PsyCase: психология

Коротко и наглядно о том, как работает предиктивное кодирование. Рассогласование — это степень разницы между ожидаемым и наличным: "то, как должно быть" минус "то, как есть на самом деле". Эта разница переживается как ошибка, требующая исправления. Здесь два пути: либо действовать так, чтобы изменить внешнюю среду под своё ожидание; либо изменить своё ожидание под новые реалии внешней среды. Возьмем для примера Саурона, который разными способами показывал параметры ожидаемого результата: это то, что именно он должен увидеть, чтобы почувствовать удовлетворение. Какие это параметры? Разоренный Рохан, охваченный огнем Гондор, спаленный Шир, везде снуют орки, везде мрак, разруха и опустение. Если же он видит процветущий Рохан, сияющий Гондор, цветущий Шир, отсутствие там орков, отсутствие мрака, порядок и наполнение, то у него возникает острейший сигнал ошибки, которая как бы говорит: "этого быть не должно". Его стратегия? Он не пытается изменить параметры ожидаемого. Вместо этого он пытается воздействовать на внешнюю среду так, чтобы она всем своим видом максимально близко соответствовала ожидаемой "картинке". По сути, это даже не антисоциальный вектор поведения, а уже антивитальный, когда нечто живое, если оно живо и удовлетворено, раздражает и усиливает своим существованием рассогласование. Иными словами, ему хорошо, когда всем вокруг плохо.

Заскочим с пафосной фразы "как быть счастливым" и перейдем к конкретике. Не будем сильно подниматься в область онтологии (т.е. подробно рассказывать, как делать категориальное восхождение к наиболее общему). Оставим как исходное положение тезис Аристотеля касательно сути бытия человека: "быть живым существом, наделенным разумом". Это предельное утверждение, выше которого уже не подняться, не теряя при этом смысл. Если использовать бытовое понятие "счастье", то быть счастливым человеком = быть живым существом, наделенным разумом. Онтологически это примерно значит осуществлять свою потенцию (что-то вроде реализовать свою функцию в мире). И вот здесь спустимся в область нейроаффективных систем, которые являются врожденными инструментами выживания в мире. Быть живым существом — значит удерживать свой гомеостаз в оптимальных значениях. Гомеостаз, как мы помним, это граница жизнеспособных состояний: если организм выйдет за пределы этой границы, то он больше не живой. А если он находится слишком близко к такой границе, то ему не хорошо: и вот это "не хорошо" является природным сигналом о том, что надо бы что-то уже делать. Отбросим для этой заметки группу вегетативных и сенсорных потребностей, но остановимся именно на эмоциональных. Их ключевая особенность — это потребность в притоке информации: весьма конкретной для каждой базовой эмоциональной системы. Сегодня мы хорошо знаем, что именно может удовлетворить конкретную эмоциональную потребность и какими специфическими стратегиями достигается нужное событие. И вот примерный список параметров, которые можно отнести к т.н. "счастливому человеку". Система поиска: у вас есть доступные ресурсы, будь то вещи или информация. Система похоти: у вас есть доступный сексуальный объект. Система паники: у вас есть доступная опорная фигура, которая может заботиться о вас. Система заботы: у вас есть зависимая от вас фигура, о которой можете заботиться вы. Система игры: у вас есть признанные социальный статус в какой-то иерархической системе. Система страха: вы достаточно удалены от опасных объектов. Система ярости: вы можете устранять препятствия, которые мешают удовлетворению других потребностей. Каждая из этих систем — это одна из веток общего гомеостаза: удовлетворение этих потребностей означает, что вы успешно восстанавливаете своё оптимальное состояние (точным и надежным способом), что и позволяет вам "быть живым существом". Что до разума... Разум позволяет серьезно модифицировать и расширять возможности для удовлетворения этих систем. В частости, делать это именно что разумно, вдумчиво и оптимально.

У известного невролога Оливера Сакса есть книга «Человек, который принял жену за шляпу, и другие истории из врачебной практики». Там речь про зрительные агнозии, при которых люди утрачивают способность распознавать предметы: то есть они их видят, но визуально определить не могут (это в общем, там есть разновидности). В таком случае у человека могут быть трудности в том, чтобы отличить шляпу от цыпленка. Так вот — о различиях: в чём, собственно, разница между шляпой и цыпленком? Насколько я знаю, оригинальным языком игры «A Plague Tale: Requiem» является английский (хоть и делали ее французы, что в games development является распространенной практикой). В игре есть эпизод, в котором Амиция инициирует игру с маленьким Гюго: кто первый добежит до дерева. И там Амиция в шутку применяет к Гюго обзывательство, которое затем Гюго в ответ применяет к Амиции несколько раз. Значит, в английском варианте используется слово "chicken" (цыпленок). В русском переводе зачем-то используется слово "шляпа". В обоих случаях используется прием переноса значения. По сути, это такая форма импликатуры, при которой истинное значение не выражается прямо, а используется некий косвенный намек. Здесь можно также говорить о коннотации. В английском языке слово "chicken" в переносном значении означает "трус". В русском языке слово "шляпа" в переносном значении означает "херня". Очевидно, что для сохранения смысла дословный перевод даст ошибку, потому что слово "цыпленок" в русском языке в переносном значении применимо к человеку означает "незрелый", "зелёный", "неопытный". При этом упор был сделан именно на сохранение механизма, то есть переводчику было важно сохранить именно сам прием переноса значения. И вышла шляпа. Потому что из контекста самой сцены и из контекста предыдущих сцен совершенно не понятно, почему, а, главное, зачем они друг друга называют шляпами и с какого рожна это должно быть смешно? Итак, Амиция по сути называет маленького Гюго цыпленком. В ответ маленький Гюго заявляет, что это она цыпленок, а не он. Далее он стартует раньше нее, вырывается вперед и первым добигает до дерева. Почему это смешно? Сценой ранее маленький Гюго ринулся на главаря наемников Арно и призвал крыс, в результате чего Арно и его наемники с воем, роняя кал по пути, разбежались по полям и весям. В той же сцене чуть ранее Амиция в стиле "слабоумие и отвага" выскочила на бронированного Арно раз-на-раз (но получила по голове). По сути, к этому моменту и Гюго, и Амиция — это вестники бури. Они видели смерть, они приносили смерть, они заходили туда, откуда никто не выходит. Поэтому назвать и того, и другую трусишками — весьма по-детски комично :) А вот что смешного в том, чтобы и ту, и другого называть херней — весьма по-взрослому не смешно :(

Посмотрим на аффективные системы. Система похоти, паники (привязанность) и заботы имеют не только анатомические пересечения, но и нейрохимические — это окситоцин (пептидный гормон и нейропептид: то есть штука несколько "площадная"). Что это для нас значит? Это значит, что данные системы входят в некий условный функциональный союз. В среднем по палате у антропосов воспроизведение потомства не ограничено половым актом и зачатием. Потомство взрослеет долго и требует многолетнего внимания и вклада. Это долгострой. Отсюда следует, что родитель должен не только выносить и родить, но также основательно привязаться (паника) и опекать (забота). Поэтому утверждать, что за воспроизведение потомства отвечает одна только система похоти — это ошибка: там еще много лет нужно будет мелкого выхаживать да при условии, что он (хочешь или не хочешь) будет несколько отвлекать от других потребностей самого родителя. Когда мы говорим о динамической психопатологии, речь идет о том, что субъект для удовлетворения какой-то эмоциональной потребности задействует неспецифические для нее стратегии, которые заимствуются из других систем. Так, в некоторых семьях ребенок, не способный добиться нужной ему близости с опорной фигурой (паника), может задействовать стратегию из системы заботы. Что мы увидим? Ребенка, который становится мамой/папой для своего родителя (иногда это называют инверсией ролей). Однако среди взрослых субъектов можно поймать гиперсексуальность, которая проявляется во внешности, в повадках и в объемах сексуальных контактов. И поскольку люди — это существа, достаточно яростно борющиеся за ролевые позиции и идентичность, давайте оговоримся: здесь сейчас речь вообще не идет о сексуальной конституции, то есть условных аппетитов, которые есть у конкретного индивида. Речь строго о том, что такой субъект испытывает тревогу/печаль (система паника), не задействует специфических для нее стратегий, но активно применяет стратегию сексуального контакта (есть еще вариант, когда систему игры он удовлетворить не может и использует для этого секс, в котором будет много всякого про доминирование и/или подчинение). В таком случае на уровне недекларативной (процедурной в данном случае) памяти субъект, чтобы получить хоть чуточку близости и ощущать себя нужным, соблазняет и/или отдается другому через сексуальный контакт. Это не самая точная и не самая надежная стратегия, но в границах допустимых результатов она способна давать ему близость хотя бы частично. В общем и целом здесь работает условная предикция: "Если я буду совокупляться с другим, то смогу удержать близость с опорной фигурой" (потому что он отдаленно попадает в категорию опоры). Теперь представим, что человек с той стороны воспринимает сексуальную готовность описанного субъекта исключительно как сексуальную готовность, а не желание устанавливать близкие и заботливые отношения (ведь тот желает именно этого). Что произойдет? Правильно! Гражданин утолит свою систему похоти и... закончит эти отношения. Что произойдет с тем, кто действует через компромиссную предикцию? Слезы (что характерно для системы паники). По идее, здесь получается ощутимый сигнал ошибки, что является поводом к пересмотру стратегии. Но нет, потому что для каждого компромиссного образования есть защита. Она же и сместит причинность появления сигнала ошибки куда-то не туда, чтобы не допустить пересмотра стратегии. Иными словами, защита как бы ответит на вопрос "Почему ничего не вышло и нам грустно?".

Что происходит при формировании невроза, если на это смотреть более современным взглядом аффективной нейронауки? В аффективной нейронауке выделяют три функциональные группы аффектов: эмоциональные, гомеостатические (вегетативные) и сенсорные. Тут вспомним, что такое открытая система (а любая живая система — открытая). Для открытой системы свойственно (а) обмениваться информацией со средой, (б) обмениваться веществом со средой и (в) обмениваться энергией со средой. Вот если очень грубо, то эмоциональные аффекты требуют притока информации из среды, вегетативные аффекты требуют притока вещества из среды (в т.ч. отдачу среде), а сенсорные аффекты требуют притока энергии из среды (в т.ч. отдачу среде). Далее каждая аффективная группа подразделяется на базовые, или видоспецифические, аффекты: они обладают своей нейронной архитектурой в психическом аппарате, своей собственной нейрохимией, своими собственными субъективными ощущениями (вы отличите голод от жара), своими собственными объектами (пригодными для удовлетворения потребности) и своими собственными стратегиями поведения. Что же происходит при неврозе? Специфическая стратегия для определенной эмоциональной системы принудительно заменяется стратегией из другой системы. Возьмем систему паники. Базовое требование системы паники — удерживать близость с опорной фигурой. По сути, специфической стратегией для этой системы является простое и вполне врожденное действие: вокализуй и тяни ручки. Присутствие опорного объекта рядом, объятие, добродушная коммуникация удовлетворяют эту потребность. Когда мы видим пациента, который страдает от системы паника (т.е. она у него хронически активна), то первое, что бросается в глаза, — это использование неспецифической стратегии для ее удовлетворения. Я приведу три примера, которые легко узнать (на деле вариаций больше). Первый пример: когда заимствуется схема внутри группы эмоциональных аффектов. Вместо того, чтобы вокализовать и тянуть ручки, субъект использует стратегию из системы похоти: он вступает в половые контакты (обычно таких много), пытаясь добиться хоть какого-то контакта с опорной фигурой. Точность и надежность крайне низкая. Второй пример: когда заимствуется схема из группы вегетативных аффектов. Вместо того, чтобы вокализовать и тянуть ручки, субъект поглощает вещество, которое вегетативно способно изменить его состояние: обычно это либо еда, либо психоактивные вещества. Точность и надежность крайне низкая. Третий пример: когда заимствуется схема из группы сенсорных аффектов. Тут немного сложнее. Но вместо того, чтобы вокализовать и тянуть ручки, субъект... наносит себе повреждения. Во-первых, это аварийный способ переключить аффект. Во-вторых, повреждение сенсорных систем (о чем сигнализирует боль) является поводом для выброса эндорфинов: именно они играют ключевую роль в системе паника/горе (система привязанности). Во всех этих случаях в качестве результативной психотерапии (вне зависимости от ее названия, принадлежности авторитету и бренду) будет стремление вернуть расстроенной аффективной системе ее специфическую стратегию удовлетворения: то добиться того, чтобы субъект отказался от своего невротического способа удовольствия и отыскал более точный и надежный способ восстанавливать свой гомеостаз в мире.

Вспомним существенное различие между живыми и не-живыми системами. Обоим типам систем присуще состояние и работа. Однако у живых систем между состоянием и работой есть предсказание: чтобы получить нужный результат в мире, нужно построить прогноз (а) что именно может восстановить мой гомеостаз и (б) как именно я могу достичь результата. В этом смысле аффект — это состояние живой системы, то есть субъекта. Другими словами, это готовность действовать в определенном направлении для получения определенного же результата, который предсказывается как удовлетворительный. Аффект — это возбуждение, а любое возбуждение является формой энергии. По закону сохранения энергии, оная не может взяться из ниоткуда и исчезнуть в никуда. Следовательно, энергия лишь может перейти в некоторую работу, что и обеспечит системе переход из состояния "а" в состояние "б". Вытеснение в этом смысле вообще никак не может работать с аффектом, т.к. аффект является базовой гомеостатической потребностью. Вытеснить аффект — это вытеснить состояние системы: примерно то же самое, что вытеснить кровяное давление. Как? Только если кровопусканием... Вытеснение может проходить только на границе между аффектом (состоянием) и работой, которая должна обеспечить переход из одного состояния в другое. В таком случае вытесняется предикция, т.е. инструкция, в соответствии с которой работа должна была организоваться. Иными словами, мы не можем вытеснить голод: максимум, что мы можем, это вытеснить поведенческую стратегию, направленную на удовлетворение голода определенным способом. В этом смысле бессмысленно говорить о "бессознательном" или "вытесненном аффекте", потому что аффект не может быть ни бессознательным, ни вытесненным. Бессознательной или вытесненной может быть предикция, т.е. стратегия модуляции аффекта. Почему это важно? Аффект — это активная потребность, т.е. буквально сигнал об отклонении от гомеостатического оптимума. Дезактивация (блокировка) такого сигнала (а сам аффект есть и состояние, и сигнал одновременно) — это, по сути, дезактивация потребности без ее удовлетворения. Представляете себе живую систему, которая приближается к максимуму энтропии, но при этом просто отключает такой сигнал? Хана ей. Теперь представим, что терапевт (в основном, психодинамически ориентированный) сообщает пациенту о вытесненном аффекте: т.е. ни самого аффекта, ни характерных для него проявлений нет, но он там где-то в бессознательном есть... Вот мы знаем, как выглядит и проявляет себя аффект ярости (гнев, злость и всё такое прочее суть синонимы). При этом у пациента этот аффект никак не проявляется, но контекст событий предполагает, что человек якобы должен злиться. Терапевт делает вывод: о, здесь бессознательный гнев. И давай это раскручивать... Это будет пример приписывания пациенту того, что он не испытывает. А если он попросит объяснить, на чем основано утверждение, что он бессознательно злится? Какие признаки у этого? А просто... контекст подсказывает... Нет, так нельзя. У аффективных систем не только свои собственные подкорковые структуры, но и своя нейрохимия. Отсюда активация той или иной аффективной системы будет проявлять себя на уровне всего организма. То есть там не только характерные инстинктивные шаблоны (атака), но и характерные рефлексы (мышечное напряжение, сжатие челюстей, возбудимость и т.д.). Более того, люди не приходят в терапию со словами: "Знаете, у меня есть бессознательная ярость, о которой я ничего не знаю; не могли бы вы помочь мне ее осознать?". Всё строго наоборот: "Знаете, я постоянно злюсь, но совершенно не понимаю почему...". Здесь закономерно задаться вопросом: а как же подавленный аффект? Состояние системы нельзя подавить. Мы подавляем не аффект, а моторный вывод. Проще говоря, я жутко злюсь, но останавливаю себя от того, чтобы начать кусаться и нападать.

Что тогда должно быть показателем? Изменение в стратегии удовлетворения ПАНИКИ, т.е. потребности в близости с опорной фигурой (кто бы то ни был). Если его тревога стала снижаться потому, что он начал взаимодействовать с опорными фигурами путем "вокализации и приближения", то это показатель, что он задействует специфические стратегии для системы. Если же его тревога стала снижаться, но поведенческих изменений не случилось, то у нас ровно три механизма: (а) к существующей стратегии нападения прирастили еще одну компромиссную стратегию; например, дыхательную практику; в таком случае, наш пациент при активации потребности в близости с опорной фигурой начнет задействовать схему из вегетативной потребности в кислороде, т.е. вместо того, чтобы добиваться близости, будет поглощать кислород. (б) существующую стратегию нападения заместили другой компромиссной стратегией; например, теперь он не атакует и не нападает, но избегает и минимизирует свой контакт с опорной фигурой; в тако случае вместо одной неспецифической стратегии будет использоваться другая. (в) учитывая то, что система ПАНИКА требует близости с опорной фигурой, то в качестве такой опорной фигуры может выступить сам терапевт, который присутствует, доступен (путь и ограниченно), внимателен и пытается помочь справиться с проблемой; в таком случае не удивительно, что на период терапии уровень тревоги (т.е. интенсивность потребности) снижается. Итак, ведущим критерием результата должен быть переход с неспецифической стратегии на специфическую.

Хорошие новости: исследования показывают, что психотерапия работает. Плохие новости: подавляющее большинство исследований — симптомозависимые. А что это значит? Это значит: был симптом А, у него была интенсивность 8 из 10, провели психотерапию, симптом А либо прошел совсем, либо его интенсивность снизилась с 8 из 10 до 2 из 10. Profit. От чего страдает основной пациент, обращающийся (или направляемый) за помощью к психологу/психотерапевту? От аффекта, т.е. эмоционального состояния. А как же люди с зависимостями? А расстройством пищевого поведения? А люди с навязчивыми мыслями и действиями? А люди с соматическими симптомами без органической этиологии? Вот здесь-то и полезно проводит разделение между состоянием системы и работой, которую эта система выполняет, исходя из своего состояния. Зависимости, пищевое поведение, навязчивости и т.н. "соматизация" — это способы справиться с актуальным состоянием. И это состояние — эмоциональный аффект. Как мы определяем динамическую психопатологию? Исходя из специфики аффективных систем: от какого чувства страдает пациент и что он с этим делает? Более того, современные данные позволяют сильно упростить понимание проблемы: если мы знаем функцию эмоциональной системы, то мы и знаем специфические для нее стратегии удовлетворения. Например, человек страдает от ПАНИКИ. Активность этой системы переживается либо как тревога, либо уже как печаль/скорбь. Функция этой системы — это удержание близости с опорной фигурой (родитель, семья, друг, друзья, партнер, питомец и далее к более абстрактным объектам как культура, страна и т.п.). Как определить психопатологию в работе этой системы? Во-первых, она хронически активна. Во-вторых, пациент задействует неспецифическую стратегию для ее модуляции (т.е. удовлетворения). Что является специфической стратегией для ПАНИКИ? Вокализация и цепляние (тянуть ручки). В норме эта стратегия развивается до более вариативных форм у взрослых особей. Но в общем и целом дело сводится к вокализации (сообщение) и пространственной близости. Допустим, наш пациент страдает от ПАНИКИ. Как он ее удовлетворяет? Компромиссной стратегией: он задействует схему из системы ЯРОСТЬ. Что является специфическим для нее? Нападение, атака. Отсюда выходит: нуждаясь в близости с опорной фигурой, он провоцирует, кусает, атакует. Почему так? В процессе развития специфическая для ПАНИКИ стратегия не просто не работала, а усиливала сигнал ошибки, т.е. ухудшала положение. Такая стратегия, если не может быть уточнена, подвергается вытеснению: принудительной блокаде. И наконец она замещается ближайшей доступной стратегией. Почему атака и нападение? Потому что при этом опорная фигура не может игнорировать ребенка. Теперь вообразим, что этот человек проходит эксперимент, в котором измеряется эффективность терапии. Если судить по современным стандартам измерения, то показателем будет снижение уровня тревоги. С ним проводят условных 30 сеансов и обнаруживают, что тревога упала. Является ли это показателем? Нет.

То есть что у нас выходит? Если применять данную логику, не вынося идеологов этой логики за скобки собственных теорий, у нас получается: люди, инициирующие и поддерживающие такие проекты, уже накрепко находятся в зоне возрастной нейродегенерации. Как мы видим из исследования, первым страдает именно функция мышления, которая обедняется и примитивизируется. Отсюда, к слову, вероятно, именно поэтому в зоне риска оказываются пожилые люди, которых разводят через интернет менее пожилые на деньги. Следует ли из этого, что всем людям после 50-ти лет нужно запретить социальные сети (да что уж тут мелочиться, вообще весь доступ в интернет)? К слову, учитывая международные данные и локализацию нейродегенеративных процессов, не связанно ли это с тем, что люди их возраста склоняются именно к площадным (низкодифференцированным) решениям и индуктивным умозаключениям (то есть вывод об общем на основании частного, что является наиболее простым умственным выводом, сокращающем метаболические ресурсы лобных долей)? Или всё ж таки не у всех людей после 50-ти возникают грубые проблемы с мышлением? Может, всё-таки придерживаться более индивидуального подхода? Потому как, если уж быть последовательными и опираться на научные данные, не надо ли инициаторов таких площадных запретов проверять на вопрос нейродегенеративных процессов в лобных долях (при которых, кстати, первое что отваливается — это критичность). P.S. У неврологов есть шутка (а в каждой шутке, как известно, лишь доля шутки): диагностика болезни Альцгеймера начинается с коридора — если пациент пришел сам и вовремя, то это не Альцгеймер.

Немного о запретах (или почему "эйджизм" может работать в обе стороны). В Британии вот-вот вступит закон о запрете социальных сетей для лиц младше 16-ти лет. В информационном поле существует спекуляция на тему последствий для развития мозга детей, которые используют социальные сети: то есть широкие выводы делаются на узких корреляционных (!) исследованиях. Естественно, что отечественные специалисты на все руки и авторитеты по всем вопросам мгновенно подхватили тему. Так вот, если вы для подтверждения своих предикций и генеративных моделей используете данные науки, то в эту игру можно играть в обе стороны. Очевидно, что своё желание, которое очевидно наносит кому-то вред, всегда можно обосновать научно. К слову, в истории известна одна страна, в которой "научно" обосновывали истребление определенной прослойки людей. И раз уж речь зашла о возрасте... Премьеру-министру Британии — 62 года. Особую поддержку такой же процедуры у нас в стране выражает гражданин (сохраним его анонимность), которому 64 года. Ту же позицию разделяет его товарищ, которому что-то около 57-ми лет. Разумеется, всегда и всё можно списать ярлыком "политика" и на этом успокоиться. Однако политика — это деятельность субъектов: у них есть психический аппарат, базовые аффективные системы и автоматизированные (недекларативные) предикции, которыми эти базовые потребности модулируются. Теперь представим, что какой-то политический процесс реализует некий Кал Калыч, у которого в психическом аппарате выводится сигнал ошибки, когда он получается сенсорные данные о состоянии внешней среды, где люди живут себе тихо-мирно. Как только Кал Калыч наносит этим людям вред и видит, что люди эти страдают, сигнал ошибки у него проходит, и гомеостаз у него восстанавливается. У Кал Калыча на этот счет есть даже защитный механизм, который объяснит и ему, и окружающим, почему так исторически и экономически правильно. Так вот, дело оправдывается двумя моментами: (а) негативное влияние на развитие мозга и (б) наличие в сети деструктивных граждан. Раз уж идет такая пьянка, то следует вопрос направлять в обе стороны. Вот международное исследование (n 2603) в журнале Nature "Age-related constraints on the spatial geometry of the brain" (10.1038/s41467-025-63628-3), из которого следует, что после 50-ти лет усиливаются процессы нейродегенерации. Особые изменения регистрируются в лобно-височных долях: клинически это проявляется как снижение функции рабочей памяти и мышления. Заметим также, что лобные области головного мозга прочно вплетены в способности исполнительного контроля: в нейропсихологии — это блок контроля и программирования (см. "Нейропсихология. Учебник для вузов"). Нарушения в работе оного характеризуется как трудности в самоконтроле (импульсивность, проблемы в сдерживании себя), трудности в планировании, упрощение поведенческих программ (снижение точности), трудности в понимании и выведении новых знаний.

Кто является главным антагонистом для Амиции в сюжете A Plague Tale? Сюжетная развязка первой части A Plague Tale не столь проста, как может показаться с первого взгляда. Вот казалось бы: инквизитор, страдающий от ментальной диареи, торжественно упокоен. Преследования и гонения прекратились. Сестра и брат отправляются на юг Франции, сбегая от чумы и насилия куда-то, где тепло и веет морем. Развязка истории в психологическом смысле ужасна до безобразия. Маленький Гюго, который всё же сумел получать контроль над крысами, обнаружил, что инквизитор Виталий научился делать ровно то же самое. Умирая, Виталий смотрит на мальчонку, и мальчонка смотрит на умирающего Виталия. Почему мальчонке не радостно, если урод был повержен? Потому что мальчонка буквально видит своё будущее. Потому что теперь 5-летний мальчик, аномально повзрослевший после череды ужасов, лучше остальных понимает, во что будет превращаться. Потому что только 5-летний мальчик теперь понимает, что в попытках бежать от чумы и крыс они принесут их с собой туда, куда сами же и отправятся. Характерно, но прогноз мальчика получил подтверждение (для него самого) и во второй части. Амиция силком дотащила его до самого дня казематов, уже прочно пораженная бредовой надеждой, что в затхлом могильнике есть ответы и лечение. И там он обнаружил того самого закованного в цепи и давно истлевшего Басилиса: бывшего носителя, такого же маленького, как и он сам. Его боялись, его заковали, его изолировали. Именно поэтому он озвучивает Амиции шокирующую мысль: "Не страшно, если я умру". Вот главный антагонист, который угрожает единственной цели Амиции: сохранить и удержать маленькое дитя.