λόγος φάλλοςα

Для Жижека, Гегель – это возможно самый оклеветанный и непонятый философ из всех ныне известных. На него часто вешались ярлыки панлогиста, телеологического оптимиста, наивного мыслителя, и так далее. Даже знаменитая гегелевская триада (тезис-антитезис-синтез, в которой синтез – Aufhebung – снимает противоречия в гармонии), по Жижеку – лишь карикатура на него самого. Жижек стремится вернуть гегелевский жест так же, как когда то Лакан пытался вернуть фрейдистский – против Харманна и американской школы психоанализа. Жижек утверждает, что карикатурный образ Гегеля как абсурдного абсолютного идеалиста, который притязал на абсолютное всеведение, читал мысли Бога и пытался дедуцировать эмпирическую реальность из самодвижения чистого понятия – функционирует как фрейдовское экранное воспоминание (Deck-Erinnerung).

Альфред Тарский vs Жак Лакан & Людвиг Витгенштейн. Метаязык невозможен, или почему метаязык стирает субъекта. Господин должен появиться, установление окончательной истины через оправдывание правды объектного языка на символическом уровне никому кроме господина не доступно. И в этом плане метаязык претендует на окончательное господское означающее, что невозможно из-за текучести символического и дискурсивного как такового, метаязык по сути заменяет вопрос об истине вопросом о ней как о свойстве, что лишено субъективного желания. метаязык, который переформулирует утверждение и задает вопрос, является ли истина атрибутом или её свойством, стирает эллипсис желания субъекта, то есть стирает то, что, по сути, является свойством субъекта. «Я», которое устанавливает судебный метаязык и представляет себя в нем как лишенное всякого желания. Оно тождественно самому себе, или, как говорит Лакан, «я, которое…», и именно это самотождественное «я» является «я негодяя». Такая «я-кратия», которая считает, что может придавать тому или иному свойство истинности соотносимое с «я» — является злодейским, отождествляющим, что для современной философии звучит как корреляционизм и вообще «фу». По крайней мере так считает Бадью. С Витгенштейном обстоит вот так:

"Это устанавливает значительную взаимосвязь и близость между Витгенштейном и Лаканом. Например, мы можем найти это в предложениях 4.12 и последующих в «Логико-философском трактате»: «Предложение может представить нам реальность во всей её полноте, но оно не может представить нам то, что оно должно иметь общего с реальностью, чтобы быть способным представить её нам ». Следовательно, предложение может быть полностью истинным, но оно никоим образом не может представить нам истину этой истины, то, что оно имеет общего с реальностью, чтобы быть истинным предложением по отношению к реальности; предложение не может представить это, что прямо указывает на отсутствие метаязыка. Мы это признаем. Лакан совершенно прав, диагностируя исключение метаязыка как центральный элемент и вынося из этого ряд следствий".

«L’antiphilosophie de Wittgenstein» Ален Бадью

Статья разбирает, насколько оправдан антипраксис Ника Ланда и u/acc в сравнении со схожими течениями. Опираясь на Делеза-Гваттари и Негарестани, я показываю, почему слепое ускорение не равно освобождению, а отказ от проектирования будущего маскирует безответственность под темный стиль. https://cataclysm.online/post/uslovnye-arhitektury-bezuslovnogo-akseleratsionizma

Контингентно ли насилие? Мы привыкли думать о нем как о нарушении нормы, симптоме человеческой жестокости или сбое в матрице закона. Но что, если насилие - это и есть молекулярный фундамент устойчивости? https://cataclysm.online/post/gnev-nechelovecheskiy

Собирали ли вы карточки с героями комиксов в детстве? А что, если бы на них были любимые философы? Разработали коллекционный набор философских карточек. С ностальгией по коллекциям с «Человеком-пауком», «Черепашками ниндзя» и «Скуби».

Жиль Делёз. "Задача литературы — стать ребёнком посредством письма, достичь детства мира, восстановить детство мира." "Я действительно считаю, что писательская деятельность никак не связана с личным делом. Но это не значит, что писатель не вкладывает в неё всё свою душу. Литература и письмо тесно связаны с жизнью. Но жизнь — это нечто большее, чем личное. В литературе всё связано с жизнью человека, а личная жизнь писателя, к сожалению, сама по себе. Независима ни от чего, всё остальное мешает видеть... Заставляет вернуться к прошлому, к своим маленьким частным делам. Моё детство никогда не было таким. И оно меня не ужасает. Но, строго говоря, для меня имеет значение то, как человек меняется — его переход от животного к человеческому и его становление в детстве. Я считаю, что письмо всегда означает становление, но только при условии, что человек пишет не просто для того, чтобы писать. Я считаю, что человек пишет потому, что нечто в жизни влияет на него, что бы это ни было... Есть вещи, которые... человек пишет, чтобы жить, вот и всё, и таким образом он становится кем-то. Письмо — это становление, становление всего, что нужно, но только не самому писателю, и он делает всё, что хочется, кроме создания архива. Как бы я не уважал архивные записи — то, что мы делаем, уже прекрасно. Мы создаём архив, но не... Это интересно в связи с чем-либо ещё... Если есть основания для создания архива, то только потому, что он имеет отношение к ещё чему-то, и с помощью архива человек, возможно, поймёт немного больше. Но сама такая идея, как, например, идея поговорить о моём детстве, кажется мне... Она не только бесполезна, но и идёт вразрез с идеей литературы. Если позволишь, я читал об этом тысячу раз, об этом говорили все, все великие писатели. Мне попалась книга, где написано, ну, не знаю, у каждого есть упущения. Так писал великий русский поэт Мандельштам, которого я читал вчера, как уже говорил... <....> «…не нужна память, ему достаточно рассказать о книгах, которые он прочёл, — и биография готова.» — как в случае со мной и Альбваком. «Там, где у счастливых поколений говорит эпос гекзаметрами и хроникой, там у меня, стоит знак зияния, и между мной и веком провал, ров, наполненный шумящим временем, [отведённое для семьи и домашнего архива]. Что хотела сказать семья? Я не знаю. Она была косноязычна от рождения, — а между тем у ней было что сказать. Надо мной и над многими современниками тяготеет косноязычие рождения. Мы учились не говорить, а лепетать — и лишь прислушиваясь к нарастающему шуму века и выбеленные пеной его гребня, мы обрели язык». Теперь я не знаю, что это для меня значит на самом деле... Да, что значит, что письмо свидетельствует о жизни, написано для жизни, так же, как и для умирающих животных, о которых мы говорили ранее. Это — заикание в языке. Создание литературы, основанной на детстве, это ведь так типично — писать, основываясь на своей незначительной личной жизни, и это совершенно отвратительно — эта базарная литература, это чтиво, эти бестселлеры, это — настоящее дерьмо. Подгонять язык к заиканию — нелегко, и недостаточно заикаться, бе бе бе, вот так... Если ты не достиг этой точки, тогда ладно... Возможно в литературе, так же, как при подведении языка к пределу, происходит превращение в животное самого языка и писателя, бывает ещё превращение в ребёнка, но не возвращение в детство. Да, он становится ребёнком, но это уже не его или чьё-либо детство, это — детство мира, мировое детство. Так что авторы, которые заинтересованы в своём детстве, могут идти к чёрту и продолжить худо-бедно создавать литературу, которую они заслуживают. Если и был кто-то, кому не было интересно его детство, это был Пруст, например... Хорошо, значит, задача писателя не копаться в семейных архивах и не заинтересовывать кого-то своим детством, это никому неинтересно... Никто не достоин чего-либо, если он заинтересован в своём детстве. Наша цель — стать ребёнком посредством письма, достичь детства мира, восстановить детство мира. Вот это — задача литературы." Жиль Делёз, Клэр Парне «Алфавит Жиля Делёза»

Для Мира объект застыл абсолютно во всех своих вариациях и обязательно раскрытых потенциалах, но не для Мейясу. Мейясу решил добавить коррелят из-за своей человечности. Очередной корреляц(з)ионист, ещё и атомарного в плане времени толка.

Заранее извиняюсь.