это тот,
кто слышит страх,
но громче него —
сигнал бедствия.
Тот, кто шагает в пустоту,
потому что внизу
кто-то ждёт.
Тот, кто протягивает руку
между небом и землёй
и говорит:
«Держись.
Я здесь.
Теперь
ты не один».
🏝Hotline posadka.Wrong contract
Он не был там.
Слышите?
Не был.
Но кисть его лезет в окоп, как вор,
в чужую глину, в чужую копоть,
в чужое «мама», застрявшее в горле,
и он называет это — цвет.
Он стоит в мастерской,
где тепло,
где кофе остывает красиво,
где лампа висит, как домашнее солнце,
а на холсте —
разорванный горизонт,
пепел, каски, лица без имен.
И кто дал ему право?
Кто вложил ему в руку этот нож из щетины?
Кто сказал:
«Пиши, художник,
пока настоящие свидетели молчат
или не могут говорить»?
Он слышит их сапоги в батарее.
Нет, это трубы.
Нет, это марш.
Нет, это сердце стучит по стене
и требует подписи под картиной.
Он пишет войну —
но война не знает его адреса.
Она не выбивала ему окна,
не ела с ним холодных крыс,
не засыпала рядом в грязи,
не будила словом: «Вставай».
Он видел ее в новостях,
в чужих глазах,
в дрожащем видео,
в музейной тишине,
в разговорах, где все становятся храбрыми
после второго бокала.
И вот он красный —
слишком яркий.
Черный —
слишком честный.
Белый —
слишком чистый для бинтов.
Картина получается громкой.
В ней все эффектно:
дым — как занавес,
страдание — как композиция,
смерть — как акцент в левом углу.
А где стыд?
Где маленький, серый, безрамный стыд,
который должен стоять рядом
и шептать:
«Не присваивай.
Не украшай.
Не делай из боли витрину».
Он не был там.
Повторяет, как приговор.
Не был.
Не мерз.
Не ждал.
Не хоронил.
Не возвращался другим человеком
в ту же самую комнату.
А значит, если пишет —
должен писать не войну,
а расстояние до нее.
Не подвиг —
а свою слепоту.
Не кровь —
а руку, которая тянется к красной краске
и останавливается.
Пусть его холст будет не полем боя,
а судом над ним.
Пусть в каждом мазке скрипит вопрос:
«Ты свидетель
или турист в чужом аду?»
Он художник.
Он может придумать пламя,
но не имеет права
называть его памятью тех,
кто горел.
Поэтому он гасит свет.
Ставит кисть в стакан.
Смотрит на пустое полотно.
И впервые
оно похоже
на правду.
🏝Hotline posadka.Wrong contract
🏝Горячая линия Питербурга это про людей, которых жизнь протащила лицом по бетону.
Ветераны, волонтёры, медики, выжившие, свидетели, случайные участники чужого ада. Без лака, без сладкой патоки, без героических открыток.
Здесь будут монологи, обрывки памяти, злые заметки и истории, которые обычно прячут под ковёр, чтобы не портить красивую картинку.
Каждая маска — не символ.
Это человек.
С его грязью, страхом, злостью, молчанием и тем, что он уже не может развидеть.
Если хочется уютного контента — мимо.
Здесь будет честно, криво и местами неприятно.
📞Раз ты тут, значит поднял трубку вовремя. Добро пожаловать на нашу горячую линию.
🏝Hotline posadka.Wrong contract
Обычная жизнь, которая выглядела после этого неприлично яркой.
Ларьки.
Кофе.
Кассиры.
Люди, спорящие из-за мелочи.
Дети с чипсами.
Музыка из колонок.
Я смотрел на всё это и думал: как оно может продолжаться?
Как мир может работать, если там пацаны крошат хохлов с зенитки, а люди держат пособия по первой помощи как последнюю надежду?
Но мир работал.
Он всегда работает.
Даже когда кто-то не возвращается.
Фобос после этого писал, и я ему тоже. Мы вместе продолжали играть в Squad, Arma reforger и даже в bf6 успели поиграть.
Прошло три года.
Три года — странная мера времени.
Для кого-то это работа, отпуск, ремонт, новые отношения, смена телефона.
Для меня эти три года иногда сжимались до тех четырёхсот метров.
До ручки сумки в ладони.
До голоса Фобоса:
— Не зависай.
Потом была первая атака FPV-дрона.
Он выжил.
Написал:
Норм. Жив.
Прислал фотки ранений и свои первые 3 мульта.
Я долго смотрел на это слово.
Жив.
Четыре буквы.
Иногда они тяжелее двух сумок.
Я написал:
Береги себя.
Он ответил:
+
Потом была вторая атака.
FPV-дрон.
➡️И Фобоса не стало.
Новость пришла не под грохот.
Не под музыку.
Не с затемнением экрана.
Не с надписью “миссия провалена, тикеты закончились”.
Просто телефон завибрировал.
Обычный день.
Обычное небо.
Обычный магазин рядом.
Кто-то покупал кофе.
Кто-то смеялся.
Кто-то ругался в телефон.
А Фобоса уже не было.
Того самого Фобоса из Squad.
Голоса в рации.
Человека, который меня не звал.
Человека, который спрашивал, понимаю ли я куда еду.
Человека, который встретил меня в Нестерянке.
Человека, который шёл впереди, пока зушки косили посадки.
Я сидел с телефоном в руке, пока экран не погас.
В чёрном стекле отразилось моё лицо.
Не герой.
Не солдат.
Не персонаж.
Просто волонтёр, который однажды сам написал:
Могу привезти гуманитарку.
И теперь иногда по ночам я снова слышу тот бас.
Тук.
Тук.
Тук.
Город за окном светится мокрым неоном.
Красным.
Зелёным.
Фиолетовым.
Асфальт отражает вывески, и улица становится похожей на коридор из старой игры, где за дверью не враги, а память.
Я вижу автобус.
Две сумки под ногами.
Волонтёршу.
Дорогу на Нестерянку.
Фобоса у обочины с сигаретой.
Километр до линии.
Четыреста метров дальше.
Посадки, которые рвёт огнём.
И слышу:
— Логистику кто возьмёт?
Я хочу сказать, что устал.
Что страшно.
Что до сих пор не понимаю до конца.
Что никакая игра, никакой экран, никакой синтвейв и никакой красивый неон не объяснят, как звучит воздух, когда его режут очередями.
Но вместо этого я отвечаю:
— Я возьму.
Фобос молчит.
Потом говорит так же спокойно, как в 2023-м:
— Не геройствуй. Просто довези.
Я просыпаюсь.
Комната тёмная.
Телефон рядом.
Никакой кнопки возрождения.
Никакого нового раунда.
Только утро.
Только память.
Только две сумки, которые когда-то оказались тяжелее всей моей прежней жизни.
И голос Фобоса, которого больше нет.
— Ну что, волонтёр, сам хотел?
Да.
Сам.
И теперь я знаю: самое страшное не в том, что ты однажды поехал в зону боевых действий, сам не понимая куда.
Не в том, что оказался за километр до линии.
Не в том, что потом дошёл ещё ближе, за четыреста метров, и увидел, как зушки косят посадки.
Самое страшное — вернуться обратно и понять, что часть тебя осталась там.
В Нестерянке.
В кислотном воздухе.
В чёрных деревьях.
В розовом страхе.
В оранжевой гари.
И рядом с человеком по имени Фобос, который уже никогда не скажет в рацию:
— Просто довези.
В память о друге, товарище и тому кто просто показал мне ценность жизни.
История выдумка, все совпадения лишь случайность.
🏝Hotline posadka.Wrong contract
Воздух пах гарью, железом, сыростью и чем-то сладким, от чего хотелось перестать дышать.
Я вытащил первую сумку.
Она была тяжёлая.
Но настоящая тяжесть была не в килограммах.
Аптечки — это не вещи.
Это признание, что рядом будут раны.
Монокуляры и бинокли — не оптика.
Это признание, что надо увидеть смерть раньше, чем она увидит тебя.
Пособия по первой помощи — не книги.
Это инструкция, как спорить с концом голыми руками.
Мы передали часть груза.
Мужики сказали:
— Спасибо.
Просто.
Без пафоса.
И это “спасибо” осталось во мне навсегда.
Я думал, что на этом всё.
Но потом всё пошло дальше.
Ещё ближе.
За четыреста метров.
Не к линии на карте.
К чему-то, что карта не умеет показывать.
К месту, где пространство становится нервом.
Я не помню, кто именно сказал, что нужно донести дальше.
Может, никто и не сказал.
Может, я сам снова сделал шаг.
Наверное, сам.
Потому что вся эта история началась с моего “я могу”.
Фобос посмотрел на меня.
— Ты уверен?
— Нет.
Он впервые заугарал.
— Хороший ответ.
— Но понесу.
— Слушаешь меня?
— Да.
— Без вопросов?
— Да.
— Жить хочешь?
— Очень.
— Тогда не тупи.
Мы пошли.
Четыреста метров.
Смешное расстояние.
Школьный круг.
Пять минут.
Пара кварталов.
Но там эти четыреста метров стали кислотным коридором, где у каждого дерева было лицо, у каждой тени — зубы, у каждого звука — цвет.
Земля под ногами была чёрной и мягкой.
Посадки впереди стояли, как обгоревшие декорации к концу света.
Небо висело низко.
Слишком низко.
Будто его можно было задеть головой.
Я нёс сумку, и ручка впивалась в ладонь.
Внутри глухо стучали аптечки, бинокли, монокуляры, пособия.
Тук.
Тук.
Тук.
Саундтрек.
И тут начала ебашить их зушка.
Я не могу сказать “застреляли”.
Не могу сказать “открыли огонь”.
Эти слова слишком чистые.
Слишком бумажные.
Зушки начали косить толи посадку то ли небо.
И мир порвало.
Звук был не вокруг.
Он был внутри.
В зубах.
В костях.
В глазах.
В груди.
Очереди резали воздух, как огромная неоновая пила.
Посадки дёргались.
Ветки сыпались вниз.
Стволы вздрагивали.
Земля плевалась пылью.
Всё стало цветом паники.
Розовый страх.
Оранжевая гарь.
Синяя пустота.
Зелёная тошнота.
Белые вспышки.
Чёрные деревья.
Красный звук.
Я остановился.
Тело решило, что дальше оно не идёт.
Фобос между выстрелами сказал.
— Не зависай!
Я услышал его голос как через воду.
— Двигайся!
Я двинулся.
Ноги были чужие.
Руки были чужие.
Сумка была настоящая.
Фобос шёл впереди.
И я смотрел на его спину, как на единственный интерфейс, который ещё работает.
В игре всегда есть маркер.
В жизни маркером становится человек, который знает, куда наступать.
Мы донесли.
Я помню руки, которые приняли сумку.
Помню глаза.
Не лица.
Лица стёрлись.
Глаза остались.
Один боец вытащил пособия по первой медицинской помощи и прижал к себе так, будто это были не инструкции, а шанс.
Кто-то сказал:
— Быстро назад.
Мы пошли обратно.
Зушки всё ещё косили посадки.
Я посмотрел.
И в этот момент случилось самое мерзкое.
Часть моего мозга попыталась сделать это красивым.
Как постер.
Как сцену из игры.
Как клип под синтвейв.
Красиво летит пыль.
Красиво ломается дерево.
Красиво вспыхивает воздух.
Красиво дрожит край мира.
Меня чуть не вывернуло от самого себя.
Фобос заметил.
— Не смотри так, — сказал он.
— Как?
— Как будто это картинка.
Я молчал.
— Если потом расскажешь красиво, соврёшь.
Но я всё равно видел неон.
Может, мозг так защищается.
Может, страх красит всё в кислотные цвета, чтобы ты не понял сразу, где находишься.
Мы вернулись.
Я сел в машину и понял, что не могу нормально разжать пальцы.
Фобос закурил.
— Ну что, волонтёр?
Я поднял на него глаза.
— Что?
— Сам хотел?
Я кивнул.
— Сам.
— Понял теперь?
Я хотел ответить “да”.
Но честность догнала меня раньше.
— Не до конца.
Фобос выпустил дым.
— Вот теперь похоже на правду.
Потом была дорога назад.
Токмак.
Мариуполь.
Автобусы.
Дом...
