до полудня❕

балую своих мьюшек коллажами с ассоциациями!!🤩 вот они, слева направо увы вошли не все, может потом ещё сделаю

@overlaynu волшебник, спасибо ✨✨

чарлу @CHHARLLU3 нежность и древность, сочащаяся сквозь книги, бумагу и кисти. цветы, природа и мысли. это что-то хрупкое, неуловимое и истинно чувственное, говорящее обо всём своей улыбчивой тишиной. ты ощущаешься травяным чаем, запахом ладана, церковными свечами и уютным, домашним «всё хорошо»

спасибо! 💟 контента нема, я в отпуске (интернета тоже, вернусь когда-нибудь в июле)

⠀ почитать кулем со странным ии сжатием...⛩️ ⠀

Ещё одна моя влажная фантазия - достозаи в древней Византии. В целом любою теорию с реинкарнацией Осаму и бессмертным Фёдором, который из раза в раз его ищет; Говоря о Византии - тогда Фёдор прибыл в числе свиты князя Владимира, дабы узнавать про христианство больше и крестить Русь, но встретил Осаму на улицах города и вместе с новой верой увёз домой и возлюбленного (или остался с ним в Византии) Достозаи на увитых лозами винограда и плюща балконах, играющие в шахматы, укутанные в белоснежные тоги и разнеженные после отдыха и купания в термах; достоазаи в мозаичных залах роскошных светлых храмов; Фёдор, привыкающий к теплу южного климата после жестоких морозов родного княжества, к дням, жарким, как ласки Дазая; Достозаи на Руси, Осаму, что вечно мёрзнет и кутается в сотни слоёв шуб и мехов; Осаму, помогающий при постройке первых церквей и ведущий вместе с Фёдором первые службы

Достозаи и свидание в чайном домике японской глубинки. Сквозь приоткрытую рисовую бумагу сёдзи сочится рассеянный, акварельный свет. Нежно проходит по циновкам татами, обводит линии керамики и касается строгих изломов икебаны, путается в кудрях Осаму, и те теперь отливают золотом. Он сидит на солнечной стороне, коньячные глаза пестрят янтарными крапинками, скользят по мужчине напротив. Фёдор по ту сторону тябудая располагается спиной к окну, и утреннее солнце обводит его фигуру тонким световым ореолом. Контражур лишает лицо теней, превращая в тёмный и строгий профиль на фоне сияющего проёма. Напоминает Дадзаю сошедшего с иконы ангела. Действительно: тело как хризолит, лицо как молния, глаза только блёклые, уже без той красной радужки, которая помнится в момент их знакомства. Его паучьи пальцы взбивают бамбуковым тясэном зелёную пудру так опытно и в то же время напряжённо. Осаму им любуется. Подпирает нагретую солнцем щёку, лыбится так влюблённо, что у глаз собираются лучики-морщинки.

🌟🌟

чаепитие с кокетками

🤩🤩🤩🤩

ай умнички, набрали. ждите вечером картиночку ☕️

🤩 эммм с днём рождения популярно-непопулярного мальчика, которого я почти не рисую

фелайский день фелаев день дстггли длстогоголи фелаифелви достогогольский

🌫️🌫️

🤍🤍🤍 🤍🤍🤍#фелаи #драббл 🤍🤍🤍 🤍🤍🤍 любовь, сплетающаяся тонкими ветвями ивы вокруг их ног, окутывающая их сердца цветением белых лилий; любовь, которая морознее всех русских льдов, снег которой гуще и глубже любого севера мира. любовь, хранимая глубоко в душе, под самыми рëбрами, среди костей и душевных ран, выженная на коже словами и вышита чувствами о боли в словах: «я тебя никогда никому не отдам». эта любовь, цветник из их нежности, страха и боли, условностями расшитая по их мрачным сердцам, остаëтся в груди главной заслугой, изощрëнной нежностью и хранимой ценностью. в их любви нет места сожалениям.

ч рылаю

Достогоголи, Крым и детство

Фёдор редко достаёт старые фотографии, но если достаёт — выпадает из мира на несколько часов, погружаясь в настольгию. Большой палец скользит по выцветшей фотобумаге, стирая слой пыли. Крым. 1982 год. Белобрысый мальчишка улыбается во все зубы, солнечный блик закрывает половину его лица, но Федор хорошо его помнит. ––– Солнце медленно сползает к горизонту, окрашивая воду золотыми бликами. Колёса велосипеда «Орлёнок» мчатся по раскалённому асфальту дамбы, ноги щекочет высокий ковыль, а ветер так бьёт по лицу, что приходится щуриться. Старший товарищ был первым учителем и верным инструктором по езде на велосипеде для городского, как выражалась его бабка, «Федоси-бедоси». — Не тормози! — кричит Яновский через плечо и тут же нарушает собственный совет, резко выкручивая руль. Достоевский еле успевает выставить ногу, чтобы не наехать на дурацкого мальчишку. — С ума сошёл! — Сойдёшь тут, сам погляди! Он смеётся так звонко, что чайки с бетонных плит, крича, срываются в небо. Смех у Коли всегда заливистый и громкий, такой, что в ушах звенит ещё добрых пару минут. Фёдор трёт глаза, опуская их вниз, на большой скол бетона. На дамбе дорога никогда не была ровной, ведь в паре метров от неё железная дорога, но на памяти у них такой большой трещины раньше не было. Коля подхватывает велик, сдувая непослушную прядь с лица, и тянет друга за собой. — Значит, приехали. Теперь пешком! Заявляет он и помогает Фёдору с его драндулетом перебраться через рельсы. Оставляют педальных коней там же, и, скинув шлёпки, Яновский снова скачет впереди, поднимаясь в горку. Фёдора приходится тащить за локоть — дыхалка то у него совсем хилая. Вскарабкавшись на пригорок, Коля ставит ладонь козырьком, щурясь на закат. Снизу речка, выше — грушевый сад, облазанный им с Фёдором вдоль и поперёк. Вернее, облазанный Колей — он по деревьям скачет, как настоящий древопитек, ловко скидывая груши, а Федя с плетёной корзинкой их ловит снизу. Пройти немножко в сторону — и откроется большой луг со стогами сена. Там он тоже не раз бывал, пас сельский скот. Достоевскому такие забавы чужды, но он и не шибко горюет. Со слов товарища — отвратительная страда, и потерял он не много. До туда и решают. Сено колется сквозь рубашку, воздух пахнет пылью, соломой и рекой. Над ними медленно зажигаются первые звёзды. Фёдору лежать на стоге неудобно, но всё лучше, чем на земле, кишащей кусучими насекомыми. — Видишь ту яркую? — Фёдор приподнимается на локте и кивает в небо. — Это, кажется, Вега. — А вон та, рядом? — Коля вытягивает палец, будто звезды можно достать рукой. — Денеб наверное, тогда с боку Альтаир. Это созвездие Лиры, Коль, смотри какое яркое.. ––– Коля за все их пять лет дружбы никогда не строил планов. «Ложись спать, Федь, утро вечера мудренее, завтра разберёмся». «Що буде, то буде, а мы сейчас погуляем». «Поживём — увидим, не парься». И о будущем совсем не волновался, хотя в четырнадцать пора бы. — Коль, ты вот кем хочешь стать, когда вырастешь? Коля многозначительно улыбается, поднимая голубые глаза к небу. О чём-то, кажется, мечтает, но так и не отвечает. Коля Яновский человеком щедрым был всегда, сколько Фёдор его помнит, но в пятнадцать подарил свои кассеты ненавистному однокласснику, заносчивой девчонке с параллели — коллекцию фантиков, даже своего «Орленка», отдал что по правде говоря Достоевского задело. Фёдор хмурится, а Микола что-то говорит про какую-то карму, которую, мол, можно как-то очистить, чтобы везде и во всём везло. Ладно, думает Фёдор, он мальчик суеверный, и бабка его приметами дрючит: «Колька, слезь со стола! Будешь как я, всю жизнь один-одинёшенек!» Много лет спустя память сотрёт сотни деталей, но точно не его улыбку. Не веснушки на щеках, не расцарапанные коленки, не выцвевшую косу до лопаток, не опасную Колину привычку болтать ногой, сидя на краю крыши.

сегодня о нежном