Репродуктор

Петиция против выдвижения Натальи Москвитиной в Госдуму Помните, я писала о фонде "Женщины за жизнь" и его роли в российской антиабортной повестке: рейдах в женские консультации, давлении на врачей и пациенток, риторике сохранения беременности любой ценой и поддержке закона о "склонении к аборту"? Сейчас глава фонда Наталья Москвитина претендует на выдвижение в Госдуму от Единой России по Вологодской области. В ответ анонимные активистки из России запустили петицию против ее выдвижения, которую я активно поддерживаю — и вас призываю. Москвитина выступала за законодательный запрет абортов, сравнивая их с наркоманией и педофилией, публично заявляла, что женщины, забеременевшие в результате изнасилования, обязаны рожать, и что ребенок "не объест вас тарелкой супа" – мать четверых детей будто бы должна знать, что расходы на ребенка несколько превышают миску щей? Российские женщины устали от попыток распоряжаться нашими телами и решениями. От запретов, давления, нравоучений и бесконечных разговоров о том, как и сколько мы должны рожать. Если мы не хотим видеть во власти людей, которые вознамерились и дальше активно портить нам жизнь, об этом нужно говорить вслух. Я понимаю скепсис по поводу петиций, но в этом случае речь идет не о попытке одной подписью изменить всю государственную политику, а о конкретной кандидатуре, которая может стать для партии токсичной. У Единой России, скорее всего, нет глубокой личной привязанности к Москвитиной – она удобна до тех пор, пока выглядит как представительница правильной демографической повестки и не создает лишних проблем. Если критика станет достаточно громкой, Москвитина из удобной кандидатуры превратится в источник лишних проблем для партии, чьи рейтинги и без нее пробивают дно. Давайте сделаем это недовольство видимым. Подпишите и распространите петицию! (Мужчины, поверьте, вас это тоже касается) Подписать петицию: здесь Сайт кампании: https://stopmoskvitina.org

Меня вот еще какой диссонанс занимает: власть говорит о детях как о будущем страны, но счет за это будущее выставляет родителям. Российская власть говорит о рождаемости не как о частном семейном деле, а как о государственной задаче. Сбережение народа — наш высший приоритет, устойчивый рост рождаемости — основная цель на ближайшие годы, поддержка рождаемости и многодетности — главная национальная задача, вот это вот все. Ок, допустим. Но если это национальная задача, она должна финансироваться как национальная задача, а не как веселый фрирайд за женский счет. Родители, как правило, заинтересованы не просто в том, чтобы ребенок физически родился и как-нибудь дожил до совершеннолетия. Сто раз говорила, еще тысячу повторю: дети стоят дорого. Не в абстрактном моральном смысле, хотя это тоже, конечно, а буквально: потерянный доход, жилье, медицина, ясли, сад, кружки, шмотки, сменки, деньги на нужды класса (что бы это ни значило), лекарства, очки, брекеты, транспорт, еда, репетиторы и время, время, время. Для женщины, которую пытаются заставить родить, ребенок — это проект на десятилетия, государству же важен сам факт его появления на свет. Будут ли у него эти самые брекеты, кружок по программированию и логопед, понятное дело, интересно только его маме. Но если государство считает детей таким важным приоритетом, оно должно больше инвестировать в этот приоритет. Налоги собираются, бюджет распределяется, вопрос в том, на что именно. Если бы в России была нормальная работающая демократия, большинство людей, подозреваю, предпочло бы чтобы деньги из бюджета шли на сады, школы, кружки, педиатров и нормальную семейную инфраструктуру, а не на ракеты, силовиков, блокировки интернета и прочие радости жизни. Глядишь, и рождаемость бы подросла. С бюджетом, к слову, полный швах. На 2026 год федеральный бюджет был принят с плановым дефицитом около 3,8 трлн рублей; уже за январь–апрель дефицит, по предварительной оценке Минфина, составил 5,877 трлн рублей, то есть превысил годовой план более чем в полтора раза. Дальше, как водится, вопрос не в том, будут ли что-то резать, а в том, что именно. Расходы на оборонку и безопасность в системах вроде нашей неприкосновенны как священные коровы, а вот образование, здравоохранение и прочая социалка обычно первыми идут под нож. Государство не совсем исчезает после рождения ребенка, было бы нечестно так сказать. Но масштаб участия совершенно несопоставим с масштабом риторики — если речь идет о рождаемости, это национальная задача, но если речь идет о ежедневной цене этой задачи — это, в целом, частная проблема. Государство же не просило вас рожать? Ну, вообще-то просило, прямо на коленях просило, но с намерением приватизировать ответственность и национализировать результат. @repr0duktor

Интересно, как избирательно устроена психологическая помощь в российской репродуктивной политике. Женщин, которые не планируют детей или хотят сделать аборт, направляют к психологу за "поддержкой", о которой вообще никто не просил. При этом женщины, которые уже родили и сатанеют в декрете, поскольку столкнулись с послеродовой депрессией, тревожностью, акушерским насилием, травматичным опытом родов или ощущением полной невозможности справляться с повседневной нагрузкой по уходу за ребенком, остаются без системной помощи, поскольку после выполнения репродуктивной функции интерес к их психическому состоянию снижается где-то примерно до нуля. Настоящая психологическая помощь, по-хорошему, нужна не для того, чтобы отговаривать от аборта или корректировать репродуктивные планы, а для поддержки женщин в кризисе — при нежелательной беременности, при послеродовой депрессии, тревоге, травматичном опыте родов, насилии, выгорании, навязчивых мыслях и страхе причинить вред себе или ребенку. Причем поддержка эта должна быть по запросу и без давления. По данным ВОЗ, в среднем по миру около 10% беременных женщин и 13% женщин после родов сталкиваются с психическими расстройствами, прежде всего с депрессией. В странах с более ограниченными ресурсами оценки выше: около 15,6% во время беременности и 19,8% после родов. Российский обзор 2025 года оценивает распространенность послеродовой депрессии в России аж в 34,47% по всем включенным исследованиям и в 43,50% по публикациям 2020–2024 годов. Даже если учитывать различия в методологиях, речь явно идет не о маргинальной, а о массовой проблеме. Меж тем еще в 2017 году Минздрав распространил методическое письмо о психологическом консультировании женщин, планирующих искусственное прерывание беременности, направленном на пересмотр этого решения. Теперь еще женщин, которые в рамках диспансеризации сообщают, что не планируют детей, тоже рекомендуют направлять к психологу. То есть, психолог появляется ровно в тот момент, когда женщина порывается сделать нежелательный для демографической политики выбор, а во всех остальных случаях превращается в тыкву. Справедливости ради, спорадические программы помощи женщинам после родов в России все-таки существуют. Например, в Научном центре психического здоровья создана специализированная служба охраны материнского психического здоровья, которая обещает помощь при послеродовой депрессии, тревожных расстройствах, перинатальных потерях и других состояниях (доступна она, правда, только для счастливых обладательниц московской прописки). Есть и благотворительные инициативы, например служба поддержки уставших мам "Ты в порядке", где можно получить бесплатную онлайн-консультацию. Это важные проекты, но они не выглядят как единая встроенная система, через которую имеет возможность пройти каждая женщина после родов. В идеале новоиспеченную мать должны регулярно спрашивать не только о ребенке, швах и лактации, но и о ее сне, тревоге, навязчивых мыслях, страхах итд. Но на практике если женщина не хочет рожать, ее психическое состояние внезапно становится предметом живого интереса, но если она уже родила и ей плохо — это, конечно, ее проблемы. @repr0duktor

Российские чиновники начали заменять слово "аборт" на "негативный выбор". Министр здравоохранения Калужской области Анна Чернова заявила, что в 2025 году жительницы региона сделали около 700 "негативных выборов при беременности" — в областном Минздраве потом пояснили, что это просто синоним слова аборт, потому что такая формулировка звучит красивее и лучше отражает последствия для женщины. Тема для меня бесконечно актуальная, потому что по образованию я лингвист, хотя с таким материалом чувствую себя скорее ассенизатором. Во-первых, поздравляю всех с появлением новой лексической единицы чиновничьего новояза. Что там раньше было — хлопок, отрицательный рост, задымление? Вот, теперь есть еще и "негативный выбор". С языковой точки зрения любопытно вот что: в отличие от хлопков, это даже не эвфемизм. Эвфемизм обычно снижает заряженность, смягчает слово, которое говорящему кажется грубым или социально неудобным — "ушел из жизни" вместо "умер", например. В данном случае все иначе: нейтральный медицинский термин заменяют на морально заряженную конструкцию. "Аборт" просто называет процедуру, "негативный выбор" же содержит совершенно однозначную оценку — "хлопок" должен сделать взрыв нестрашным, а "негативный выбор" должен сделать медицинскую процедуру стыдной. Во-вторых, "красивее" — это, конечно, совершенно выдающееся объяснение. Красивее для кого? Для женщины, которой нужна медицинская помощь? Для врача, который должен нормально и нейтрально объяснить пациентке ее опции? Или для чиновника, которому приятнее отчитываться не о 700 абортах, а о 700 негативных выборах? Очень часто слова не просто передают информацию, но и задают рамку интерпретации. Например, Бэт Мэлори, моя научная руководительница, в своих статьях и книгах о языке вокруг беременности, потери беременности и абортов показывает, как медицинские и общественные формулировки могут усиливать стигму, чувство вины и представления о "правильном" материнстве. Язык в репродуктивной сфере особенно важен, потому что он не просто описывает состояние тела и здоровья, но и распределяет ответственность: кто "хорошая мать", кто "плохая", что общество осуждает, что предпочитает не замечать итд. Но мы-то тут с ней анализируем язык документов местного загнивающего англосаксонского минздрава, чтобы советовать ему, как сделать формулировки более бережными и менее стигматизирующими по отношению к пациенткам, а на родине… ну, на родине негативный выбор. Слово "выбор" оставили, но уже заранее оценили — вы пока выбирайте, конечно, но один вариант мы назовем негативным, отправим вас к психологу, потом к священнику, окружим штрафами за склонение к аборту, запугаем частные клиники, усложним доступ к процедуре и будем радостно отчитываться о снижении числа абортов — простите, негативных выборов. Как в фильме "Подкидыш", где Раневская говорит: "Скажи, девочка, ты хочешь, чтобы тебе оторвали голову, или ехать на дачу?" Все это напрямую касается репродуктивных прав. Нейтральный (а по возможности еще и умеренно эмпатичный) язык в медицине нужен не для красоты, а для нормального информированного согласия. Пациентка должна приходить к врачу не оправдываться за "негативный выбор", а получать честную информацию о своих возможностях, рисках и последствиях. Если один из вариантов заранее маркируется как морально неправильный и медицинский язык заменяется языком морализаторства, надеяться на нейтральность довольно бессмысленно. @repr0duktor

Один из самых популярных аргументов против абортов звучит так: аборт — грех, лучше просто родите и оставьте ребенка в роддоме, его усыновят/удочерят. Про грех даже говорить не буду, уж извините, религиозный аргумент не может быть основанием для государственной политики в светском государстве. Начнем со слова "просто". В такой формулировке беременность и роды описываются так, будто женщине предлагают не пройти через девять месяцев вынашивания, медицинских рисков и обследований, через токсикоз, боль, потенциальное акушерское насилие, послеродовое восстановление, гормональную перестройку, социальную стигму за отказ и возможную депрессию, а сходить в пункт выдачи и оформить возврат. Просто родите. Просто пройдите через один из самых серьезных и потенциально травмирующих физических и моральных опытов в жизни. Просто поставьте на паузу работу, учебу и отношения с семьей, если беременность придется скрывать или объяснять, здоровье и собственные планы. Чего вы, в самом деле. Дальше идет вторая часть: "ребенка усыновят/удочерят". Сразу хочу отметить: у здорового новорожденного действительно намного больше шансов быстро попасть в семью, чем у подростка, ребенка с инвалидностью или ребенка, которого нежелательно разлучать с братьями и сестрами. Но даже если его действительно сразу передадут в приемным родителям, это никак не отменяет беременность, роды и все последствия для женщины, которую предлагается использовать как бесплатную инфраструктуру для чужих моральных убеждений. Более того, никто не гарантирует, что ребенок родится здоровым, а в таком случае его шансы на приемную семью, к сожалению, значительно снижаются. Думаю, не требуется в красках расписывать перспективы младенца с инвалидностью в системе государственных детдомов. Отказ от ребенка в роддоме — редкая и кризисная ситуация. По данным Минздрава, в 2023 году доля отказников составила 0,09% от общего числа всех родившихся младенцев. Но сторонники разбираемого аргумента фактически предлагают сделать этот сценарий штатной альтернативой аборту. Главная манипуляция состоит в том, чтобы взять самый благоприятный сценарий для ребенка, а женщину вообще вычеркнуть из уравнения, т.к. в этой логике ее тело становится временным контейнером, а ее здоровье, страх, боль, социальные риски и послеродовое состояние вообще никого не интересуют. Главное, чтобы беременность дошла до родов, а дальше как-нибудь разберемся. Не думаю, что люди, которые предлагают просто родить и оставить, готовы сами оплатить беременность, роды, восстановление, лечение осложнений, психологическую помощь и потерянный доход. Не думаю, что они готовы пройти школу приемных родителей и забрать этого ребенка к себе. Не думаю, что они все поголовно уже какое-то количество детей взяли из детских домов — обычно их участие заканчивается ровно на слове "просто". @repr0duktor

Один мой друг граф де Ла Фер, зная мой профессиональный интерес, написал мне, что его старшая сестра недавно родила ребенка, формально подпадает под госпрограмму "Mолодая семья" и вроде как имеет право купить квартиру на льготных условиях. Проблема одна — ни у нее, ни у их семьи нет дохода, при котором банк бы одобрил ипотеку, о чем ей в банке давеча и сообщили. Я, конечно, пошла изучать вопрос. Формально программа выглядит очень нарядно. Государство дает субсидию — около 30–35% от расчетной стоимости жилья (не кредит, а прямое перечисление средств на счет продавца, и деньги возвращать не нужно). Но участвовать в программе может не любая семья: нужен официальный брак или статус единственного родителя, возраст до 35 лет (причем его проверяют дважды, и за время ожидания можно вылететь из списка, достигнув верхнего порога по возрасту), нужно быть признанными нуждающимися в жилье по довольно строгим критериям, но при этом подтвердить, что у вас уже есть доход или сбережения, достаточные для покупки/погашения ипотеки за остальную часть квартиры за свой счет. При этом субсидию выдают далеко не сразу — сначала нужно встать в очередь, ждать несколько лет, и только потом, если повезет, получить свидетельство, которое действует всего несколько месяцев. Если не успели за это время найти жилье и оформить сделку — деньги сгорают. Субсидия, к слову, считается не от реальной цены квартиры, а от так называемой расчетной стоимости — величины, которую государство определяет по нормативам площади и стоимости квадратного метра, часто заметно ниже рыночной. Иными словами, это не столько деньги на жилье, сколько право попытаться их получить при выполнении длинного списка условий. Но даже если нашей молодой маме удалось все эти условия соблюсти, и деньги пришли раньше, чем 35й день рождения, это не значит, что ей светит свое жилье. Я посчитала: допустим, квартира стоит 6 млн, субсидия — примерно 1,5 млн (помним, от расчетной стоимости, не от рыночной), остается 4,5 млн. При ставке около 20% на 20 лет это превращается в ежемесячный платеж в 76 тысяч рублей, общую выплату около 18 миллионов рублей и переплату в почти 14 миллионов. Рекомендуемый доход при этом — 172 894 рубля в месяц. Как именно столько должна заработать среднестатистическая мама в декрете — вопрос открытый. После этого я пошла на ЦИАН искать квартиры в Москве за 6 млн. Если убрать студии по 10 квадратных метров, доли, комнаты в коммуналках, чердаки Раскольникова и "апартаменты" в подвальных помещениях, которые вообще не считаются жилыми, и взять даже не государственные 42 квадратных метра на двоих, а скромные 30, то таких квартир в пределах МКАДа просто нет. Есть пара вариантов где-то за Троицком, но в Троицке, как нетрудно догадаться, и зарплаты троицкие. Но можно же взять семейную ипотеку под ~6%, и тогда платеж будет гораздо ниже? В теории, да, но для семейной ипотеки нужен первый взнос в размере 20%-30% и квартира может быть только в новостройке. Материнского капитала в 700 тысяч на первый взнос не хватит, нет, а чтобы поучаствовать в обеих этих программах одновременно, должно сойтись невероятное количество звезд. Справедливости ради, хочу отметить, что в целом люди берут семейную ипотеку: за последние 12 месяцев в Москве выдали около 51 тысячи кредитов. Но что делать тем, у кого нет денег на первый взнос, а зарплата уходит на съем? Каких только проклятий мы уже ни наслушались от депутатов и иже с ними за нежелание рожать и ужасную меркантильность. Но помощь тем, кто уже родил, на практике выглядит буквально так, как я описала выше: чтобы ее получить, нужно сначала доказать, что ты в ней не сильно-то и нуждаешься. Вот, зайка есть, че по льготной лужайке? @repr0duktor

Вопрос знатокам: что общего у бамбукового стебля, рыбьей кости, вешалки и спички? Это, если что, не загадка из ЧГК, это перечень предметов из задокументированных случаев подпольных абортов. На минувшей неделе прошла новость о том, что Выборгский суд Санкт-Петербурга арестовал женщину, обвиняемую в незаконном проведении аборта, повлекшего тяжкий вред здоровью. По версии следствия, подсудимая, не имея высшего медицинского образования, провела процедуру девушке в своей квартире, в результате чего пострадавшая получила множественные телесные повреждения. Это, в общем, неизбежное следствие планомерной политики по ограничению доступа к абортам: в ряде регионов введены штрафы за "склонение к абортам", женщин направляют на обязательные консультации к психологам — а где-то еще и к священникам, а количество частных клиник, где можно сделать аборт, стремительно сокращается (уже в 16 регионах РФ таких клиник просто не осталось). Действительно, что-то давно в России женщины не умирали от нелегальных абортов! Ничему буквально история не учит. Мне эта новость напомнила про одну из самых сильных сцен романа Людмилы Улицкой "Казус Кукоцкого". В ней главный герой, врач-гинеколог в послевоенной Москве, демонстрирует партийному начальнику заспиртованный препарат — матку с проросшей в нее луковицей, использованной для криминального аборта. Он объясняет, что подобные случаи — не редкость, а официальная статистика даже близко не отражает реального масштаба проблемы, поскольку в случаях, когда женщины выживали, врачам приходилось записывать такие осложнения, как самопроизвольные выкидыши, чтобы не подвергать их уголовному преследованию. Роман горячо рекомендую к прочтению всем, кто еще не. Сцена эта, судя по всему, содержит некоторые художественные преувеличения, но основана на реальных практиках подпольных абортов. Я провела небольшое исследование профессиональной литературы — описаний случаев прямо с луковицами в научных публикациях мне обнаружить не удалось, однако креатив поражает. Индия, 21-й век: в одном из клинических наблюдений в полости матки были обнаружены спички и палочки от благовоний, введенные для прерывания беременности, что ожидаемо привело к тяжелой и затяжной инфекции. В другом случае в матке нашли рыбьи кости, вызвавшие сепсис, потребовавший полного удаления матки. Описан также случай, когда для нелегального аборта был использован бамбуковый стержень, оставшийся в матке, прошедший насквозь и приведший к развитию остеомиелита крестца. Но это Индия, тяжелая ситуация со здравоохранением, нехватка врачей, популярность нетрадиционной медицины, да? Отнюдь не только: в недавней американской публикации сообщалось о попытке самостоятельного прерывания беременности с помощью металлической вешалки, закончившейся сепсисом, гибелью обоих эмбрионов и опять же удалением матки. Вывод из этих наблюдений хорошо известен и подтвержден как историческим опытом, так и медицинскими данными: запреты и административные ограничения не приводят к исчезновению абортов, а лишь переводят их в подполье, увеличивая риск тяжелых осложнений и смертности. Чем больше ограничений будут вводить, тем больше таких случаев мы увидим в новостях. Вопрос: действительно ли предполагается, что женщины, готовые подвергнуть свою жизнь и здоровье столь серьезному риску, в итоге изменят свое решение и родят? Вопрос со звездочкой: на чьей совести будут смерти и тяжелые последствия для здоровья этих женщин? @repr0duktor

Экономисты из Уорикского и Эссекского университетов в Великобритании (да-да, снова британские ученые) выяснили довольно любопытную вещь: если первый ребенок в семье — девочка, штраф за материнство для женщины оказывается значительно выше, чем если это мальчик. Исследователи назвали это явление "daughter penalty" — "штраф за дочь". Работа основана на данных крупного британского панельного исследования UK Household Longitudinal Study. В выборку включили людей, которые на момент начала наблюдений еще не были родителями, и проследили за ними в динамике — примерно за три года до рождения первого ребенка и до пяти лет после. В итоге анализ строится на 7480 наблюдениях формата "человек × год", что позволило сравнить не просто разные группы, а одних и тех же людей до и после рождения ребенка. Пол ребенка — это, очевидно, рандом, и авторы отдельно показывают, что в их выборках до рождения детей будущие родители мальчиков и девочек практически не отличались ни по доходам, ни по занятости, ни по образованию, ни по взглядам. Разделив семьи по полу первенца, она заметили резкие различия. Если первым рождается мальчик, разрыв в доходах между матерью и отцом составляет всего около 3% в первые пять лет после рождения. Если девочка — уже порядка 26%. По занятости разница тоже существенная: около 6% после рождения сына против примерно 20% после рождения дочери. Эти различия сопровождаются заметными изменениями семейной динамики. После рождения девочки усиливается традиционное распределение ролей: матери берут на себя больше домашней работы и ухода за ребенком, чаще становятся основными caregiver (опекунами? Нет достаточно хорошего перевода на русский; основными заботящимися о ребенке). При этом у матерей девочек фиксируется более выраженное ухудшение ментального здоровья, тогда как у отцов пол ребенка почти не влияет на этот показатель, отцы девочек в среднем еще и сообщают о более высокой удовлетворенности отношениями с женой. Почему так? Механизм, на который обращают внимание авторы, — это влияние пола первого ребенка на дальнейшую рождаемость. Семьи, в которых первой рождается девочка, с большей вероятностью решаются на второго ребенка в ближайшие годы — вероятно, чтобы таки родить мальчика. Второй ребенок почти всегда означает дополнительный перерыв в карьере матери, еще более длительное выпадение с рынка труда и закрепление уже сложившегося распределения ролей. Можно предположить и такой поведенческий механизм: участие отцов в уходе за детьми в принципе сильно варьируется, но не исключено, что с дочерьми этот разрыв становится еще больше. В ряде случаев отцы просто меньше вовлекаются в повседневную заботу о девочках, довольно быстро делегируя ее матери, потому что не знают "что с ней делать". В результате основная нагрузка по уходу за ребенком остается женщине. Получается, что в среднем рожденные первыми девочки чаще растут в семьях, где мать меньше работает, больше занята домом, хуже чувствует себя психологически и где сильнее выражено традиционное разделение ролей. Таким образом, для мальчиков и девочек складывается разная социальная действительность, и эти различия потом закрепляются дальше.

▫️▫️▫️В каком возрасте россияне заключают брак Российские политики призывают россиян заключать браки как можно раньше. Но за последние 120 лет жители страны, напротив, стали жениться позже: если в 1897 году мужчины вступали в первый брак в среднем в 24,2 года, а женщины — в 21,4, то к 2021-му эти цифры выросли до 27,9 и 25,1 лет соответственно. Позже жениться стали не только в России. За этот же период возраст вступления в первый брак в Болгарии вырос более чем на 11 лет, а средний показатель в Европе — 33,5 года у мужчин и 30,6 у женщин. Но если в Западной Европе сдвиг произошел на фоне социальных изменений еще в 1960–70-е, то в России — только в 1990-е, когда рассыпался привычный советский маршрут «школа — работа — семья». Советский опыт показал, что за ранним бракам стояли бедность, высокий риск разводов и плохое здоровье, считает демограф Сергей Захаров. Даже в позднесоветское время, когда стать родителем в 20 лет считалось нормой, общий уровень рождаемости оставался низким. ◾️ Как менялся возраст первого брака в России и почему обратить этот процесс вспять вряд ли получится — читайте на сайте «Если быть точным».

Хороший разбор от команды ‘Если быть точным’ на мою любимую тему — влияние демографического перехода на непроворачиваемость фарша обратно

На днях в аппарате Голиковой сообщили, что с текущего года в перечне мер по повышению рождаемости появится выплата не менее 200 тысяч рублей при рождении ребенка в студенческой семье. Инициатива уже тестируется в регионах: деньги обещают платить за каждого новорожденного, включая случаи с двойнями и тройнями. Опустим замечание о том, насколько эти 200 тысяч — капля в море в рамках общих трат на ребенка, особенно если оба родителя — студенты очной формы обучения, меня здесь беспокоит более широкий контекст. Очень нарядно эта новость смотрится на фоне параллельных сюжетов последних пары месяцев: в школах, колледжах и вузах все активнее ведется промывка мозгов юношества на предмет подписания контрактов — в том числе среди несовершеннолетних. Похоже, учебным заведениям спустили разнарядку по набору студентов на контракты якобы по специальности операторов дронов. Это преподносится как современная и технологичная специальность, с обещаниями списания долгов по учебе, получения льгот и доходов, которые в некоторых регионах достигают 200–300 тысяч рублей в месяц. Формально речь идет о годовых контрактах, но практика последних лет уже показала, чего стоят эти обещания. На полях: я хочу напомнить, что нынешние 18-летние — это дети, рожденные в 2007-2008 годах; покрутите эти цифры в голове. Государство декларирует ценность жизни на входе, но его совершенно не волнует ее сохранение на выходе. С одной стороны — выплаты за рождение детей студентам, с другой — активное вовлечение тех же самых студентов в войну. В итоге мы имеем вполне себе четкий конвейер: студентам желательно бы пожениться прямо на первом курсе и немедленно зачать ребенка (лучше сразу тройню), после чего юноша отправляется дроноводить, а барышня — рожать. При желании, через 18 лет этот цикл можно повторить. Но решения о рождении детей напрямую зависят от ожиданий относительно будущего — доходов, безопасности, стабильности, а у родивших от студентов студенток при описанном выше раскладе медным тазом накрывается и первое, и второе, и третье. Когда одновременно усиливается давление на репродуктивный выбор и растет уровень неопределенности, логичным результатом становится снижение рождаемости, и никакие разовые выплаты не меняют базовой логики поведения. Хорошая новость в том, что, судя по косвенным данным, энтузиазма эти инициативы не вызывают. Ни девушки не спешат пересматривать свои репродуктивные планы под давлением государственной риторики, ни юноши не выстраиваются в очередь за "высокотехнологичными" военными профессиями. В общем, власть решила, что студентов легко обмануть и купить, а оказалось (никогда такого не было, и вот опять), что нет.

Не проходит и недели, чтобы бравые депутаты Госдумы не выдали очередной дичи в рамках репродуктивного дискурса. На этот раз отличилась некто Екатерина Стенякина. На пресс-конференции в Ростове-на-Дону, посвященной финалу форума "Женщины Дона – душа региона" (sic!), Стенякина заявила, что искусственное прерывание беременности без медицинских показаний нужно выводить из системы обязательного медицинского страхования. По ее словам, "вопрос демографии — это вопрос национальной безопасности", добровольные аборты не должны оплачиваться государственными деньгами, как не оплачиваются косметология или пластическая хирургия, и все врачи единогласно выступают за вывод абортов из ОМС. Даже и не знаю, с чего начать. Начну, пожалуй, с фразы: "Наши врачи все единогласно выступают за вывод процедуры прерывания беременности из системы обязательного медицинского страхования". Все? Вот прямо все? Прямо единогласно? В стране, где десятки тысяч гинекологов, акушеров и специалистов по репродуктивному здоровью? Очень хотелось бы увидеть это голосование, особенно учитывая, что международные медицинские организации и научная литература как раз подчеркивают, что доступность безопасного аборта — важная часть системы здравоохранения. Дальше — лучше: "оно не может быть за государственные деньги". А что это за такие волшебные государственные деньги? Они растут на деревьях во дворе минфина? Или, может быть, это все же налоги граждан? В систему обязательного медицинского страхования граждане и работодатели платят взносы именно для того, чтобы медицина была доступной — в том числе и репродуктивная медицина. И, наконец, жемчужина аргументации: добровольные аборты, мол, не должны оплачиваться государством, так же как не оплачиваются пластическая хирургия или услуги косметологов. Надо же, какая точная, а главное, уместная аналогия. Конечно, принять решение о продолжении или прерывании беременности — это ведь примерно то же самое, что губы сделать. На самом деле такие предложения имеют вполне предсказуемый эффект — запреты и ограничения почти всегда бьют по самым бедным слоям населения. Женщин, которые смогут заплатить за аборт в частной клинике (пока еще не у всех из них отобрали лицензии), такой запрет коснется в меньшей степени. А вот для женщин с низким доходом стоимость аборта может стать непреодолимым барьером. Возникает простой вопрос: госпожа Стенякина не хочет представить, в каких условиях будет расти ребенок, матери которого просто не хватило денег на аборт? Впрочем, представить это ей, вероятно, довольно сложно — последний задекларированный доход самой Екатерины Стенякиной — более 4 миллионов рублей за 2021 год. И это, разумеется, только официально задекларированный доход; можно примерно прикинуть, что там на самом деле. Детей у Стенякиной, кстати, нет. Зато есть готовность рассуждать о том, какие медицинские процедуры должны быть доступны другим женщинам — и за какие деньги. Как обычно, демографическая политика у нас почему-то начинается не с поддержки семей, не с борьбы с бедностью и не с доступного здравоохранения, а с очередных попыток ограничить доступ к абортам. И почему-то все время за счет тех, кто и так находится в наиболее уязвимом положении.

"Однажды после выходных я вернулась от них с парой вязальных спиц. Я купила их как-то летом, чтобы связать себе кофту, но так ее и не закончила. Длинные ярко-синие спицы. У меня не было выхода. Я решила действовать сама" — так французская писательница Анни Эрно начинает описывать свою попытку самостоятельно избавиться от нежелательной беременности в автобиографической книге "Событие", действие которой происходит во Франции в 60-х годах прошлого века; очень рекомендую к прочтению. История абортов во Франции — это история о том, как государственная политика долгие годы расходится с реальностью, пока государству наконец не приходится эту реальность признать. Почти весь 19-й и значительную часть 20-го века аборты во Франции были уголовным преступлением, запрет был закреплен еще в Французском уголовном кодексе 1810 года, принятом при Наполеоне. После Первой мировой войны Франция переживала серьезный демографический кризис, и правительство проводило активную пронаталистскую линию — в 1920 году был принят закон, который запрещал не только аборты, но и любую пропаганду контрацепции. Самой радикальной формы эта политика достигла при режиме Виши: в 1942 году аборт был объявлен преступлением против государства, и смертный приговор могли получить как сами женщины, так и врачи или акушерки, проводившие его. Тем не менее, историки оценивают число нелегальных абортов во Франции того времени в сотни тысяч ежегодно (по разным источникам, от 300.000 до 800.000). Переломный момент наступил в начале 70-х: в 1971 году во французском журнале Le Nouvel Observateur был опубликован знаменитый Манифест 343. В нем 343 француженки публично заявили, что делали аборт (среди подписавшихся были, например, Симона де Бовуар, Катрин Денев и Марина Влади). Поскольку аборт оставался уголовным преступлением, это заявление фактически было коллективным признанием в нарушении закона. Публикация вызвала огромный общественный резонанс и впервые сделала тему абортов центральной политической дискуссией во Франции. Параллельно с этим в начале 1970-х возникло движение MLAC — "Движение за свободу аборта и контрацепции". Его участницы помогали женщинам получать безопасные аборты, обучали методам прерывания беременности и открыто выступали против закона, который считали несправедливым и опасным. Решающий политический шаг был сделан три года спустя. Министром здравоохранения тогда была Симона Вейль — юрист, пережившая Освенцим и ставшая одной из самых влиятельных фигур французской политики. В 1974 году она внесла в парламент законопроект о легализации абортов. Дебаты оказались чрезвычайно жесткими, Вейль приходилось защищать законопроект в атмосфере политического давления и постоянных угроз. Тем не менее в 1975 году парламент принял так называемый Закон Вейль. Он разрешал аборт на ранних сроках беременности (до десяти недель) при условии медицинской консультации и обязательного периода для размышления. В последующие десятилетия французское законодательство постепенно расширяло доступ к аборту. Сегодня аборт во Франции разрешен до четырнадцатой недели беременности и покрывается государственной медицинской страховкой, а в 2024 году Франция стала первой страной в мире, которая прямо закрепила право на аборт в конституции. Французская история борьбы за право на аборт в очередной раз демонстрирует очевидную истину: жесткий запрет не устраняет аборты как явление, он переводит их в подпольную и опасную плоскость. И тогда доведенная до отчаяния девочка берет в руки длинные ярко-синие вязальные спицы.

Европейская комиссия официально подтвердила, что страны ЕС могут использовать средства Европейского социального фонда (ESF+) для обеспечения трансграничного доступа к безопасным и легальным абортам. Проще говоря, если женщина не может сделать аборт в своей стране из-за запретов или ограничений, государство может покрыть расходы на поездку и медицинскую помощь в другой стране ЕС за счет общеевропейских средств. Это хороший повод поговорить про абортный туризм. Сам термин довольно спорный — абортный туризм в той же степени похож на туризм, в какой декретный отпуск похож на отпуск. Он, однако же, устоялся, и обычно обозначает ситуацию, в которой женщина едет в другой регион или страну, чтобы сделать аборт, потому что в месте ее проживания процедура запрещена или фактически недоступна. Идея эта, в общем, далеко не нова. Ирландки исторически массово ездили в Великобританию, где аборт был легален, а после ужесточения закона в Польше в 2020 году тысячи польских женщин ежегодно обращаются в клиники Германии, Чехии, Словакии и Нидерландов. В Америке в прошлом веке женщины ездили делать аборт в Мексику или Японию, а после отмены федеральной защиты права на аборт в 2022 году резко вырос поток пациенток из штатов с запретами в штаты, где аборт по-прежнему разрешен. Как правило, абортный туризм связан с неравенством: поездка требует денег на транспорт, проживание, саму процедуру и часто — возможности взять отпуск и/или скрыть поездку от работодателя и семьи. Для женщин с низкими доходами, мигранток, несовершеннолетних или тех, кто живёт в сельских регионах, такие барьеры могут быть непреодолимыми. Еврокомиссия не может отменять национальные законы об абортах, однако же теперь зафиксировано, что доступ к абортам может рассматриваться как часть социальной политики и прав человека, а не исключительно внутреннее дело каждой отдельной страны. Есть, кстати, и медицинский аспект: когда женщина вынуждена откладывать процедуру, чтобы накопить средства и организовать поездку, срок беременности увеличивается, а медицинские риски растут. Будем наблюдать, какие страны воспользуются этой возможностью и как именно будут ее реализовывать.

Существует распространенный миф о том, что аборты чреваты бесплодием и существенно снижают способность женщин забеременеть в будущем. Эту идею бесконечно склоняют все, от отечественных депутатов до американских ультрарелигиозных групп, но внимательный взгляд на научные данные показывает, что никакого фактического основания у нее нет. Если речь идет о легальном аборте, выполненном по современным стандартам — медикаментозном (мифепристон + мизопростол) или хирургическом, — риск осложнений крайне низкий, а риск бесплодия не выше, чем у женщин без абортов в анамнезе. Классическое крупное (~2000 женщин на первом этапе и ~9000 на втором) исследование Королевского Колледжа Акушерства и Гинекологии, проведенное в Англии, Шотландии и Уэльсе, сравнивало женщин, у которых первая незапланированная беременность завершилась абортом, с теми, кто доносил беременность, и не обнаружило значимой разницы в последующей фертильности между двумя группами. Авторы сделали вывод, что искусственное прерывание беременности само по себе не влияет на способность забеременеть снова. Международные источники, включая данные Всемирной организации здравоохранения, указывают на то, что в странах с развитой системой медицинской помощи аборт на ранних сроках относится к числу процедур с низким уровнем осложнений и не приводит к долговременному ухудшению репродуктивной функции. Бесплодие может возникнуть в результате тяжелых осложнений — прежде всего инфекций, которые приводят к воспалительным заболеваниям органов малого таза и повреждению матки. Но в развитых системах здравоохранения частота серьезных осложнений после легального аборта существенно ниже 1%. Зато угадайте с трех раз, что чревато всеми на свете осложнениями, включая дальнейшее бесплодие, перфорацию стенки матки, заражение крови и летальный исход? Совершенно верно, нелегальные аборты. Исторически именно аборты, проводимые в подпольных условиях, при отсутствии стерильности, медицинского контроля и четких протоколов, с высокой долей вероятности приводили к целому букету осложнений. Поэтому когда кто-то заявляет, что аборты ведут к бесплодию, он либо имеет в виду подпольные аборты, либо — что куда более вероятно — транслирует идеологически мотивированные представления. Современная доказательная медицина такой связи не подтверждает. Вот например, краевой центр охраны здоровья семьи и репродукции Краснодарского края, судя по их сайту, статистику и доказательную медицину в гробу видал. Ни одного источника я там не нашла, источники — это не скрепно, зато нашла следующую цитату: "Аборт однозначно негативно влияет на репродуктивную функцию. <…> По мнению врачей, до 50% всех случаев женского бесплодия обусловлены ранее совершенными абортами". Каких врачей? Откуда цифры? 50%, ничего себе! Во всех остальных странах основными причинами женского бесплодия считаются гормональные нарушения, эндометриоз, поликистоз яичников, возраст, инфекции, и целый ряд других факторов. В Краснодарском крае действует какая-то альтернативная биология, наверное? Не может же такого быть, чтобы родной минздрав врал пациенткам в лицо, чтобы отговорить их от аборта?

Самая смешная новость прошедшей недели — В Госдуме снова обсуждали демографию порвали три баяна, и на этот раз выяснилось, что главный барьер между Россией и ростом рождаемости — это порносайты. Зампред комитета по защите семьи (от кого, интересно?..) Татьяна Буцкая предложила закрыть к ним доступ зумерам без детей, потому что, по ее мнению, иначе ‘тот самый сперматозоид никогда не соединится с той самой яйцеклеткой’ — прямая цитата. Вообще над абсурдностью инфоповодов Госдумы рыдал бы даже покойный Дэвид Линч, ему их стандартного уровня сюрреалистического фарса ни разу не удалось достичь. Особенно трогательно, что этот рецепт предлагается в ответ на вопрос о рождаемости именно среди зумеров. Поколению, чья ранняя юность пришлась на ковид, а затем войну, инфляцию и обрушение ощущения будущего, предлагается, видимо, поверить, что проблема заключается в порносайтах, отвлекающих их от правильного, одобренного государством секса. Не в недоступности жилья, не в нестабильности доходов, не в размытых карьерных перспективах, не в общем фоне тревоги и неопределенности, не в деградации дейтинга и социальных связей, а в том, что юношество порно смотрит. Подобные инициативы помимо всего прочего снова и снова нормализуют идею условности базовых прав. Доступ к ресурсам и личные дела предлагается увязывать с репродуктивным статусом, как будто речь идет о поощрении за хорошее поведение. Взрослый человек без детей в этой логике оказывается временно неполноценным субъектом, которому можно чего-то не давать, пока он не оправдает ожидания государства. И, конечно, есть еще техническая сторона вопроса, которая делает происходящее особенно смешным. Речь идет о зумерах, а не о бабушках с вайбером, и предположение, что они не смогут обойти очередную блокировку, выглядит как признание полного непонимания собственной аудитории. Зумеры выросли в интернете, умеют пользоваться VPN, зеркалами, находить обходные решения быстрее, чем власть успевает выпускать новые запреты. Как говорил мой любимый персонаж детства доктор Кокс (я хоть и тот самый не желающий размножаться зумер, но сериал "Клиника" по MTV застала): если из интернета убрать порно, там останется лишь один сайт с названием "Верните порно".

Давайте разберемся с тем, что же такое этот штраф за материнство, с которым я ношусь как с писаной торбой. Штраф за материнство — это устойчивое ухудшение экономического положения женщин после рождения детей: снижение доходов, более высокая вероятность выпадения с рынка труда и замедление карьеры по сравнению с мужчинами, вне зависимости от наличия у них детей, и с бездетными женщинами. В среднем, до рождения детей различия в доходах и занятости между мужчинами и женщинами, как правило, относительно невелики и во многом объясняются образованием, профессией и опытом работы. После появления ребенка, однако, траектории начинают резко расходиться. У женщин снижается вероятность/объем занятости и размер заработков. Во многих исследованиях фиксируется, что доходы отцов остаются на прежнем уровне или даже растут, в то время как доходы матерей падают или растут значительно медленнее. В России исследования на панельных данных показывают резкое снижение занятости женщин в год рождения ребенка и в последующие годы. Даже через несколько лет после рождения доходы матерей остаются ниже, чем у женщин без детей с сопоставимыми характеристиками, и чем выше уровень образования и квалификации, тем больше разрыв. Причины штрафа за материнство в России связаны с институциональной организацией родительства и рынка труда. Уход за детьми в подавляющем большинстве случаев ложится на женщин. Декреты фактически остаются женскими, инфраструктура ухода за детьми младшего возраста ограничена, а рабочие места часто не предполагают гибкости. В результате женщины чаще берут перерывы в работе, реже возвращаются на прежние позиции и сталкиваются с ограничениями при найме — днем с огнем вы будете искать (и вряд ли найдете) в России женщину, которая вот прям ни разу в жизни не слышала на собеседовании или просто от начальства фразы а-ля "Да вы сейчас в декрет уйдете и все", "А дети у вас есть? А планируете?" итд. Важно отметить — шок! — что аналогичного штрафа для мужчин в России не наблюдается, и вопросы им такие тоже не задают. Это — опять шок! — указывает на то, что экономические последствия родительства зависят не от самого факта наличия детей, а от того, на кого приходится основная нагрузка по уходу, и что общество про эту нагрузку все прекрасно понимает. Штраф за материнство выглядит особенно нечестно, если посмотреть на набор ожиданий, с которыми сталкиваются женщины — от них требуется работать так, будто у них нет детей, и одновременно заботиться о детях так, будто у них нет работы. Наниматель исходит из предположения, что хороший сотрудник всегда доступен, не исчезает на месяцы, а то и годы декрета, не уходит на больничные, когда дети болеют, не таскает их по поликлиникам в рабочее время (кто бы мог подумать, что у поликлиник такие же рабочие часы, как и у всех остальных?). При этом система ухода за детьми устроена так, будто у матери есть неограниченный запас этого самого времени и ресурсов. Когда эти два требования сталкиваются, проблема, разумеется, объявляется личной несостоятельностью женщины. Штраф за материнство имеет прямое отношение к демографическому поведению — решения о рождении детей принимаются с учетом ожидаемых последствий для доходов и занятости. Когда рождение каждого следующего ребенка связано с ростом экономических рисков для женщины, планы на увеличение семьи чаще пересматриваются. В этом контексте как падающая рождаемость в целом, так и расхождение между желаемым и фактическим числом детей являются, в общем, рациональной реакцией на существующие условия.

По данным исследований ВШЭ, Левада-центра и GGS, россияне в среднем хотят около двух детей. Это так называемое "желаемое" число детей (примерно 2,2), а "ожидаемое" — то есть сколько люди действительно планируют иметь с учетом собственных реальных жизненных обстоятельств — около 1,8. Фактическая картина ниже обеих оценок: у поколений женщин 1975–1985 годов рождения итоговое число детей за жизнь около 1,6–1,7, а текущий показатель последних лет держится в районе 1,4. Главный разрыв возникает на втором ребенке: многие хотят двоих, но останавливаются на одном. Почему так происходит? В первую очередь — да-да, из-за денег. Как только семья начинает считать, где им всем жить, кто сидит с ребенком, сколько расходов на него добавится и что произойдет с зарплатой матери, решение откладывается. Второй ребенок — это не плавное продолжение первого, ему, в идеале, нужно какое-то свое пространство, его надо чем-то кормить, чему-то учить, как-то лечить, уделять внимание итд — он не сможет все это "донашивать" за первым. К этому добавляется асимметрия нагрузки: в российской реальности именно рождение второго ребенка почти гарантирует, что основная часть неоплачиваемого труда окончательно закрепляется за матерью. Если с одним ребенком еще возможны компромиссы, помощь бабушек-дедушек и своевременный возврат на работу, то двое зачастую гарантируют либо выпадение женщины с рынка труда на более долгий срок, либо постоянный режим перегрузки. А значит — более высокий штраф за материнство, потерю доходов и карьерных перспектив. Есть и инфраструктурный фактор: дефицит мест в яслях и садах, очереди, бесконечные визиты в поликлинику, регулярное упражнение в том, как одновременно развезти двоих детей в разные места. Плюс медицинский аспект — опыт первых родов, послеродовая депрессия, акушерское насилие. После тяжелого первого опыта многие женщины рационально не готовы повторять его еще раз, даже если изначально планировали, и это тоже напрямую влияет на решение о втором ребенке. В сумме получается набор вполне понятных барьеров. Что с этим делать? В первую очередь — отстать от тех, кто сознательно выбирает не иметь детей или иметь одного ребенка. Это абсолютно нормальный выбор, и нотациями, запретами и моральным давлением его не изменить, а вот довести людей до белого каления — запросто. Во-вторых, нормально помогать тем, кто хочет двоих и больше, но упирается в ограничения. Российский опыт 2007–2012 годов показал, что материнский капитал, когда он выплачивался именно за второго ребенка, действительно работал: он повышал вероятность рождения второго ребенка и сокращал интервал между первым и вторым. Это редкий пример меры, которая была нацелена ровно в то место, где есть разрыв между желанием и действительностью. За деньгами, безусловно, должна стоять инфраструктура: доступные ясли, работающие сады, реальный отцовский декрет, защита женщин на рынке труда, нормальная медицина и ощущение базовой безопасности. Второго ребенка рожают тогда, когда понятно, как жить дальше втроем или вчетвером, не сваливаясь в хронический стресс и бедность. В противном случае, разрыв между желаемым и реальным будет воспроизводиться снова и снова. @repr0duktor

Меня тут в сообщениях спросили (кстати, пишите мне сообщения, я всегда радуюсь интересу), есть ли примеры стран с продвинутым законодательством в сфере репродуктивных прав и при этом хорошей рождаемостью. Есть несколько удачных примеров и в Европе, и за ее пределами, но мне бы хотелось поговорить про Францию. Это единственная страна, где право на аборт закреплено в Конституции; аборт по желанию во Франции возможен до 14-й недели, далее — по медицинским показаниям (у француженок долгая и интересная история борьбы за право на аборт, как-нибудь обязательно расскажу подробнее). Экстренная контрацепция абсолютно бесплатна и отпускается в аптеках без рецепта, для молодежи до 26 лет государство полностью покрывает консультации по контрацепции. В общем, законодательство в сфере репродуктивных прав во Франции очень и очень либеральное. При этом по уровню рождаемости Франция заметно выше большей части Европы: в 2023 году TFR был 1,66 ребенка на женщину, а среднее значение по ЕС — 1,38. Как же так получилось? Несколько важных факторов. Во-первых, качественно организованная государством совместимость семьи и работы. У отцов 28 дней декрета, из них 7 дней обязательны сразу после рождения, отпуск оплачивается системой социального страхования. Декрет берут массово (около 70% отцов), и участие отцов воспринимается как норма, а не счастливое исключение. Для детей до трех лет работает смешанная система ухода: есть государственные ясли, частные сады и сертифицированные няни, расходы родителей на которые, кстати, частично компенсируются государством. С трех лет начинается école maternelle (детский сад) как часть системы обязательного образования, и это важный элемент, который позволяет родителям планировать возвращение на работу без постоянной карусели из отгулов, нянь и бабушек. Поскольку этот этап образования строго обязательный и бесплатный, никто не устраивает кулачные бои за место в саду (есть ощущение, что местами на постсоветском пространстве, чтобы гарантированно устроить ребенка в сад, в очередь надо вставать до зачатия). Налогово-бюджетная часть тоже устроена достойно: универсальные пособия, к которым добавляется семейный коэффициент в подоходном налоге (quotient familial), — он снижает издержки на второго и третьего ребенка у работающих родителей и не поощряет долгие выпадения с рынка труда. В результате решение о втором ребенке во Франции связано с меньшими потерями времени и денег и с меньшими карьерными рисками для матери. Возраст материнства во Франции растет (в 2023 году средний возраст первых родов был чуть больше 29 лет), интервалы между детьми удлиняются, как и везде в Европе. Но базовая конструкция остается стабильной: правовая защита репродуктивного выбора, работающая система ухода за детьми от рождения до трех лет и от трех до шести, реальный отцовский декрет и налоговые льготы. Я каждый раз пишу про все эти аспекты и вспоминаю стендап, кажется, Славы Комиссаренко: — А как ты так похудел? — Да там просто надо меньше есть и больше двигаться… — Ой, да ладно, не, это не то! @repr0duktor

Вчера на заседании Совета по стратегическому развитию и нацпроектам Путин признал, что принятых мер в демографии не хватает, рождаемость продолжает снижаться, и сослался на "объективные причины" — общемировые тренды, демографические ямы XX века и "внешние вызовы". Упомянул, конечно, традиционные ценности, стимулирование многодетности, KPI по рождениям для регионов и "поддержку вовлеченного отцовства". Как говорится, sounds good, doesn’t work. "Вовлеченное отцовство" как цель звучит отлично, но без конкретных мер это пустая абстракция. Есть практики, которые реально работают. Норвегия и Швеция ввели декрет для отцов — отдельные оплачиваемые недели, которые нельзя передать матери, — и доля отцов, берущих отпуск, выросла с менее 3–4% до 80–90%; сегодня отцовский декрет в Скандинавии воспринимается как норма. В Германии действует «партнерский бонус» к пособию Elterngeld, это заметно увеличило долю отцов, реально уходящих в декрет. В канадской провинции Квебек введение пяти недель "декрета для пап" с хорошей оплатой увеличило долю отцов, берущих декретный отпуск, на 250% (исследование показало и долгосрочные эффекты — больше участия отцов в уходе и выше уровень возврата матерей на рынок труда). Это примеры мер, которые, очевидно, работают — хорошо бы еще снять общественную стигму и что-то сделать с установкой о том, что уход за общим ребенком — это женское дело (в Норвегии справились за 20 лет). Теперь про общий контекст. В репродуктивный возраст входит поколение, родившееся в конце 90-х — нас просто мало. В прошлом году было зафиксировано минимальное количество рождений с 1999 года не в последнюю очередь потому, что начали заводить детей те самые люди, кто родился в 1999-м году. По официальной оценке, число женщин 20–29 лет сократилось с 2010 по 2021 год на 37,5%, а сейчас их чуть больше 7 млн на всю страну, и это намного меньше, чем было десять лет назад. Даже если среднее число детей на одну женщину немного подрастет, самих потенциальных матерей в этой возрастной группе стало существенно меньше. Иными словами, даже если завтра они все побегут рожать (а они не побегут), пространство для маневра ограничено. Вернуться к уровню середины 10-х годов по числу родившихся не получится по элементарным арифметическим причинам — структура поколений и численность возрастных когорт совсем другие. Наконец, про "внешние вызовы" — слону в комнате наступили на хобот, но все равно его не заметили. Под внешними вызовами, надо думать, подразумевается экзистенциальная угроза от НАТО и черт знает что еще, но вызовы-то на самом деле внутренние — война и связанные с ней риски, мобилизация, дороговизна и дефицит жилья, нестабильность доходов. Еще меня очень развеселила фраза про то, что принятых мер в сфере демографического развития недостаточно — это каких же, простите, мер? Ограничения абортов? Проблем с покупкой экстренной контрацепции? Онлайн-пропаганды от пролайферских фондов? Антиабортных молебнов, может быть? Не могу поверить, что это не сработало… В прошлом году они запланировали выйти на ноль по естественной убыли населения к 2030 году — речь идет о том, чтобы сравнялось количество рождений и смертей. Сейчас смертей стабильно больше (а что случилось?) чем рождений; в 2022-м родилось около 1,3 млн человек, умерло примерно 1,9 млн, дефицит — почти 600 тысяч за год (и это по официальным данным, верим с осторожностью). Чтобы обнулить этот разрыв за шесть лет, нужно сразу две вещи: ощутимо и надолго увеличить число рождений (при том, что поколение молодых женщин исторически малочисленно и TFR крутится вокруг 1,4), и одновременно резко снизить смертность. Даже выход на 1,6 ребенка на женщину не даст прироста, сопоставимого с нынешней разницей, а нам и он не светит. @repr0duktor