Книги с характером

Человек, которого называли «министром Азиатской России» Александр Кривошеин родился в 1857 году в Варшаве в небогатой офицерской семье. Окончил юридический факультет Петербургского университета, прошёл путь от мелкого чиновника до одного из самых влиятельных людей империи. С 1908 года он возглавлял Главное управление землеустройства и земледелия, был одним из ведущих участников Столыпинской аграрной реформы. Столыпин и Кривошеин вместе объездили Сибирь в 1910 году — инспектировали переселенческое дело лично. За активную работу по освоению Сибири его называли «министром Азиатской России».

До Кривошеина переселение крестьян за Урал было стихийным: люди ехали «на авось», сталкивались с отсутствием земли и болезнями, массово возвращались разорёнными.

Кривошеин выстроил систему: ввёл «ходоков» — предварительную разведку участков самими крестьянами, создал сеть переселенческих пунктов и складов техники вдоль Транссиба. В Челябинске работало бюро, где крестьянам выдавали карты и списки свободных земель. Специальный вагон-аудитория курсировал между станциями, рассказывая будущим новосёлам об условиях жизни в Сибири. В 1914 году вышла «Сельскохозяйственный промысел в России» — двуязычное издание Департамента земледелия, фиксирующее итоги этой работы на русском и французском языках: для внутреннего пользования и для европейской аудитории одновременно. В октябре 1915 года Николай II отправил его в отставку — слишком независим и влиятелен. После революции Кривошеин участвовал в Белом движении. В 1920 году генерал Врангель предложил ему возглавить правительство Юга России в Крыму. Кривошеин принял предложение. В ноябре того же года эвакуировался вместе с остатками армии. Умер в Берлине в 1921 году.

Экслибрис: зачем владельцы книг оставляли в них свой след

Экслибрис — это небольшой художественный ярлык, который владелец книги вклеивал на форзац.

Ex libris переводится с латыни как «из книг такого-то» — то есть буквально указание на то, чья это библиотека. Имя владельца шло сразу после. Традиция появилась в Европе в XV веке вместе с книгопечатанием: когда книги стало возможным иметь в личной собственности, возникла потребность их помечать. Экслибрисы заказывали у известных художников — это был знак вкуса и статуса. Среди авторов экслибрисов в России были Билибин, Добужинский, Фаворский. Сам ярлык мог быть гравюрой, литографией или рисунком — маленьким произведением искусства. Если в книге стоит экслибрис известного человека, это означает, что книга была частью его личной библиотеки. Такой экземпляр несёт в себе дополнительную историю и стоит дороже анонимного.

«Никита» с кафедры: профессор, которого любили вопреки всему Анатолий Кони — один из главных судебных ораторов России XIX века — открыл свою книгу «Судебные речи 1868–1888» посвящением памяти профессора Московского университета Никиты Крылова. Для тех, кто сидел на его лекциях, этот выбор был очевиден. Крылов родился в 1808 году в семье диакона в Ярославской губернии. Учился в духовной семинарии. В 1829 году попал в поле зрения Михаила Сперанского — одного из главных реформаторов России того времени. Сперанский искал молодых людей, способных стать настоящими русскими юристами, и лично принимал у Крылова экзамены. Тот сдал их блестяще и уехал на три года в Берлин — слушать лучших юристов Европы. Вернулся доктором права и в 1835 году занял кафедру римского права в Московском университете. Преподавал почти 40 лет. На лекции к нему ходили студенты других факультетов. Маленький щуплый старичок входил в аудиторию тихим шагом, клал на кафедру красный платок и табакерку, откашливался и начинал почти шёпотом. Потом речь нарастала, он вертелся на стуле, размахивал руками, говорил с характерным аканьем и добавлял в конце фраз вопросительное «ге?». Римское право он объяснял через русский быт, через конкретные жизненные ситуации. Кони вспоминал, что понятия, полученные на его лекциях, помогали разбираться в сложных делах спустя десятилетия. Репутация у него была неоднозначная. Часть коллег его не любила — обвиняли в пьянстве, взяточничестве, интриганстве. В 1847 году группа профессоров потребовала его увольнения. Крылов место сохранил.

Студентам было всё равно — они издавали его лекции отдельными книжками и заучивали наизусть.

Он почти ничего не написал. Но каждый год в Татьянин день из разных уголков России к нему летели телеграммы с благодарностью. После его смерти в 1879 году бывшие слушатели собрали деньги на стипендии его имени.

Что делает книгу с автографом ценной — Кому посвящен автограф — дарственная надпись конкретному человеку, другу или ученику, несёт в себе личную историю. Чем значимее адресат, тем ценнее экземпляр. Иногда в посвящении автор говорит то, чего нет ни в одном интервью или письме. — Что написано и когда. Развёрнутое посвящение с личными словами и автограф в год выхода книги ценятся выше. — Подлинность. Книга с проверенным автографом — свидетельство конкретного момента между двумя людьми. В каталоге Asoba сейчас больше 60 книг с автографами людей, чьи имена вошли в историю.

Как купить книгу в Asoba Мы уже давно пишем про книги, гравюры, карты и плакаты — и если вы дочитали хотя бы один пост до конца, то знаете: за каждым предметом стоит история. И, возможно, вы не знали, что всё это можно купить. Весь ассортимент — на сайте asoba.store. Здесь можно посмотреть каталог и оформить заказ. Предметов значительно больше, чем мы успеваем описывать в канале: антикварные книги, гравюры, карты, плакаты и другие бумажные артефакты. Доставка — Москва: бесплатно, оплата по факту получения. — Регионы: бесплатно при заказе от 30 000 руб, удобной вам курьерской службой. Дополнительно — Сертификат подлинности — по запросу. — Подарочный сертификат на любую сумму. — Юридическим лицам — счета без НДС с закрывающими документами. Контакты для быстрой связи — Телефон: +7(916)058-28-91 — Телеграм: @asoba_store Если не нашли в каталоге то, что искали — позвоните или напишите нам. Поможем подобрать подходящий предмет под случай и бюджет.

Почему в старых книгах иллюстрации выглядят как фотографии Если посмотреть на газетную фотографию через лупу, видна сетка из мелких точек — из них и состоит изображение. В иллюстрированных книгах конца XIX — начала XX века всё иначе: плавные переходы от света к тени, никакой зернистости. Это результат технологии под названием фототипия.

На стеклянную пластину наносили желатин, засвечивали через негатив — и желатин в зависимости от количества полученного света по-разному впитывал краску. Тёмные участки — больше краски, светлые — меньше. Непрерывный тон, как в самой фотографии.

Технологию изобрели в 1855 году, и она оставалась вершиной полиграфии почти полвека. В начале XX века издатели перешли на более дешёвые и быстрые способы печати. Книги с фототипными иллюстрациями сегодня — одни из самых ценных в антикварном каталоге: такое качество воспроизведения в массовой печати больше не встречается.

Как Павел Цетлин выигрывал Европу под прицелом Политбюро 1947 год. Советский Союз после военных лет впервые выходит на международную спортивную арену. Каждое выступление советских спортсменов обсуждалось на Политбюро ЦК КПСС. Понятия «достойное поражение» не существовало.

Тренеры обязаны были перед отъездом на соревнования дать личную письменную гарантию победы — или отказаться от участия. Отказ означал конец карьеры, а возможно, и уголовное дело о «вредительстве».

Павел Цетлин, тренер сборной СССР по баскетболу, гарантию дал. Основания для этого у него были. Все предвоенные чемпионаты Европы по баскетболу выигрывали прибалтийские команды — литовцы, латыши, эстонцы. Их школа, координация и точный бросок были эталоном континента. Теперь лучшие из них — Иоанн Лысов, Илмар Куллам, Стяпас Бутаутас — выступали в форме с гербом СССР. К ним добавились российские и грузинские игроки: Евгений Алексеев, Анатолий Конев, Нодар Джорджикия, Отар Коркия. Цетлин понимал, какой гремучей смесью талантов обладает эта команда. В Праге европейцы смотрели на советскую сборную как на загадку. Никто не знал, чего от них ждать. Цетлин привёз с собой тактическую новинку — зонную защиту, которую ещё в 1946 году впервые массово применил в отечественном баскетболе. Для европейского спорта, цеплявшегося за примитивный индивидуальный прессинг, это был шок. Югославия получила 50:11. Венгрия — 62:33. Болгария — 55:24. В финале против хозяев площадки, сборной Чехословакии — 56:37. Гарантия, данная Политбюро, была выполнена. Вернувшись в Москву, Цетлин сел за письменный стол. Он понимал: чтобы советский баскетбол не был разовой вспышкой, нужна система. В 1950 году вышла его монография «Обучение и тренировка баскетбольных команд», в 1953-м — «Баскетбол: наглядное учебное пособие по технике игры», где он впервые внедрил визуальную культуру в спортивную литературу — схемы, диаграммы, биомеханика броска. Цетлин умер в 1963 году, не дожив до олимпийских триумфов советского баскетбола. Но фундамент, на котором стояли все эти победы, был заложен его руками — и его книгами.

Как человек без единой ноты сотворил «Могучую кучку» Владимир Стасов работал в Императорской Публичной библиотеке Петербурга — копался в летописях, разбирал архивы, составлял каталоги. Не композитор, не музыкант, не художник. Но именно он определил лицо русского искусства второй половины XIX века. В 1850-х годах вокруг молодого пианиста Милия Балакирева начал собираться странный кружок. Гвардейский офицер Мусоргский, военный инженер Кюи, профессор химии Бородин, морской кадет Римский-Корсаков. Консерваторские профессора называли их дилетантами. Стасов разглядел в них что-то свое.

В 1867 году, рецензируя один из концертов Балакирева, он написал о «маленькой, но уже могучей кучке русских музыкантов». Название прилипло навсегда.

Дальше он стал их главным снабженцем и защитником. Когда Мусоргский взялся за «Хованщину», ему нужен был исторический материал о расколе и стрельцах — Стасов сам перелопачивал груды старинных книг и делал выписки. На титульном листе рукописи Мусоргский написал: «Владимиру Васильевичу Стасову посвящаю посильный мой труд, его любовью навеянный». Для Бородина искал трактаты о «Слове о полку Игореве» и нотные записи тюркских народов — чтобы половецкие сцены в «Князе Игоре» звучали достоверно. Римскому-Корсакову поставлял былины и новгородские летописи. После смерти художника Гартмана Стасов предложил Мусоргскому написать музыкальную иллюстрацию к посмертной выставке его работ. Так из архивной скорби родился один из главных фортепианных циклов в мировой музыке. В печати он яростно защищал «кучкистов». Его статья «Музыкальные лгуны» против врагов Балакирева дошла до судебного процесса. В феврале 1898 года он услышал двадцатипятилетнего Шаляпина и написал статью «Радость безмерная»: «Боже, какой великий, великий талант!» — первым предсказав певцу мировую славу. Стасов прожил 82 года и пережил большинство своих подопечных. Его жизненное кредо: «быть полезным другим, коли сам не рождён творцом». Репин, написавший его портрет, называл его «ангелом-хранителем и воодушевителем талантов своего времени». В 1908 году, через 2 года после его смерти, друзья и соратники выпустили сборник «Незабвенному Владимиру Васильевичу Стасову» — воспоминания тех, кого он когда-то «толкнул» к вершинам искусства.

Как Фрида Рубинер и советские пропагандисты писали историю 25 июня 1941 года, через три дня после начала войны, Политбюро создало Советское бюро военно-политической пропаганды.

Задача была конкретной: деморализовать врага, посеять сомнения в рядах вермахта. Главным оружием должны были стать листовки, сбрасываемые с самолётов на немецкие позиции.

Первое заседание бюро затянулось далеко за полночь. Требовалось срочно перевести Заявление советского правительства на немецкий, румынский, финский и польский языки — к утру. Сотрудники отдела могли читать и редактировать на немецком, но литературно точный перевод, который бил бы в нерв немецкого солдата, им был не по силам. Нужен был мастер слова. Ситуацию спасла редактор Издательства иностранной литературы Фрида Рубинер — уроженка Литвы, старейший член Компартии Германии, эмигрировавшая в СССР, где занималась переводами марксистско-ленинской литературы. Она родилась в 1879 году, была политическим активистом, писателем, журналистом и переводчиком. К 1941 году ей было за 60. Легендарным стал один эпизод. В русском тексте стояло слово «вероломный» — в контексте «вероломного нападения» — Гитлер напал на СССР, нарушив пакт о ненападении, и советская сторона хотела донести до немецких солдат: ваш лидер — предатель, он нарушил данное слово. Но как перевести это на немецкий так, чтобы оно задело? Многие варианты звучали нейтрально, как юридический термин. Рубинер предложила «wortbrüchig» — буквально «сломавший своё слово». В немецкой культуре человек, нарушивший данное слово, был бесчестным — это воспринималось как личный позор. Слово работало как моральное обвинение, понятное любому немцу независимо от его политических взглядов. После этого Рубинер возглавила отдел по работе с немецкими военнопленными при бюро. Она выезжала в лагеря, общалась с пленными, помогала создавать антифашистские комитеты — в глубоко преклонном возрасте, до самого конца войны. К концу войны через фронт прошло около трёх миллиардов советских листовок. В первые годы войны немцы боялись плена больше смерти, и эффект был минимальным. К 1943–1945 годам ситуация изменилась: листовки стали одним из факторов, склонявших солдат вермахта к сдаче. Фрида Рубинер умерла 22 января 1952 года в Клайнмахнове, в Восточной Германии, куда вернулась после войны, чтобы возглавить кафедру в Высшей партийной школе.

Как два энтузиаста учили Россию любить моторы В 1900 году инженер Николай Кузнецов увлёкся автомобилями — в то время, когда большинство россиян видели их разве что на картинках. Он окончил Императорское московское инженерное училище, в 1905 году возглавил техническую комиссию Санкт-Петербургского Автомобиль-клуба, участвовал в автопробегах и работал в Министерстве путей сообщения.

Собственный автомобиль он обслуживал и ремонтировал сам — в России начала XX века это было почти экзотикой.

В 1907 году вместе с Андреем Нагелем — известным автогонщиком и издателем — Кузнецов основал журнал «Двигатель». Нагель привнёс в проект связи и спортивную репутацию, Кузнецов стал главным редактором и обеспечил инженерную глубину. Журнал выходил дважды в месяц и почти 10 лет оставался единственным специализированным техническим изданием такого рода в стране. Здесь обсуждали паровые машины, электрические двигатели и аэропланы, не касаясь политики. В 1909 году Кузнецов выпустил «Курс автомобилизма» — книгу, которую Военное министерство удостоило премии как «самое толковое» и «оригинальное» пособие. К 1916 году суммарный тираж пяти изданий составил около 20 000 экземпляров — при том, что автомобилей в стране насчитывалось около 13 тысяч. В 1911 году Кузнецов лично вручил свои книги Николаю II во время награждения участников Севастопольского автопробега. В 1914 году вышла его практичная «Справочная книга для автомобилистов» под названием «Какой мне купить автомобиль?» — руководство для тех, кто хотел сделать осознанный выбор в море марок и моделей. Революция 1917 года разрушила этот мир. Журнал прекратил существование. Нагель уехал в Париж, где продолжал журналистскую деятельность до конца жизни и умер в 1956 году. Кузнецов оказался в Лондоне — и даже там не оставил дела: в 1922 году начал издавать русский журнал «Механический транспорт», пытаясь наладить технические контакты между Западом и Советской Россией. На родине его имя было забыто на десятилетия.

Человек, который не сломался: Михаил Ромм в казахстанской ссылке Михаил Ромм родился в 1891 году во Владимире. Он играл в футбол за сборную России, участвовал в арктических экспедициях, поднимался на пик Коммунизма — высочайшую вершину СССР на Памире, писал репортажи для «Красного спорта». Потом — 8 лет лагерей.

В 1951 году он вышел на свободу и оказался в Кызыл-Орде, в казахстанской ссылке, с пустыми карманами и клеймом бывшего заключённого.

Работу не давали. Комнату не сдавали. Он бродил по улицам, стучался в калитки, предлагал мести улицы или пасти баранов — и везде получал отказ. Никто из встречных не подозревал, что этот сутулый пожилой человек в потрёпанной телогрейке когда-то плавал среди айсбергов Земли Франца-Иосифа. Однажды зимним вечером его остановила женщина. Не чиновник и не благотворитель — просто женщина, которая увидела в нём человека. Евдокия, малограмотная крестьянка из-под Оренбурга, сдала ему комнату, а потом стала женой. Соседки шептались. Она улыбалась: «Надо же им о чём-то посудачить». Работу нашёл ему бывший фронтовик Абике, сотрудник милиции, — в маленьком книжном магазине. Ромм вымыл окна, расставил книги, навёл уют. В подсобке обнаружил стопку идеологически сомнительных книг, среди них — свой собственный «Штурм пика Коммунизма». Никуда не сообщил, ничего не уничтожил. Оставил лежать. В ссылке он переводил казахских писателей, дружил со скульптором Исааком Иткиндом, который лепил из хлебного мякиша, когда не было глины, и с вдовой расстрелянного поэта Переца Маркиша. Продолжал писать и ждал реабилитации. После XX съезда, когда страна начала освобождаться от сталинского наследия, в 1965 году в Алма-Ате вышла его книга «Я болею за "Спартак"» — о футболе, горах, Арктике и людях, которых он встретил за долгую жизнь. Тираж составил 75 000 экземпляров и разошёлся мгновенно. На посвящении стояло: «Жене и другу Евдокии Ромм». Умер Ромм в 1967 году в Чимкенте. В 86 лет, в окружении тех, кто его любил.

Разоблачение «порядочного» преступника Анатолий Кони — один из самых известных юристов Российской империи, прокурор, сенатор, почётный академик.

Широкой публике он известен прежде всего делом Веры Засулич — революционерки, стрелявшей в петербургского градоначальника и оправданной присяжными в 1878 году вопреки всем ожиданиям властей.

Но среди его дел было и другое — куда менее известное, однако показательное. Весной 1874 года он разоблачил петербургский игорный дом, хозяином которого был гвардейский офицер. Штабс-ротмистр Владимир Колемин устроил в своей квартире на Михайловской площади рулетку. Гости съезжались после театра — титулованные особы, дипломаты, светские молодые люди. Их встречали дорогими винами и изысканным ужином. За бухгалтерскими книгами, которые Колемин вёл с педантичной точностью, скрывалось кое-что интересное: за 7 месяцев он заработал на рулетке 49 554 рубля 25 копеек — примерно столько же, сколько получал университетский профессор за 25 лет службы. Кони узнал о притоне из газеты и поручил начальнику сыскной полиции Путилину провести дознание. Местной полиции не доверял — некоторые могли быть материально заинтересованы в существовании игорного дома. Поэтому воспользовался законом, позволявшим прокуратуре привлекать жандармерию к расследованию общих преступлений. В ночь на 15 марта 1874 года они вошли через чёрный ход, пока жандармы блокировали парадный. Колемин как раз произносил: «Messieurs, faites votre jeu!» — «Господа, делайте ваши ставки!» Среди гостей оказались люди весьма высокого положения. Один из них клялся, что ошибся квартирой, и отказывался забирать свою кучу золотых монет со стола. Возникла юридическая проблема: Колемин числился на военной службе и подлежал военному суду. Кони написал личное письмо военному министру Милютину. Тот доложил императору. Александр II повелел считать Колемина уволенным с момента обнаружения у него игорного дома — и тот мгновенно стал гражданским лицом. На суде 30 апреля 1874 года защита настаивала: рулетка не запрещена законом прямо, а игроки — люди состоятельные, для которых проигрыш незначителен. Кони ответил фразой, ставшей хрестоматийной: «Закон не знает сословных преступлений, не знает различий по кругу лиц, в среде коих совершается его нарушение. Он ко всем равно строг и равно милостив». Суд признал Колемина виновным. Арестованные деньги были частично возвращены проигравшимся, остаток пошёл в колонию для малолетних преступников. Эта речь вошла в сборник «Судебные речи 1868–1888», изданный в 1897 году, — книгу, по которой несколько поколений русских юристов учились говорить в суде. Дело Колемина осталось в истории как пример того, что «порядочность» — не юридическая категория. Гвардейский офицер из высшего света, принимавший у себя дипломатов и титулованных особ, оказался обычным содержателем притона. Закон это различие не делал.

Как великий князь Константин Константинович вдохнул новую жизнь в Академию Императорская Санкт-Петербургская академия наук — главный научный центр России, основанный Петром I в 1725 году.

К концу XIX века она объединяла лучших учёных страны, но переживала трудные времена: бюджет не менялся с 1836 года, учёные получали меньше университетских профессоров, экспедиции финансировались по остаточному принципу.

3 мая 1889 года Александр III назначил новым президентом Академии великого князя Константина Константиновича Романова — внука Николая I, морского офицера, участника Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, командира Преображенского полка. Он стал 12 по счёту президентом с момента основания Академии. За 26 лет на этом посту он методично добивался увеличения финансирования — расчётами, обоснованиями, ссылками на европейский опыт. Поддержал снаряжение Русской полярной экспедиции барона Толля к Новосибирским островам. По его инициативе при Отделении русского языка и словесности был учреждён Разряд изящной словесности — по нему почётными академиками стали Чехов, Короленко, Бунин. В 1907 году был основан Пушкинский дом, одним из создателей которого стал сам Константин Константинович. Он был ещё и поэтом. Под инициалами «К. Р.» — членам императорской фамилии не полагалось выступать как профессиональным литераторам — он публиковал стихи, переводил Шекспира и Гёте, переписывался с Фетом и Майковым. В 1887 году он был удостоен звания почётного члена Академии наук за литературные заслуги — за 2 года до назначения президентом. Именно ему историк искусства Никодим Кондаков посвятил свою «Македонию. Археологическое путешествие», вышедшую в 1909 году. Кондаков объездил Македонию, изучил средневековые монастыри и церкви, описал памятники христианского искусства — и посвятил этот труд президенту Академии, при котором археологические экспедиции из редкого исключения превратились в норму научной жизни. 2 июня 1915 года Константин Константинович умер в Павловске. Незадолго до этого на фронте погиб его сын Олег. Академия лишилась президента, который 26 лет соединял в одном человеке военного, учёного и поэта.

Как династия Дерюжинских вместила в себя целую эпоху русской интеллигенции

В одном смоленском дворянском роду уместились хирург, оперировавший сам себя, мировой судья с голосом тенора из «Ла Скала», сенатор, помогавший Репину писать главную картину Государственного совета, меценат, чьим именем был назван зал Музея изящных искусств, и профессор права, умерший от тифа в турецком лагере для беженцев.

Все они — братья Дерюжинские. Сыновья прокурора Фёдора Тимофеевича и его жены Екатерины Николаевны, урождённой Муромцевой — двоюродной сестры Сергея Муромцева, председателя первой Государственной думы. В гостиных этой семьи дышали не только сводами законов, но и свободомыслием. Владимир Фёдорович, пятый из братьев, родился в 1861 году, окончил юридический факультет Московского университета, стажировался в Париже и Гейдельберге. Стал профессором полицейского (административного) права, редактором «Журнала министерства юстиции». В 1895 году защитил магистерскую диссертацию о британском Habeas Corpus — законе, запрещающем держать человека под стражей без суда. В 1906 году, в разгар первой русской революции, вышел его сборник статей «Из истории политической свободы в Англии и Франции» — исследование западных правовых гарантий, которых в России не было. Человек, всю жизнь изучавший свободу личности, умер в декабре 1920 года в лагере для русских беженцев в Турции — от тифа и истощения. Его сын Глеб к тому времени уже стал известным скульптором в Нью-Йорке и пытался вытащить отца из России. Не успел. Старший брат Николай дослужился до сенатора и тайного советника. Когда Репин получил заказ на «Торжественное заседание Государственного совета», именно Николай Дерюжинский стал главным организатором работы — сводил в одном зале десятки сановников, следил за мундирами и светом. Брат Константин был мировым судьёй в Москве и параллельно брал уроки у великого вокального педагога Франческо Ламперти. В конце 1890-х он с женой гастролировал по театрам Италии, пел партию Фауста. Утром — молоток и споры о межевании, вечером — бархатная сцена. Брат Александр основал банк, вошёл в попечительный совет Музея изящных искусств и финансировал его создание. До 1917 года один из залов носил его имя. Брат Сергей стал хирургом, главным врачом Голицынской больницы. Обнаружив у себя рак желудка, он 17 лет вёл подробный дневник болезни и в 1913 году, уже тяжело больной, вышел к трибуне на съезде российских терапевтов и прочитал доклад о том, как сам лечился и оперировался.

История любви и реформ Дмитрия Милютина В 1906 году Анатолий Кони — юрист, сенатор, почётный академик — издал сборник «Очерки и воспоминания» и посвятил его человеку, которому к тому времени было 90 лет. Тому, кто в девяносто пять ходил без трости и предсказывал важность автомобилей в будущих войнах. Тому, кто умер, пережив жену ровно на два дня. Дмитрий Милютин родился в 1816 году в Москве. Учился так, что имя занесли на мраморную доску Императорской военной академии. Потом уехал на Кавказ, где шла война с Шамилем, на передовую. Был ранен пулей навылет в плечо. Остался в строю. В перерывах между боями писал — его пятитомная «История войны 1799 года между Россией и Францией» получила Демидовскую премию. Со своей будущей женой, Натальей Михайловной Понсе, дочерью французского генерала, он познакомился в Италии. По его собственным словам, она с первой встречи произвела на него «небывалое ещё в его жизни впечатление». Два года переписки и редких встреч — потом предложение и свадьба. Их первым совместным домом стала скромная хижина в Ставрополе рядом с острогом: Милютин получил назначение на Кавказ. Он потом напишет, что они были счастливы. В 1861 году Александр II назначил его военным министром. Армия только что проиграла Крымскую войну. За 20 лет Милютин её пересобрал:

— Отменил рекрутчину: вместо 25 лет службы теперь 6, что создало большой обученный резерв. — Запретил телесные наказания — шпицрутены, розги, клеймение. — Ввёл обязательное обучение солдат грамоте: доля грамотных в армии выросла вдвое. — Создал систему военных округов, существующую до сих пор.

Консерваторы в Государственном совете сопротивлялись яростно. Милютин стоял на своём. В Русско-турецкую войну 1877–1878 годов именно эта новая армия победила. После убийства Александра II в 1881 году Милютин подал в отставку на следующий день после манифеста «О незыблемости самодержавия» — новый курс он не принял. Уехал с женой в крымское имение в Симеизе. Разбили виноградники, делали вино, продавали «по знакомству» петербургским приятелям. К нему приезжали Кони и историк Чичерин. Они гуляли по крымским тропам и говорили о судьбах страны. В дневнике, который Милютин вёл до последних дней, он писал, что власть, оттягивая реформы, приближает революцию. Так и случилось — через 5 лет после его смерти. В январе 1912 года умерла Наталья Михайловна. Они прожили вместе почти 70 лет. Дмитрий Алексеевич пережил её на 2 дня. Кони написал о них, что они «догорели и потухли, как две венчальные свечи, одновременно и трогательно». Милютин завещал имение Красному Кресту для санатория военных, библиотеку — Военной академии.

Как «Цемент» изменил советскую литературу Фёдор Гладков родился в 1883 году в крестьянской старообрядческой семье в Пензенской области. Работал в типографии, в аптеке, стал учителем, участвовал в революционном движении, был в ссылке. Революцию 1917 года встретил в Новороссийске — там же работал редактором газеты «Красное Черноморье» и наблюдал, как в разрушенном городе пытаются восстановить промышленность. Этот опыт лёг в основу романа, который он писал несколько лет. В 1925 году журнал «Красная новь» опубликовал «Цемент». Роман о том, как демобилизованный красноармеец Глеб Чумалов возвращается домой и берётся восстанавливать заброшенный цементный завод.

Казалось бы — производственная тема, агитка. Но Гладков написал нечто другое: историю о том, как революция ломает не только заводы и города, но и семьи. Жена Глеба Даша за годы его отсутствия превратилась из домашней женщины в партийную активистку — она отдала дочь в детский дом, считая, что так правильнее для дела. Между мужем и женой выросла стена, которую не так просто разрушить.

Горький написал Гладкову 23 августа 1925 года: «На мой взгляд, это очень значительная, очень хорошая книга. В ней впервые за время революции крепко взята и ярко освещена наиболее значительная тема современности — труд. До Вас этой темы никто ещё не коснулся с такой силой». Луначарский назвал роман в числе лучших произведений первого десятилетия революции. Язык первого отдельного издания «Цемента» 1926 года был вычурным, экспериментальным — критики называли его «искусственным» и «выдуманным». Гладков потом всю жизнь переписывал и упрощал текст. Но именно этот вариант сохранил живую фактуру эпохи — до того, как советская литература нашла свой причёсанный канон. Роман перевели на 52 языка и издали по всему миру. По одной из версий, образ главного героя Глеба Чумалова Гладков писал с Льва Троцкого. После публикации романа его восстановили в РКП(б) — ранее исключили за меньшевизм.

Трагедия Герберта Спенсера Герберт Спенсер родился в 1820 году в Дерби в семье суровых пуританских педагогов. Никаких университетов: вместо Оксфорда он работал инженером на строительстве железной дороги Лондон — Бирмингем, чертил карты, составлял планы, изобрёл инструмент для измерения скорости локомотивов. Потом стал журналистом. Формального образования у него не было никогда — и именно это дало ему свободу думать обо всём сразу. В 1852 году он опубликовал статью о теории эволюции — за 7 лет до того, как Дарвин выпустил «Происхождение видов». Когда книга Дарвина вышла, Спенсер был уже известным мыслителем. Именно он придумал формулировку, которую весь мир сегодня приписывает Дарвину: в природе выживают те, кто лучше других приспособился к условиям жизни — сильнее, быстрее, умнее. Остальные вымирают. Дарвин позаимствовал эту формулировку в пятом издании своей книги и поблагодарил Спенсера в предисловии. Следующие 20 лет Спенсер писал свою «Систему синтетической философии» — 9 томов, объясняющих через эволюцию всё: биологию, психологию, социологию, этику. К 1870-м он стал одним из самых читаемых мыслителей в мире.

Эндрю Карнеги, богатейший промышленник Америки, называл его главным учителем. Толстой читал его запоем. Джек Лондон сделал его кумиром своего Мартина Идена.

А потом случилось то, что случается с большими идеями. Американские промышленники взяли его мысль про то, что выживают сильнейшие, и применили к обществу: бедные бедны, потому что слабы, помогать им — значит идти против природы. Позже те же идеи вошли в фундамент евгеники — теории об улучшении человеческой расы путём отбора. Сам Спенсер был убеждённым пацифистом, противником колониализма и войн. Он имел в виду другое. Но это никого не интересовало. В последние годы жизни его перестали читать. Наука раздробилась на узкие специальности, и грандиозные системы больше не были нужны. Личная жизнь тоже не сложилась — он так и не женился, прожил в одиночестве. Одержимый желанием контролировать то, что о нём останется, он требовал от знакомых вернуть его письма — и сжигал их. «Все меня забыли, я отдал этому всю свою жизнь», — говорил он в 1890-х. Умер в 1903 году. Похоронили его на лондонском кладбище Хайгейт. Рядом с его скромной каменной плитой стоит монументальный бронзовый бюст — к нему приходят туристы и активисты со всего мира. Там лежит Карл Маркс, которого Спенсер считал главной угрозой для человечества.

Апостол милосердия в старомодном фраке: история одного посвящения В 1896 году Анатолий Кони — один из главных юристов Российской империи, обер-прокурор Сената, будущий почётный академик — издал сборник речей и статей и посвятил его памяти немецкого врача, умершего 43 года назад. Врача, которого при жизни называли «утрированным филантропом», а после смерти — «святым доктором». Фридрих Йозеф Гааз приехал в Россию в 1806 году — успешный венский офтальмолог, лечивший знатного русского пациента. Остался навсегда. Стал Фёдором Петровичем, обзавёлся практикой, домом на Кузнецком мосту, каретой с четвёркой белых лошадей. В 1809–1810 годах объездил Кавказ, исследовал минеральные источники и написал труд, благодаря которому начали развиваться курорты в Пятигорске, Ессентуках и Железноводске — один из источников в Ессентуках до сих пор называется «Гаазовским». Потом была война 1812 года, которую он прошёл полковым врачом до Парижа. Семья умоляла остаться в Германии. «Моя родина — Россия», — сказал он и уехал. Всё изменилось в 1828 году, когда его назначили главным врачом московских тюрем. То, что он увидел, определило остаток его жизни. Арестантов этапировали в Сибирь, прикованных по 12 человек к железному пруту. Если кто-то падал от изнеможения, остальные тащили его на себе. Гааз начал войну с этим прутом — и выиграл. Он лично надевал новые облегчённые кандалы и ходил в них десятки километров, чтобы доказать их пригодность. Добился замены прута на цепь, потом обшил кандалы кожей, чтобы не стирали запястья. Эти оковы стали называть «гаазовскими». Он добился освобождения от кандалов стариков и больных, отмены бритья половины головы у женщин, организовал школу для детей арестантов и мастерские при тюрьме. Параллельно он открыл в Москве больницу скорой помощи для бедных — с открытыми дверями для всех: замёрзших, избитых, беспризорных. Своих пациентов спрашивал, как они спали, видели ли хорошие сны. Когда в 1848 году в Москве вспыхнула холера и город охватила паника, Гааз, чтобы рассеять слухи о заразности болезни, сел в ванну, из которой только что вынесли умершего. Градоначальник, недолюбливавший Гааза, был вынужден просить его выезжать на площади и говорить с народом — только ему люди верили. К концу жизни он раздал всё состояние. Исчезли карета, лошади, дом и имение. Он жил в двух комнатках при больнице, спал на железной кровати, носил старый фрак и башмаки с пряжками. Грабители, пытавшиеся снять с него шубу ночью, узнав, что перед ними доктор Гааз, отпускали его и провожали до адреса. Умер в 1853 году. На похороны пришли 20 000 человек. После него осталось несколько рублей, истоптанные тапочки и подзорная труба. Кони посвятил ему свою книгу и написал о нём биографический очерк «За последние годы» 1896 года с посвящением Гаазу на титульном листе и личным автографом автора — один из тех редких экземпляров, где на титульном листе — посвящение Гаазу, а на форзаце — подпись самого Кони.

От шотландских машин до выстрела Каплан: история завода, ставшего символом эпохи В Москве, в районе Замоскворечье, есть завод, который существует уже почти 200 лет. Его история — это срез всей российской истории за последние полтора века: от британских предпринимателей до революционных кружков, от покушения на Ленина до производства «Катюш». Начиналось всё в 1847 году, когда шотландские предприниматели Ригли и Гоппер открыли здесь машиностроительный завод. Российские фабрики в то время полностью зависели от импортного оборудования — завод должен был это изменить. Дело пошло хорошо, и к концу века завод под управлением семьи Гопперов превратился в серьёзный промышленный комплекс на на 500 рабочих. Именно здесь, в цехах этого завода, в 1887 году возник первый в Москве подпольный марксистский кружок — небольшая группа рабочих, которые собирались читать запрещённую литературу и обсуждать, как изменить своё положение. Со временем кружок установил связи с петербургским «Союзом борьбы за освобождение рабочего класса», который возглавлял Ленин. Завод постепенно стал центром революционного движения всей Москвы. В 1916 году завод купил Лев Михельсон — богатый адвокат и угольный магнат, сколотивший состояние на сибирских шахтах. Он переориентировал производство на снаряды для Первой мировой войны. После революции эмигрировал и умер в Мюнхене в 1923 году, не подозревая, что его фамилия навсегда войдёт в советские учебники истории. 30 августа 1918 года Ленин приехал на завод Михельсона выступить перед рабочими. Он прибыл без охраны, хотя утром того же дня в Петрограде был убит глава местной ЧК. После митинга, когда Ленин шёл к машине, к нему подошла женщина и начала жаловаться на конфискацию хлеба на вокзалах. Это была Фанни Каплан, член партии эсеров — политических противников большевиков. Она выстрелила трижды. Ленин получил тяжёлое ранение.

Каплан расстреляли через четыре дня без суда. В тот же день власти объявили о начале массового «красного террора» — репрессий против всех противников советской власти.

В годы Великой Отечественной войны завод производил реактивные снаряды для «Катюш», ставших одним из символов той войны. После 1945 года перешёл на мирную продукцию: электродвигатели и стиральные машины, которые стояли в квартирах по всему СССР. Всю эту историю — от шотландских владельцев до советских орденов — можно прочитать в «Истории электромеханического завода имени Владимира Ильича», вышедшей в 1970 году. 525 страниц с иллюстрациями и портретами — летопись места, где полтора века российской истории оставили свой след.

Как племянник Свердлова правил советским Парнасом и исчез в 1937-м Леопольд Авербах родился в 1903 году в Саратове. Мать — родная сестра Якова Свердлова, председателя ВЦИК, формального главы советской России в первые годы после революции. Сестра Ида — жена наркома внутренних дел Генриха Ягоды. Жена — дочь личного секретаря Ленина Бонч-Бруевича. Такая семья открывала любые двери. Из пятого класса гимназии он ушёл на комсомольскую работу, в 16 лет был избран членом ЦК комсомола. В 19 по рекомендации Троцкого возглавил журнал «Молодая гвардия».

В советской политике 1920-х выбор правильного покровителя решал всё. Авербах начинал под крылом Троцкого — но когда тот начал проигрывать внутрипартийную борьбу, вовремя переключился на Бухарина, затем встал за Сталиным. Каждый раз оказывался на стороне победителя.

К концу 1920-х он возглавлял Российскую ассоциацию пролетарских писателей (РАПП) и превратил журнал «На литературном посту» в главный инструмент литературной политики страны. Писателей он делил на «пролетарских» и «попутчиков». Последних методично уничтожал в печати: Булгакова, Замятина, Мандельштама, Платонова травили, снимали с должностей, запрещали тиражи. «Булгаковщину» Авербах объявил направлением, которое нужно «добить». «Роковые яйца» изъяли из обращения. «Собачье сердце» пролежало в столе 60 лет. Булгаков собирал газетные вырезки о своих преследованиях и подчёркивал фамилию врага карандашом. Позже он вписал его черты в образ критика Латунского в «Мастере и Маргарите». В 1934 году Авербах стал соредактором книги «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина» — коллективного тома, прославлявшего принудительный труд заключённых как способ их перевоспитания. Он был архитектором системы и не знал, что строит и себе тюрьму. В апреле 1932 года Сталин ликвидировал РАПП — инструмент выполнил свою задачу. Авербаха не включили в руководство нового Союза писателей и отправили парторгом на Урал. Он пытался бороться, писал письма, собирал сторонников. Тщетно. 4 апреля 1937 года его арестовали как близкого родственника Ягоды, которого к тому времени уже арестовали по делу о государственной измене. 14 августа имя Авербаха стояло первым в расстрельном списке Сталина из 25 человек. Расстрелян в тот же день. Отец расстрелян в октябре, сестра Ида — в 1938-м. Семейные связи, поднявшие его наверх, стали его приговором. Булгаков, которого он травил, пережил его на 3 года.