Уже доступно! Исследование Telegram 2025 — ключевые инсайты года 
Psy room 🐦⬛
Открыть в Telegram
Сказки, группы, экспедиции, психоанализ, алхимия, поиск смыслов в повседневном Связь: @in_pain_we_trust
Больше826
Подписчики
+224 часа
+97 дней
+7230 день
Загрузка данных...
Похожие каналы
Нет данных
Возникли проблемы? Пожалуйста, обновите страницу или обратитесь к нашему support-менеджеру .
Облако тегов
Входящие и исходящие упоминания
---
---
---
---
---
---
Привлечение подписчиков
июнь '26
июнь '26
+89
в 4 каналах
май '26
+69
в 2 каналах
Get PRO
апрель '26
+33
в 1 каналах
Get PRO
март '26
+8
в 1 каналах
Get PRO
февраль '26
+95
в 2 каналах
Get PRO
январь '26
+32
в 1 каналах
Get PRO
декабрь '25
+17
в 0 каналах
Get PRO
ноябрь '25
+15
в 0 каналах
Get PRO
октябрь '25
+114
в 3 каналах
Get PRO
сентябрь '25
+14
в 0 каналах
Get PRO
август '25
+33
в 3 каналах
Get PRO
июль '25
+41
в 2 каналах
Get PRO
июнь '25
+531
в 5 каналах
| Дата | Привлечение подписчиков | Упоминания | Каналы | |
| 29 июня | +1 | |||
| 28 июня | +2 | |||
| 27 июня | 0 | |||
| 26 июня | +1 | |||
| 25 июня | +5 | |||
| 24 июня | +1 | |||
| 23 июня | +4 | |||
| 22 июня | +2 | |||
| 21 июня | +7 | |||
| 20 июня | +13 | |||
| 19 июня | +22 | |||
| 18 июня | +2 | |||
| 17 июня | +5 | |||
| 16 июня | +1 | |||
| 15 июня | +4 | |||
| 14 июня | +3 | |||
| 13 июня | 0 | |||
| 12 июня | 0 | |||
| 11 июня | 0 | |||
| 10 июня | +1 | |||
| 09 июня | +6 | |||
| 08 июня | +4 | |||
| 07 июня | +2 | |||
| 06 июня | +1 | |||
| 05 июня | +1 | |||
| 04 июня | 0 | |||
| 03 июня | +1 | |||
| 02 июня | 0 | |||
| 01 июня | 0 |
Посты канала
| 2 |  +6Терем Мартьяна Сазонова стоит в костромских лесах, где нет привычного человеческого следа и шума цивилизации. А многочисленные насекомые и растения ощущают себя здесь настоящими хозяевами. Когда-то дом зажиточного крестьянина поднялся из ничего и был подарен как чудо второй жене. Революция вымела род, Терем отняли, и сто лет он ждал.
Сейчас его восстановили: по бревну, по венцу, как проявляют забытое. С любовью и трепетом, мудростью и терпением. Я веду здесь сказочную экспедицию и думаю о том, что дома тоже проходят инициацию. Им тоже нужно, чтобы кто-то вошёл и не испугался чёрного, некрасивого, отвергнутого.
Этнографы записали в местных деревнях сказку «Проклятая дочка».
Трёхлетняя девочка пролила молоко — и мать в сердцах бросила: «Понес тебя леший!» Дочь исчезла, а в колыбель легло нечто, что двадцать лет только ест, пьёт и вопит, не растёт. Сама же она поселилась в бане, чёрная, как лягушка, и ждала. Дождалась парня, который в полночь пошёл за каменкой. Он обещал жениться. Девушки выскоблили её ножами, отмыли мылом — и вышла красавица. А подменыш от удара осиновым поленом стал тем, чем был всегда: куском дерева.
Пролитое молоко в три года — это не про непослушание. Три года — возраст, когда слияние с матерью рвётся, и ребёнок впервые обнаруживает себя отдельным. Молоко — архетипическая пища, сама субстанция ранней связи. Пролить его символически означает: я больше не хочу питаться этим, я выхожу из слияния. Мать не выдерживает этого жеста и проклинает — то есть отказывает дочери в праве на отделение.
И тут появляется Леший. Не злая сила, а как инициирующая фигура. В быличках хозяин леса часто — не демон, а тот, кто уводит на ту сторону и там происходит преображение. Это проекция того, что должно было случиться, но не случилось дома: переход, начавшийся с материнского проклятия и подхваченный проводником. Леший забирает девочку в пространство Тени и держит её там двадцать лет, пока семья баюкает кусок дерева.
Баня в этой сказке — камера трансформации, где ждут. Она (девушка) чёрная, как лягушка: амфибия, существо двух сред. Лягушачья кожа — не уродство, а защита, в которой можно пережить заточение. Подобно ослиной шкуре или сожженной коже Василисы Премудрой. И нужен тот, кто войдёт. Не спаситель, а встречный. Парень, рискнувший в полночь взять камень с каменки. Здесь можно думать о мужском, которое отважилось вступить на территорию Тени и не отшатнуться. Он не убивает чудовище, не разрубает узел мечом. Он обещает жениться — то есть остаться в отношениях. Это жест взрослого: "я тебя вижу, я не уйду".
Дальше появляется женская община. Ножи, мыло, распаренная кожа. Чужеродное счищается не в одиночку и не матерью, а другими женщинами: подругами, сёстрами. Тело возвращают к жизни прикосновением, которое не осуждает.
И возвращение. В родительском доме всё та же колыбель, всё тот же вопль. Двадцать лет мать качает мёртвую форму, потому что признать подмену страшнее, чем качать полено. Удар осиновым поленом — не убийство, а разоблачение. Истинная дочь не мстит. Она просто возвращает матери реальность.
Я сижу на ступеньках Терема, Сазонова, провожая взглядом убегающего зайца, и думаю: может, и этот дом — такая же баня. Его отняли, бросили, оставили чёрным. А теперь кто-то вошёл и начал отмывать, не испугавшись, а с нежностью и восхищением. И может, каждая наша непрожитая инициация лежит вот так — в бане у леса, покрытая лягушачьей кожей и ждёт, когда её перестанут называть проклятой. | 165 |
| 3 |  Зависть — феномен редкой сложности, и в психоаналитической традиции зависть всегда стоит на границе между желанием и уничтожением. Мелани Кляйн одной из первых поместила её в центр психического развития. Зависть (по Кляйн) — это не столько реакция на чужое обладание, сколько атака на самый источник жизни и блага — на грудь, на Другого, который обладает чем-то, чего субъект не только не имеет, но и не может иметь, не разрушив этот объект.
Кляйн определяет зависть как «злобное чувство, что другой человек обладает и наслаждается чем-то желаемым», причём «завистливый импульс направлен на то, чтобы отобрать или испортить это». В этом смысле зависть оказывается более архаичным и деструктивным чувством, чем ревность: ревность предполагает наличие треугольника, она адресована третьему, отнимающему объект, тогда как зависть направлена на сам объект и хочет не отнять, а испортить, обесценить, лишить его ценности, чтобы сделать нежеланным для всех. Именно это качество — не получить, а уничтожить ценность — делает зависть такой трудноуловимой и такой отравляющей. | 222 |
| 4 |  Гамлет, Гегель и апология предательства
(по мотивам одного комментария)
Гегель приводил хрестоматийный пример: обыватель, встретив убийцу, не видит ничего, кроме убийцы. Он абстрагирует человека до одного качества, отбрасывая всё остальное. Абстрактное мышление, говорит Гегель, — это не операция философа, а мышление толпы, которая режет мир на бинарные категории и отказывается видеть противоречивую целостность.
Сегодня я стала свидетелем почти лабораторной иллюстрации этого тезиса.
Человек, о котором речь, перевёл «Гамлета» на русский язык и, по отзывам коллег, сделал это гениально. Чтобы передать шекспировскую амбивалентность, нужно обладать способностью удерживать слои смыслов, трагедию выбора и невозможность однозначного суждения. Переводчица таким даром, несомненно, обладает.
Но вот она приходит в комментарии к анонсу Форума и сталкивается с неоднозначной темой доклада — «Апология одного предательства» — и демонстрирует атаку на связь.
Тема — попытка посмотреть на Иуду не через бинарную оптику «предатель = зло», а через архетипическую драму, где он исполняет роль, без которой не случилось бы Воскресения. Для человека с ригидной картиной мира это угроза психической целостности. И переводчица, удерживавшая многослойность Шекспира, обрушивается на организатора и спикера с потоком обвинений.
Ключевые элементы её реакции:
Схлопывание сложности. «Вы отрицаете добро как абсолют», «изобрели религию Иуды» — мгновенно приписан мотив оправдания зла.
Обесценивание языка. Термин «мистерия» объявляется сектантской выдумкой.
Проекция стыда. «Троечники», «ускоренные курсы» — эвакуация собственной несостоятельности в оппонентов.
Параноидное замыкание. «Может, вы симпатизируете неонацистам?» — логика заменена фантастическим преследователем.
Запрет на мысль. «Сама постановка вопроса говорит не в вашу пользу» — нельзя даже спрашивать.
Что произошло?
В работе над Шекспиром её психика справлялась с хаосом смыслов — это работа альфа-функции высокого уровня. Но когда тема затрагивает экзистенциальные опоры (добро, зло, вера), функция отказывает. Непереработанный ужас выбрасывается вовне. Это не коммуникация — это эвакуация невыносимого.
Гегель сказал бы: обыватель мыслит абстрактно — видит только убийцу. Только предателя. Только «сектантов, оправдывающих зло».
Но человек не абстракция. И переводчица не стала «плохой» от того, что однажды продемонстрировала психотический механизм защиты. Она остаётся сложной: гениальный переводчик, ранимый человек — и одновременно иллюстрация того, как тонкий ум отключается перед лицом тревоги.
Удержать сложность, не соскользнуть в бинарность, не превратить оппонента в абстрактного убийцу — в этом, возможно, и состоит главный вызов взрослого мышления. Того самого, которое переводчица знает изнутри, но которое в минуту угрозы уступило место обывателю.
И если мы честны с собой — эта возможность есть в каждом. | 253 |
| 5 |  Немой ужас: что случилось с Толстым в Арзамасе и при чём здесь Бион?
Я долго не решалась на этот пост, поскольку не находила слов. Немой ужас стирает символы, буквы, слова и смыслы. И оставляет леденящий ужас в пустыне бесчувствия.
В 1869 году Лев Толстой, находясь на пике литературной славы и внешнего благополучия, пережил опыт, который сам назвал «арзамасским ужасом». Ему был 41 год — возраст, который мы сегодня узнаём как один из рубежей экзистенциальной перестройки.
Этот эпизод, позже описанный в «Записках сумасшедшего», остаётся одним из самых точных клинических отчётов о встрече с тем, что психоаналитик Уилфред Бион называл «немыслимым ужасом» (nameless dread). Я хочу посмотреть на текст Толстого через призму теории Биона — не для того, чтобы поставить диагноз классику, а чтобы показать, как работает психика, когда она теряет способность перерабатывать собственное возбуждение.
Что произошло в гостинице?
Толстой едет по делам в Пензенскую губернию, останавливается на ночлег в Арзамасе. Посреди ночи он просыпается от внутреннего голоса, который говорит: «Я здесь». Дальше — его словами:
«Я страдал, страдал невыносимо... Какая-то непреодолимая сила влекла меня к сознанию своей жизни и смерти... Всё мне казалось постыло, всё — и самое дорогое мне — было ненужно и гадко».
Ужас не имеет предмета — это не страх перед конкретной угрозой.
Он сопровождается тотальной утратой смысла — мир теряет краски, значимые объекты становятся пустыми знаками.
Он немой: Толстой не может ни молиться, ни плакать, ни писать. Он мечется по комнате, будит слугу, но остаётся запертым в этом состоянии без выхода.
Бета-элементы и провал альфа-функции
Арзамасский ужас — это классический пример столкновения с бета-элементами в чистом виде. Толстой не может «подумать» свой страх, не может превратить его в образ или слово. Телесное возбуждение, ощущение близости смерти, утрата смысла — всё это существует как сенсорный шум, не поддающийся означиванию. Он не говорит «я боюсь смерти» — он говорит «ужас, ужас, ужас». Имя отсутствует.
Почему альфа-функция отказывает? Бион предположил бы, что интенсивность аффекта превышает текущую способность психики его контейнировать. Толстой, великий рационализатор, построивший жизнь на правилах и дневниках, столкнулся с чем-то, что не может быть упорядочено. Мышление, его главное оружие, оказалось бессильно.
В той же работе Бион замечает, что когда нет ощущений, имеющих прямое отношение к психическим качествам, психика может подменять их ощущениями телесными. Ипохондрический симптом — это попытка установить контакт с душевным состоянием через тело, когда другого языка нет.
У Толстого этот механизм виден в отчётливом телесном компоненте: он не просто «боится», он физически страдает, не находит себе места, испытывает тоску как соматическое давление. Это не ипохондрия в клиническом смысле, но та же динамика: душевное качество (ужас перед конечностью) ищет себе представительство в телесном дискомфорте, потому что психического органа для его восприятия не находится.
Толстому — 41. Это возраст, который аналитическая психология связывает с кризисом середины жизни: защитные структуры, выстроенные в 20–30 лет, перестают работать, и вытесненное начинает требовать встречи. Можно предположить, что арзамасский эпизод не был первым звонком — он был точкой, в которой накопленный объём непереработанного опыта превысил ёмкость контейнера.
Толстой записал свой арзамасский ужас и стал тем, кем стал. Он не «победил» его — он дал ему слово, превратил в текст и тем самым изменил свою жизнь. Возможно, в этом и состоит главный урок: немой ужас не враг, а послание от той части психики, которая хочет быть услышанной. И когда мы находим способ выслушать — будь то бумага, движение или простое называние состояния, — мы возвращаем себе способность дышать.
Спасибо за вдохновение @doctor_animaa | 299 |
| 6 |  Есть в Камю что-то неуловимо верное и упрямое, но одновременно утомительное. Он будто поставил себе задачу прожить абсурд, а не просто описать его, и платил за это той самой скукой, которую так точно фиксировал в своих романах.
Его герои, особенно Мерсо из романа «Посторонний», существуют в мире, где чувства не проникают внутрь, где события проходят мимо, оставляя лишь лёгкий налёт усталости. Но есть в «Постороннем» один момент, который выбивается из этой общей анестезии, — убийство араба на пляже.
Это не поступок, не выбор и даже не преступление в привычном смысле. Это вспышка, почти физиологическая, где тело Мерсо берёт верх над его сознанием, а палящее солнце и жара становятся не просто фоном, но непосредственной причиной. В этом эпизоде впервые прорывается что-то живое, почти либидинальное — не как желание, а как напряжение, которое не может быть больше выдержано. Это единственная сцена, где Мерсо перестаёт быть отстранённым наблюдателем, где его существование перестаёт быть механическим, где он, пусть на мгновение, перестаёт играть роль человека, который просто «плывёт по течению». И это убийство, по сути, оказывается единственным по-настоящему страстным актом в его жизни.
Камю, видимо, знал об этой холодности не понаслышке. Его жизнь с женщинами — бесконечные романы, измены, дети, которых он называет побочным продуктом, связь с морфинисткой, холодные письма — почти зеркально отражает то, что он писал. Он хранил верность лишь одной идее — идее абсурда, — но не смог хранить верность ни одной из женщин, которые входили в его жизнь. В этом смысле Сизиф, обречённый на вечное вкатывание камня, становится его точным двойником: цикл повторяется, но не приводит к созданию нового, не оставляет следа. Только у Сизифа, по Камю, есть хотя бы иллюзия счастья, которую тот обретает в самом процессе. У самого же Камю, кажется, даже этой иллюзии не было.
Возможно, именно поэтому его герои так настойчиво избегают любых форм близости, особенно с женщинами, которые могут потребовать настоящего ответа. Женщина в мире Камю чаще всего оказывается либо фигурой, которую он «любит», но не может удержать, либо той, которая просто заполняет пустоту, не требуя взаимности. И лишь единственный момент — выстрел Мерсо, — становится выходом из этой онемелости, но он же и ведёт героя к гибели. Это почти признание: живое нельзя испытать без последствий, а абсурд не оставляет выбора. | 335 |
| 7 |  Пришло время сообщить о второй встрече открытого форума "Человек и символ", который состоится онлайн 11 июля в 12:00 на платформе Kontur talk.
10 спикеров прочтут свои доклады. Аналитические и психоаналитические психологи, религиоведы, философы, преподаватели, специалисты по фольклору и искусству. Каждый слушатель может участвовать в живой беседе: задавать вопросы, озвучивать свои идеи.
Ссылка на Форум всегда в открытом доступе: https://93beveq7.ktalk.ru/cpi0mgigqwmv
donation: 4279400029902820
Некоторые темы докладов оставлю в комментариях | 485 |
| 8 |  Бывает момент, когда привычное слово вдруг перестаёт быть прозрачным. Мы слышим «лев» — и это звукосочетание кажется произвольным, почти нелепым. Почему «тряпка» — это тряпка, а «стол» — стол? В этом мгновении конвенция обнажается, язык перестаёт быть автоматическим инструментом и становится загадкой. Гегель мог бы назвать это началом философского мышления, потому что именно здесь абстракция перестаёт быть невидимой и начинает требовать вопроса.
В своей статье «Wer denkt abstrakt?» (1807) Гегель переворачивает привычное представление. Мы привыкли считать, что философ мыслит абстрактно, а обыватель — конкретно. Гегель утверждает обратное. Обыватель, с его бесконечным оперированием готовыми ярлыками и обобщениями, и есть носитель по-настоящему абстрактного мышления. Толпа видит в убийце только «убийцу и только», срезая всю сложность его судьбы, обстоятельств, причин — и сводит живого человека к одному определению. Это и есть предельная абстракция: схватывание части вместо целого.
Ту же ловушку, по сути, воспроизводят и те, кто в психоаналитических сообществах редуцирует живые идеи Фрейда, Юнга и других мыслителей до набора терминов, которыми можно спекулировать, не вкладывая в них реального опыта. Абстракция «Комплекс», «Тень», «Либидо» становится таким же ярлыком, как «убийца» у гегелевской толпы, — она перестаёт быть инструментом понимания и превращается в готовый ответ, за которым не видно живого человека. Философ же, по Гегелю, мыслит конкретно. Он не останавливается на первом слове, не удовлетворяется ярлыком, но пытается удержать множество контекстов и противоречий, которые делают явление тем, что оно есть.
Это не отказ от языка и его абстракций, а сознательное движение сквозь них к тому, что за ними стоит. И в этом смысле задача философии — не избегать абстракций, а сделать их видимыми, перестать быть их заложником и начать видеть мир как нечто, что не обязано называться так, как мы привыкли. Именно в этом зазоре между словом и вещью, между обозначением и существованием, и рождается живая, конкретная мысль.
(По следам впечатлений от экскурсии по Донскому Некрополю и урокам философии) | 669 |
| 9 |  Диоген Синопский ходил по агоре (городской площади) средь бела дня с зажжённым фонарём и пояснял прохожим: «Ищу человека». В этом жесте обычно видят эксцентрику, эпатаж или насмешку философа над толпой, но за ним стоит архетипический сценарий, который Джозеф Кэмпбелл назвал мономифом: герой покидает привычный мир, пересекает порог, вступает в пространство испытаний и должен обрести знание, чтобы вернуться с даром.
Однако Диоген не завершает этот круг — он остаётся в вечном движении, его фонарь светит не для того, чтобы осветить путь обратно, а чтобы удерживать сам вопрос о том, что значит быть человеком. В этом он сближается с платоновским Эротом, который, будучи сыном Изобилия и Бедности, никогда не достигает полноты, но именно потому остаётся движущей силой познания.
Если перенести этот жест в психологическую реальность, он оказывается точным описанием лиминального состояния — того периода между смертью старой идентичности и рождением новой, когда человек утрачивает опору в ранее очевидных смыслах. Разрыв с профессией, конец отношений, тяжёлая утрата или просто старение заставляют его идти по собственной агоре с невидимым фонарём. Он вглядывается в себя и в других, пытаясь рассмотреть то, что прежде было самоочевидным: кто я, если не то, что я делал? Есть ли за этой ролью кто-то, кого можно узнать, коснуться, назвать по имени? Окружающие видят лишь человека, который «странно себя ведёт», «ударился в рефлексию» или «просто сходит с ума», и не замечают, что он занят единственно важным делом — перерождением.
В этом состоянии каждый из нас действительно похож на сумасшедшего с фонарём: его вопросы кажутся неуместными, его молчание — тяжёлым, его попытки заговорить о главном — неловкими. Но именно этот период позволяет ему стать тем самым «человеком», которого искал Диоген. И в отличие от классического героя, который возвращается с трофеем, Диоген остаётся на пороге — его дар не ответ, а сам фонарь как символ того, что путь важнее итога. Вопрос не в том, чтобы найти себя, а в том, чтобы выдержать время, когда свет горит, а ответа ещё нет. И если его жест можно прочитать как уход в психоз — отказ от социальных форм и риск коллапса в сырой, неозначенный опыт, — то в нём одновременно звучит и предельная трезвость философа, который своей жизнью утверждает, что подлинное обновление не требует возвращения с трофеем, но требует способности оставаться в вопросе.
(Картина — Сальвадор Роза «Диоген, выбрасывающий чашу») | 388 |
| 10 |  Диоген Синопский ходил по агоре (городской площади) средь бела дня с зажжённым фонарём и пояснял прохожим: «Ищу человека». В этом жесте обычно видят эксцентрику, эпатаж или насмешку философа над толпой, но за ним стоит архетипический сценарий, который Джозеф Кэмпбелл назвал мономифом: герой покидает привычный мир, пересекает порог, вступает в пространство испытаний и должен обрести знание, чтобы вернуться с даром.
Однако Диоген не завершает этот круг — он остаётся в вечном движении, его фонарь светит не для того, чтобы осветить путь обратно, а чтобы удерживать сам вопрос о том, что значит быть человеком. В этом он сближается с платоновским Эротом, который, будучи сыном Изобилия и Бедности, никогда не достигает полноты, но именно потому остаётся движущей силой познания.
Если перенести этот жест в психологическую реальность, он оказывается точным описанием лиминального состояния — того периода между смертью старой идентичности и рождением новой, когда человек утрачивает опору в ранее очевидных смыслах. Разрыв с профессией, конец отношений, тяжёлая утрата или просто старение заставляют его идти по собственной агоре с невидимым фонарём. Он вглядывается в себя и в других, пытаясь рассмотреть то, что прежде было самоочевидным: кто я, если не то, что я делал? Есть ли за этой ролью кто-то, кого можно узнать, коснуться, назвать по имени? Окружающие видят лишь человека, который «странно себя ведёт», «ударился в рефлексию» или «просто сходит с ума», и не замечают, что он занят единственно важным делом — перерождением.
В этом состоянии каждый из нас действительно похож на сумасшедшего с фонарём: его вопросы кажутся неуместными, его молчание — тяжёлым, его попытки заговорить о главном — неловкими. Но именно этот период позволяет ему стать тем самым «человеком», которого искал Диоген. И в отличие от классического героя, который возвращается с трофеем, Диоген остаётся на пороге — его дар не ответ, а сам фонарь как символ того, что путь важнее итога. Вопрос не в том, чтобы найти себя, а в том, чтобы выдержать время, когда свет горит, а ответа ещё нет. И если его жест можно прочитать как уход в психоз — отказ от социальных форм и риск коллапса в сырой, неозначенный опыт, — то в нём одновременно звучит и предельная трезвость философа, который своей жизнью утверждает, что подлинное обновление не требует возвращения с трофеем, но требует способности оставаться в вопросе.
(Картина — Сальвадор Роза «Диоген, выбрасывающий чашу») | 1 |
| 11 | В образе Пифии античность запечатлела фигуру медиатора между божественным и человеческим, чьё бессвязное слово оказывается условием возможности смысла. Восседая на треножнике в скале и вдыхая одурманивающие испарения, она произносила речи, которые современники описывали как несвязные крики, лишённые грамматической и логической структуры. Лишь последующая работа жрецов — перевод этих спонтанных вокализаций в гекзаметры (стихотворный размер античной эпической поэзии), превращала сырой материал в пророчество, доступное вопрошающему. Пифия, таким образом, оказывалась не столько автором предсказаний, сколько проводником, «орудием» Аполлона, через которое божество вещало «сквозь неё словно сквозь маску».
Эта древняя практика интересно ложится на идеи Уилфреда Биона, которые он описывал в теории мышления. Бион различал два фундаментальных типа психических элементов: бета-элементы и альфа-элементы. Бета-элементы — это сырой, непереработанный материал чувственного и эмоционального опыта, «вещи-в-себе», которые не могут быть использованы для мышления, хранения в памяти или воспроизведения в сновидениях. Это впечатления и переживания, оставшиеся в своей первичной, недифференцированной форме, своего рода психические осколки, которые не поддаются осмыслению. Альфа-функция — это работа психического аппарата, которая преобразует эти сырые бета-элементы в альфа-элементы — пригодные для мышления образы, воспоминания, строительные блоки сновидений и бессознательных фантазий. Альфа-элементы, в отличие от своих предшественников, уже обладают психической характеристикой, они могут быть сохранены, вытеснены или использованы для дальнейшего мышления.
В этом свете Пифия предстаёт как живая метафора бета-элементов в чистом виде. Её бессвязные речи — это непереработанный альфа-функцией сырой материал, извергаемый в пространство культуры без предварительной обработки. Жрецы же выполняют функцию, аналогичную альфа-функции: они принимают эти сырые, «непереваренные» фрагменты и превращают их в связные, осмысленные альфа-элементы — стихотворные пророчества, которые уже могут быть восприняты, поняты и использованы. Более того, сама Пифия не осознавала и не контролировала то, что говорила; её сознание, по свидетельству античных авторов, на время прорицания как бы вытеснялось Аполлоном. Это состояние транса, экстаза, в котором исчезает привычное эго-функционирование, можно интерпретировать как временное отключение альфа-функции, позволяющее бета-элементам — в данном случае голосу божества — проявиться в своей сырой, неотрефлексированной форме.
Таким образом, дельфийский оракул оказывается не просто религиозным институтом, но и древней моделью психического контейнирования: бета-элементы (бессвязные речи Пифии) требуют альфа-функции (работы жрецов), чтобы стать мыслимыми. Этот процесс, по Биону, лежит в основе любого научения и развития мышления. Пифия, будучи пассивным медиумом, демонстрирует ту стадию психического процесса, где смысл ещё не родился, но уже звучит. Жрецы же, переводя её крики в стихи, осуществляют ту самую работу по связыванию и означиванию, без которой сырой опыт остаётся лишь шумом, а не сообщением. В этом смысле фигура Пифии — не архаичный пережиток, а архетипическая иллюстрация фундаментального механизма человеческой психики, где смысл всегда рождается из встречи сырого материала с преобразующей его функцией.
(Картина Джона Кольера «Жрица Дельф) | 375 |
| 12 |  Сказочный анонс
Василиса Прекрасная: инициация или жертва?
Что если мачеха и Баба Яга — не враг и спасительница, а две стороны одного процесса? Что если кукла — не просто игрушка, а проводник в мир, где старое умирает, чтобы родилось новое?
За сюжетом о девушке, идущей в лес за огнём, скрывается древняя структура инициации. Где здесь голос Самости? Где Тень? И почему без принятия смерти невозможно обновление?
Приглашаю вас исследовать эту сказку вместе — через архетипы, структуру Проппа, мифы и фольклор.
Встреча состоится 4 июля в 16:00.
Подробности в лс: @in_pain_we_trust | 408 |
| 13 |  В психиатрической практике мания нередко воспринимается как избыток жизненной силы, как переполнение либидо, не знающее пределов. Однако при более пристальном взгляде это состояние обнаруживает парадоксальную природу: она оказывается не избытком жизни, а недостатком смерти — точнее, недостатком того мортидозного начала, которое позволяет психическому аппарату совершать символическое умирание старого и тем самым освобождать место для нового. Либидинальное течение, лишённое адекватного противовеса, не находит жертвенного принятия конечности, не встречает Тени, которая могла бы ограничить его бесконечное движение. Такой эрос без диалектики становится чистым восхождением без нисхождения, и именно потому он не приводит к рождению чего-либо подлинно иного, а оборачивается бесконечным повторением одного и того же напряжения. Мания, таким образом, есть не полнота, а невозможность завершения, где желание не может остановиться и превратиться в акт творческого обновления. В юнгианской логике это выглядит так: Самость достижима через принятие Тени, через ту часть психического, которая несёт в себе "разрушение", — и без этого принятия не случается подлинного обновления.
(Картина Густава Климта "Жизнь и смерть") | 589 |
| 14 |  В платоновском «Пире» Сократ, отвечая на хвалебные речи своих сотрапезников, пересказывает учение Диотимы, с которой он встретился в юности. Диотима определяет Эрота не как божество, но как демонического посредника, рождённого от Изобилия и Бедности, а потому навсегда соединённого с недостатком и жаждой обладания благом.
Любовь оказывается не переживанием полноты, а самим вектором устремления к тому, чего человек лишён, и в этом качестве она становится фундаментальной движущей силой конечного существа, стремящегося приобщиться к вечности. Поскольку смертное не может сохранить себя тождественным, оно вынуждено рождать — либо в теле, продолжая род, либо в духе, созидая речи, законы и добродетели, и такое рождение понимается как единственный доступный человеку способ преодолеть собственную временность.
Восхождение к красоте начинается с привязанности к единичному телу, затем переходит к красоте, общей для всех тел, поднимается к душам, к установлениям и наукам и завершается созерцанием самой идеи Прекрасного — вневременной, несотворённой и не зависящей от материи. Каждая ступень включается в последующую как снятый момент, и этот путь можно прочитать в юнгианском ключе как движение от проекции Анимы на внешний объект к её осознанию как внутренней психической реальности, а затем к интеграции противоположностей в Самости, где финальное видение красоты соответствует переживанию целостности, стоящей над расщеплением.
При этом Диотима не требует отречения от чувственного, но лишь показывает его недостаточность как конечной цели; Эрот остаётся посредником на всех этапах, меняя лишь направленность своего напряжения. Итогом правильного движения становится не абстрактное знание, а рождение истинной добродетели как спонтанного выражения целостной личности, что сближает платоновскую диалектику с юнговским пониманием индивидуации как процесса, в котором эго связывается с трансцендентными структурами коллективного бессознательного. В этом смысле учение Диотимы говорит не о поиске половины и не о моральных предписаниях, но о том, как самые телесные влечения, будучи сознательно проведены через все этапы, ведут к созерцанию неизменного за всеми переменами — и тем самым превращают любовь из частного чувства в онтологический акт познания бытия. | 711 |
| 15 |  Вдохновившись постом о загадочной родильной горячке, решила написать о некоторых пороговых ритуалах.
Во многих культурах граница между живым и мёртвым — это не абстрактная философия, а очень конкретная практика. Люди веками придумывали ритуалы, которые помогают «развести» два состояния бытия: жизнь как тепло, дыхание, продолжение — и смерть как остановку, разрыв, переход в иной статус.
У иудеев, например, на кладбищах часто ставят сосуды с водой и ковшами: после посещения похорон или кладбища принято омыть руки. Это не про «грязь» в бытовом смысле, а про символическое отделение пространства смерти от пространства повседневной жизни. Вода здесь выступает границей и переходом: ты соприкоснулся с миром мёртвых — и через омовение возвращаешься в мир живых. Причём руки не вытирают сразу, дают им высохнуть — как знак завершённости действия. Это очень тонкий способ сказать: есть разные регистры бытия, и между ними нужна пауза.
Во многих традиционных обществах существует представление, что рождение и смерть — два полюса одной силы, и потому они требуют особой осторожности. Если в семье одновременно кто-то умер и кто-то родился, в ряде культур считается нежелательным, чтобы человек, только что участвовавший в похоронах, сразу контактировал с младенцем. Смерть и новорождённость — оба состояния «переходные», уязвимые. Ритуальная дистанция — это способ защитить хрупкое начало жизни от энергии утраты и траура. Даже если мы сегодня не мыслим это в категориях «заражения», психологически в этом есть ясная логика: горе и рождение требуют разного настроя души, разной температуры присутствия.
У славян существовали обряды «очищения» после похорон: мыли полы, проветривали дом, иногда меняли предметы быта, чтобы смерть не «задержалась». В традициях Центральной Азии и Кавказа строго разводят посуду и вещи, связанные с похоронной трапезой, и обычную домашнюю утварь. В некоторых культурах Африки и Океании существуют табу на прикосновение к умершему или к его вещам без специального ритуала — не из страха, а из уважения к переходу и к изменившемуся статусу человека.
Интересно, что почти везде посредником между мирами становится вода, огонь или время. Вода смывает и разделяет. Огонь очищает и трансформирует. Время — несколько дней траура, карантина, уединения — даёт психике перестроиться. Даже современный обычай «девять дней», «сорок дней» в христианской традиции — это тоже способ структурировать переход и не смешивать сразу разные состояния жизни. | 412 |
| 16 |  Сон никогда не говорит на “эсперанто”. Он говорит на родном языке психики — а этот язык сложен из климата, ландшафта, семейных легенд, запретов, молитв, детских страшилок, из того, как пахнет дом и как звучит тишина.
Поэтому попытка толковать сновидения по универсальному словарю символов часто похожа на перевод стихотворения через машинный переводчик: слова вроде бы узнаваемы, а музыка смысла исчезает.
Юнг называл один из источников этой музыки коллективным бессознательным. Его иногда представляют как общий “банк символов”, одинаковый для всех. Но на практике оно работает тоньше: архетипы действительно похожи на древние русла — Мать, Путь, Тень, Огонь, Вода, Дом, Зверь, Лес. Только вода в каждом месте течёт по-разному. Архетип — это форма, а содержание всегда приходит в одежде культуры. И эта одежда не декоративна: она меняет походку образа, его интонацию, его намерение.
Представьте сон, где появляется снег. Для человека с Юга это может быть внезапное “не по сезону”: мир остыл, чувства онемели, привычные дороги закрыты. Снег там — событие, вмешательство, редкость, иногда даже сказка. А для представителя малого народа Севера снег может быть не “холодом” как метафорой, а средой жизни, знаком правильного или опасного пути, памятью поколений, знанием тела о том, как выживают и как берегут. То, что южанина может во сне пугать своей чуждостью, для северянина может звучать как “дом”, как порядок мира, как привычный ритм.
Одинаковая картинка — разные смысловые температуры.
Или вода. Одному она снится как обещание отдыха, плодородия, праздника, телесной свободы — потому что в его мире вода связана с теплом, изобилием, жизнью. Другому — как граница и испытание: темная глубина, ледяная переправа, риск провалиться. Не потому что кто-то “неправильно понимает символ”, а потому что символ не существует отдельно от того, как он прожит и как он вписан в коллективную память.
Сны всегда делают ещё одну вещь: они не просто отражают культуру — они разговаривают с ней. Иногда сон продолжает миф рода, иногда спорит с ним, иногда пытается вернуть утраченное. Поэтому толкование без культурного контекста превращается в грубую подмену: мы слышим не сон, а свой собственный фонарь, которым подсвечиваем чужую темноту.
Сновидение — это не ребус “для всех”. Это письмо, написанное чернилами архетипов, но на бумаге конкретной жизни. И чтобы прочитать его, нужно знать не только “что означает лес”, а какой лес стоит за плечами у сновидца: северный, южный, родовой, запретный, кормящий, страшный, священный. Тогда сон перестаёт быть набором картинок и становится тем, чем он и является: живым смыслом, который нельзя вынуть из земли, на которой он вырос. | 656 |
| 17 |  Мы путаем слова не только потому, что невнимательны. Конечно, есть усталость, скорость переписки, автозамена, шум. Но иногда оговорка или опечатка цепляет тем, что она выглядит не случайной: она как будто делает видимым то, что в мысли уже присутствовало, но не было оформлено.
У Фрейда для этого есть точное, почти провокационное название — «Психопатология обыденной жизни». Он собирает в одну рамку оговорки, описки, забывания имён, «не туда положила», «не то сказала» и показывает: эти мелкие сбои часто возникают там, где сталкиваются намерение и помеха. Фрейд называл это компромиссным образованием: сознание хочет одного, а вытесненное, неудобное, непризнанное тянет в другую сторону — и в речи получается гибрид. В его логике ошибка не обязана быть «символом», как сон; чаще это след конфликта или желания, которое не хочет быть сказанным прямо, но всё равно находит лазейку в языке.
При этом Фрейд не отрицал банального: можно действительно просто устать. Но он настаивал: если ошибка повторяется, если она странно «подходит», если она вызывает у нас сильный отклик: смущение, злость, неловкость, смешок, тревогу — стоит хотя бы допустить, что это не чистая случайность, а точка, где психика на секунду перестала идеально контролировать речь.
Юнг смотрел на такие вещи иначе — и, на мой взгляд, шире. Его меньше интересовало разоблачение скрытого желания и больше — какое психическое напряжение сейчас ищет форму. Он говорил бы не столько о вытеснении, сколько об активации комплекса: автономного «сгустка» переживаний, который притягивает ассоциации и вмешивается в выбор слов. В этом подходе оговорка — не обязательно «ошибка из-за запретного», а индикатор того, что вы вошли в поле сильного аффекта или смысловой перегрузки. И тогда язык начинает жить чуть более собственной жизнью: слова сближаются по звучанию, по теме, по эмоциональному заряду, и смысл смещается.
Разница между фрейдовским и юнгианским взглядом иногда хорошо видна по тому, как мы задаём вопрос к собственной ошибке.
По Фрейду: чему помешало быть сказанным прямо? Что я пыталась обойти, сгладить, не признавать? Какая «вторая мысль» протиснулась через щель?
По Юнгу: какой комплекс, архетипический сюжет активирован? Что сейчас во мне «заряжено» — страх, вина, агрессия, стыд, желание защиты? Какое поле стало сильнее моего намерения?
И есть ещё один важный слой, который оба, каждый по-своему, учитывают: язык — не нейтральный инструмент. Мы говорим не из вакуума. Мы говорим внутри отношений (кому пишу?), внутри темы (о чём?), внутри времени (какая реальность вокруг?). Иногда слово путается не потому, что «внутри тайна», а потому что контекст уже насыщен и психика подстраивает речь под доминирующий фон. Там, где тема высокоаффективна, ошибка становится вероятнее — и заметнее.
Мне нравится думать о таких путаницах без мистики и без самообвинения: как о маленьких диагностических отметках. Не «истина в последней инстанции», а повод остановиться и спросить себя:
Что во мне сейчас сильнее — намерение или напряжение?
Эта ошибка меня просто раздражает или задевает смыслом?
Если она задела — что именно в ней правда про моё состояние?
В этом, кажется, и сходятся Фрейд и Юнг: мелкие сбои речи иногда оказываются не мусором, а материалом. Просто Фрейд чаще слышит в нём конфликт желания и цензуры, а Юнг — движение комплекса и поиск целостности. И, возможно, обе оптики полезны, когда мы пытаемся понять, почему одно слово вдруг становится другим. | 375 |
| 18 |  11 июля состоится вторая встреча открытого Форума "Человек и символ". Тема моего доклада: «В поисках утраченной инициации».
Я попробую раскроить тему самоинициации подростков в контексте тревожного родительства. Поговорим о тату, пирсинге, модификации тела как утраченного ритуала.
Обсудим экстремальные попытки перехода.
Жду всех желающих 11 июля в 12:00. Подробности в лс @in_pain_we_trust | 423 |
| 19 |  Однажды в этнографическом зале Кунсткамеры мне попалась табличка с интересной записью:
"В священном лесу детей проглотит чудовище, они умрут и возродятся уже совсем другими людьми. На их телах в память об этой смерти останутся узоры из шрамов-насечек.."
И я стала думать о том, как происходит подростковая инициация сегодня. Казалось бы, лес, узоры, шрамы, насечки должны были остаться в далеком прошлом. Однако коллективное бессознательное — не временный тренд, а упрямый зов, слышимый даже сквозь мембрану современных AirPods.
Любопытно, что современное родительство стремится к тотальному контролю: камеры наблюдения в детском саду для мам и пап, ежедневные фотоотчеты из летнего лагеря, онлайн-дневники и прочее. Как будто всевидящий глаз не может покинуть территорию порога, где происходит превращение ребенка во взрослого.
Я решила посвятить этому вопросу свой доклад для Форума "Человек и символ", который состоится 11 июля. Тема будет звучать так: "Подростковая самоинициация
Приглашаю всех желающих принять участие в открытом Форуме "Человек и символ" 11 июля в 12:00. Все подробности в лс: @in_pain_we_trust | 9 |
| 20 | Однажды в этнографическом зале Кунсткамеры мне попалась табличка с интересной записью:
"В священном лесу детей проглотит чудовище, они умрут и возродятся уже совсем другими людьми. На их телах в память об этой смерти останутся узоры из шрамов-насечек…"
И я стала думать о том, как происходит подростковая инициация сегодня. Казалось бы, лес, насечки, шрамы должны остаться в далеком прошло. Однако коллективное — не временный тренд, а упрямый зов, слышимый даже сквозь современные беспроводные AirPods.
Любопытно, что сегодня родителям предоставляются почти все возможности для контроля: камеры наблюдения в детском саду, ежедневный фотоотчет из летнего лагеря, онлайн дневники и прочее. Как будто отделение ребенка становится крайне непереносимым, особенно в процессе перехода.
Об этом я собираюсь рассказать 11 июля на открытом Форуме "Человек и символ". Тема моего доклада: "В поисках утраченной инициации"
Я попробую раскрыть тему самоинициации подростков в контексте тревожного родительства и гиперконтроля.
1. Тело как сцена инициации: пирсинг, тату, модификации как символический ритуал
2. Почему именно “древние” формы: архетипическая логика
3. Селфхарм, суицидальное и опасное поведение подростка, как экстремальная попытка инициироваться
Ждем всех желающих выступить и послушать 11 июля в 12:00 | 6 |
