РОМА ВОДИТЕЛЬ ПАРОМА

HOPA В «ЯПОНИИ»

В Японии наступила такая жара, что я поневоле вспомнил об Авиньоне. Тем более, что довольно скоро опять туда ехать. В этом году — восьмидесятый фестиваль. А когда я приехал впервые, был пятьдесят первый — но не будем о грустном. Лучше о смешном. Когда приезжаешь в Авиньон впервые, теряешь голову — хочется буквально впиться зубами в это фестивальное пиршество и не пропускать ничего. И ты поневоле забываешь обо всем. Даже о жаре. На моем первом фестивале стоял дикий зной. Однажды мы с группой товарищей, набегавшись с утра по пресс-конференциям, достопримечательностями улицам, сидели, потея и обмахиваясь флаерами офф-программы, у кого-то на террасе. И тут я засобирался на дневной спектакль. Не ходи, — уговаривали меня друзья, — ты сдохнешь от жары и духоты (в те времена в закрытых залах еще не было кондиционеров). Но чувство профессионального долга звало меня на подвиг, да и выданный фестивалем билет жег карман. В общем, поплелся я на спектакль… Через два часа вернулся к честнóй компании, которая все еще дремала на том же месте, лениво попивая розэ. «Ну расскажи, что смотрел» — вяло спросили меня. Я замялся. «Ну, про что был спектакль» — начали уточнять друзья. «Да я не знаю…» — пробормотал я. «Как это?» — оживились они. От дальнейших наводящих вопросов они все больше бодрились, а я все больше смущался. «Ну, черт побери, хоть жанр-то ты, дятел (это не сказали, но подумали), опознал? Это драма была? Или данс? Или что?» — закричали дорогие друзья, забыв о температуре воздуха. «Не знаааю, — почти заплакал я. — Знаю, только что четыре человека участвовали!» Пришлось во всем признаться. Уморенный-таки жарой и духотой, я заснул крепким сном, едва сев в зрительном зале на свое место. А проснулся уже от громких аплодисментов: четыре артиста кланялись на сцене. Судя по их свободным одеждам и отсутствию декораций, это был, видимо, пластический спектакль. Возможно, я проспал шедевр. Но не исключено, что сон спас меня от какой-то ерунды. В Авиньоне всегда показывают много всего разного. Без провожатого тяжело. И вот… В этом году я сам согласился стать провожатым: тридцать авиньонских лет обязывают делиться опытом. Как говорится, эту и другие смешные (и не очень) истории вы услышите, если…. https://territoryclub.info/provence_2026

#norainjapan «НОРА» В ЯПОНИИ. III Нет ничего банальнее, наверное, чем удивляться царящим в Японии чистоте и аккуратности. Но когда видишь механизм их реализации, поневоле открываешь рот… В репетиционном зале для актеров расставлены столы — выглядят как парты в школе. И вот пришел молодой актер, у него в спектакле эпизод. Повесил на стул ветровку, на стол положил бумажку и ручку — записать замечания. В середине репетиции работа над эпизодом закончилась и его отпустили. Он взял ветровку и бумажку, а потом — достал влажную салфетку и тщательно вытер, хочется написать — вылизал, ею стол и спинку стула. Повторяю — он не ел на столе и не пил, ничего не разлил и не раскрошил. Он фактически сидел за нем ни минуты. А вообще стол и так просто сиял чистотой. Но он его от себя вытер — как шпион, что ли, который своих отпечатков пальцев не хочет оставлять? Для привлечения внимания — ночной Токио, многокилометровая прогулка по набережным, во время которой наконец-то, впервые за неделю был обнаружен непорядок — оставленная кем-то банка из-под пива и аккуратно спящий бомж.

Токийский рыбный рынок Цукидзи… звучит как сказка. Воспоминания из какой-то доисторической поездки с Чеховским фестивалем. Как в сырой предрассветной тьме я выхожу из гостиницы, иду пешком от Гинзы (благо, рукой подать) на рынок Цукидзи, хожу по огромным залам, где под мутноватыми фонарями снуют продавцы и покупатели, подглядываю за тунцовыми аукционами, слышу воинственные выкрики зазывал, вижу, как ловко упаковывают закупщики добытую рыбу, как вдруг обнаруживаю маленькую «сушечную» с конвейрером, да, непременно с конвейером, откуда нужно подхватывать разноцветные (цвет означает цену) тарелочки с суси, сасими (это нас тогда как раз научили, что вторые согласные нужно произносить как «с», а вовсе не «ш») и маленькими ролами (никаких этих пошлых «филадельфий» и «калифорний», обсыпанных бог весть чем, не может быть в природе), в этой сушечной я оказываюсь единственным иностранцем, но как-то 9»знаками объясняюсь, сажусь среди торопящихся бежать по делам японцев, наливаю себе зеленый чай, хватаю тарелочки, ем самую вкусную еду на свете на один из лучших завтраков моей жизни— и открывается мне какое-то тайное, немыслимое счастье… Не знаю, что из этого было наяву, а что я уже присочинил. Где-то я потом читал, что на аукционы с тунцом вообще посторонних никогда не пускали. Да и рынка Цукидзи, по правде говоря больше нет — его закрыли лет семь назад, торговые павильоны снесли, теперь там строят огромный торгово-развлекательный центр, территория обнесена высоким белым забором, открыть должны лет через десять, а всю торговлю перенесли в другое место. Светает в июне в Токио чуть ли не в четыре утра, так что никакой загадочной тьмы. А так называемый «внешний Цукидзи», кварталы с маленькими закусочными, где предлагают свежую морскую и не только еду, процветает.

#norainjapan

#норавяпонии

В Арт-Музее Мори в Токио выставка скульптур австралийско-британского художника Рона Мьюека.

#norainjapan I. Главное правило — избавляться не несвежих носков. Не говоря уже о дырявах. Во время репетиции обувь приходится снимать и надевать постоянно. Вот захотел, допустим, в туалет — на выходе из репетиционного зала снимаешь тапочки, надеваешь свою обувь, переходишь двор, в основном здании опять снимаешь обувь, босиком поднимаешься на второй этаж в туалет, а там уже другие тапочки тебя ждут, туалетные, и потом все в обратной последовательности. Нужно ли говорить, что в репзале идеальная чистота, ни пылинки, ни соринки. В буквальном смысле — медицинская чистота. Столик со вспомогательными материалами точь-в-точь как в лаборатории, где анализы крови берут. Снэки и напитки выложены в идеальном порядке — чуть сдвинешь конфетку или бутылку с водой, так непременно кто-то подбежит подправить, восстановить нарушенную гармонию. Три пакета с мусором — сгораемые отходы, несгораемые, и отдельно пластиковые бутылки. Папки для работы удобные, твердые, в двуязычном варианте пьесы все реплики пронумерованы, чтобы сразу найти нужное место в тексте. В кармашке папки — листок с портретами и именами всех актеров и уже готовая афиша спектакля, аккуратно сложенная вчетверо. Никогда не видел столько народу в репзале, сколько собрались на первой репетиции спектакля «Нора» в постановке Тимофея Кулябина, премьера которого назначена на 15 июля в Метрополитен-театре Токио. Не только весь-весь технический персонал здесь, продюсеры, актеры, и даже отдел маркетинга, но и агенты всех актеров (а они есть, оказывается, даже у исполнителей эпизодов), и даже помощники агентов. Правда, все исполнители четырех главных ролей — знаменитости. Хару Куроки, которая Нора — кинозвезда, лауреат Серебряного медведя Берлинале за лучшую женскую роль. Куми, которая играет Кристину, каждый день здесь в телевизоре появляется. Парни, Коски и Рио (мы легко запомнили имена, спасибо Барри Коски и Рио-де-Жанейро), тоже на слуху и на виду у зрителей.

В Берлине все обсуждают пресс-конференцию, которую дал новый интендант многострадального в последние годы театра «Фольксбюне» Матиас Лилиенталь. Обычно в таких случаях обсуждают, какие спектакли обещаны зрителям. Но в данном случае эту рутину затмила совсем другая новость — перед зданием театра на площади Розы Люксембург будет открыт общедоступный открытый… бассейн! И киоск с жареной картошкой. Поплавать смогут все желающие — в августе и сентябре (холодновато уже будет, но… как повезёт!) и без всяких документов. Конечно, это не просто трюк, а косвенная политическая декларация, без которой нельзя представить себе ни «Фольксбюне», ни его бывшего шеф-драматурга, вернувшегося интендантом. Дело в том, что с прошлого года в городских бассейнах ввели проверку документов на входе, что в свободолюбивом Берлине вызвало бурю негодования. Да и вообще, — объясняет Лилиенталь — в городе один за другим закрываются общественные заведения, и вообще инфраструктура ни к черту (это правда), так что театральный бассейн должен хотя бы отчасти восполнить эти утраты. Из собственно театральных новостей — после долгой реконструкции откроется культовый филиал театра, сцена «Пратер». Театр сохранит в репертуаре спектакли Кристофа Марталера, Флорентины Хольцингер и покойного Рене Поллеша. На новые постановки пригласят Кристофера Рюпинга, Лену Браш, Тошики Акаду и «Римини Протокол». Белинские критики уже выразили разочарование — ничего нового, спектакли этих режиссеров и так идут на «передовых» берлинских площадках, например, в Театре Горького, HAU и в «Софиензэле». От Лилиенталя, видимо, ждали новых имен (где же он их возьмет-то? — Р.Д.) и большего радикализма. Кроме того, нового интенданта подозревают в имитации коллегиальности и феминистской повестки. При назначении он объявил, что руководить театром будет совместно с режиссерским женсоветом, куда заранее были кооптированы все та же Флорентина Хольцингер и Марлен Монтейро Фрейтас. И вот теперь (Хольцингер на пресс-конференцию вообще не пришла) бдительные журналисты предупреждают, что на самом деле Лилиенталь собирается править единолично (дай Бог, что бы так и было! — Р.Д.)

На крыше музея — сад, в этом саду — ванночки с горячей и холодной водой, так что, сняв обувь, можно сидеть и закалять или просто греть уставшие ноги, и при этом смотреть на новый, еще строящийся район Токио под названием Таканава Гейтуэй. Что и говорить, японцы умеют не только создавать необычные вкусы, запахи и композиции, но и какие-то невероятные, неожиданные ощущения. Музей, открытый всего несколько недель назад, называется MoN Takanawa, The Museum of Narratives. Здание неземной красоты из дерева, стекла и живой зелени, состоящее из сдвинутых относительно друг овальных слоев-этажкй и мне чем-то напомнившее моток сухой лапши, спроектировал великий японский архитектор Кенго Кума. На самом же деле, никакой это не музей; ну или музей нового типа — скорее просто публичное пространство, внутри которого есть и выставочные модули. Сейчас в одном из них проходит выставка, посвященная форме спирали в мировой культуре и в природе. Когда я вечером попал в MoN, выставка уже была закрыта, но я даже не пожалел об этом. Почувствовать и «прожить» пространство нового, еще не совсем обжитого, «музея» не менее важно, чем посетить концептуальную экспозицию. Например, в центре здания есть огромный зал с татами, на котором можно просто усесться или улечься (разумеется, сняв обувь). Про омовение ног уже сказано. Наверняка, будут и другие способы гармонизировать сознание гостей — ведь здание вдохновлено идеей непрерывности развития природы и культуры. А слово «мон» имеет в японском два значения — «ворота» и «вопоос». Дальнейшие расшифровки уже не нужны.

Вот ведь время. Еще четверть века назад эти токийские развязки посреди города поразили воображение. А сейчас поразило, что они смотрятся урбанистическим антиквариатом.

P.S. Еще в той поездке я понял, что означает выражение «человек окаменел». Понятно, что оно используется в переносном смысле… Но иногда это происходит и в буквальном. По случаю приезда делегации из России (см.выше) министр культуры Японии (не уверен, что должность называется именно так, но что-то в этом роде) устроил обед. Переводчики подробно рассказали нам, что будет происходить — протокол, кто какие речи скажет, какие будут подавать блюда японской кухни, как (и когда) их следует есть. Так вышло, что напротив меня сидел Олег Павлович Табаков. Вообще, надо сказать, что он всю поездку был чем-то раздражен. Подозреваю, что ни чем иным, как статусом просто члена делегации, а не ее руководителя. Он все время пытался как-то привлечь к себе дополнительное внимание — опаздывал, громко шутил, и, как бы это сказать, использовал лицевую мимику гораздо больше своей обычной, довольно высокой, как мы все помним, нормы. Особенно ему нравилось дразнить обслуживающий персонал, всех этих бесчисленных японских ассистентов, проводников, шоферов, помощников, а то и просто без всякой рациональной функции кланяющихся и, например, указывающих путь к лифту в лобби отеля людей. Общался Олег Палч со всеми исключительно по-русски, очень громко, нещадно растягивая гласные, тараща глаза, посмеиваясь и надуваясь. «Уезжааааем, доооочка» — собщал он горничной в гостинице так громко вздыхая и так смачно причмокивая, что японка со вселенским ужасом в глазах и этими всеми «мас-мас» на устах начинала ему кланяться с утроенной частотой. В общем, на официальный обед он явился в особенно шаловливом настроении, одетым далеко не по протоколу, с полиэтиленовым пакетом в руке и явно с намерением что-то напоследок отчубучить. Пока Швыдкой, Шадрин, Тадаси Судзуки и японский министр говорили о дружбе и сотрудничестве, Табаков уморительно комментировал их слова безмолвными гримасами — но это, допустим, видел только я еще несколько «своих». Потом стали приносить суши, сасими и прочие вкусности. Олег Павлович не только с картинным удовольствием громко поглощал лакомства, но и часть из отправлял в пакет, про запас. Мы, конечно, хихикали в тряпочку, а японцы — этого уже не заметить было невозможно — намертво приклеили к лицам улыбки и делали вид, что ничего не видят, не слышат и никому не скажут. Но это было еще не все. Когда уже в самом конце обеда наступила пауза и воцарилась тишина, великий русских актер сделал следующее: дааа, — громко, на весь зал, сказал он — вкууууусно у вааас туут, после чего поднял со стола тарелку и у всех на виду тщательно вылизал ее вдоль и поперек. Вот тут-то я и понял, что такое гоголевская «немая сцена». Все японцы — от министра до официанта — в буквальном, а не в переносном смысле окаменели. И оставались в таком положении довольно долго. Во всяком случае, до тех пор, пока последний член давящейся от хохота российской делегации не покинул помещение.

Снижаясь перед посадкой, наш самолет Стамбул — Токио пролетал над городом Хамамацу, и я сразу вспомнил свою первую поездку в Японию. Год был, кажется, девяносто девятый, прошлого века. Большая официальная делегация деятелей культуры по инициативе директора Чеховского фестиваля Валерия Ивановича Шадрина отправитесь в прекрасную страну налаживать связи, в преддверии уже маячившей на ближайгем горизонте Театральной Олимпиады 2001 года. Японцы составили насыщенную культурную программу — почему-то они решили, что прямо с самолета русских нужно отправить скоростным поездом именно в город Хамамацу, где в этот вечер показывали спектакль Боба Уилсона. Ни за что не вспомню, что это была за постановка. Жизнь затмила великое искусство чародея — прилет в аэропорт Нарита, поездка на экспрессе до центрального вокзала, поминутно кланяющиеся встречающие, иероглифы, пересадка на Шинкансен, турникеты и автоматы, продающие не только холодные, но даже горячие напитки, летящий сквозь города и пейзажи поезд с вытянутым «носом», наконец, театральный зал в Хамама, спрятанный внутри гигантского торгового центра рядом с вокзалом… Багаж наш ехал отдельно, путешествие было расчислено буквально по секундам, и сразу после прибытия, без заезда в гостиницу, делегация разместилась на лучших местах в зрительном зале— первый рад балкона. Минут через пятнадцать после того, как на сцене началось уилсоновское волшебство, я оглядел наш ряд — и чуть не вскрикнул от смеха. Пораженный джетлегом, цвет русского театра спал глубоким сном в удобных бархатных креслах. Повесив нос над своим безупречно элегантным даже после долгой дороги костюмом, спал Михаил Ефимрвич Швыдкой. Рядом, почти утонув в кресле, бесшумно дремала его правая рука в Федеральном агентстве по культуре и кинематографии, светлой памяти Майя Бадриевна Кобахилзе. С непроницаемым, ничуть не измененным Морфеем лицом, смотрел сны о нечужой ему Японии Валерий Фокин. Склонившись друг к другу в соседних креслах, удалились от реальности Кама Гинкас и Генриетта Яновская. Спрятала закрытые глаза за дальновидно прихваченными с собой темными очками Алла Демидова. Уложив голову почти что на живот, отдыхал от оставшихся в Москве забот Олег Павлович Табаков. Не теряя сохраненной до уже тогда весьма преклонных лет балетной выправки, отсутствовал, присутствуя на спектакле, и Юрий Николаевич Григорович. Подперев голову рукой, пропускал красоты Уилсона и сам Валерий Иванович Шадрин. Шумно досматривала уже десятый сон едва уместившаяся между подлокотниками кресла легендарная Элла Петровна Левина… Остальных я уже и не помню, честно говоря. Но точно помню, что среди тех «смежников», что разбавляли театральный мир, был и композитор Александр Чайковский. А как его забудешь! Уже после спектакля, разместившись в номерах отеля, взбодрившиеся было деятели культуры поднялись в бар, откуда открывался шикарный вид на ночной Хамамацу. Композитор был уже немного навеселе, но активно желал продолжить. Остальные были менее настойчивы, и только наблюдали за музыкантов, пытавшимся сделать заказ у хрупкой, не на шутку испуганной нашествием иностранцев официантки. Она совсем не знала английского. Впрочем, и Чайковский-сан предпочитал общаться только на родном языке. Он красота перебирал все известные ему напитки: «пиво есть?», «виски есть?» и т.д. Японка ни слова не понимала, но пугалась все больше и больше. Наконец, склонившись к ней, с сочувствием спросил нет: «а пи@да у тебя есть?»

#фестивали Пока мы еще только прикидываем, как с толком провести европейское лето (я лично бОльшую его часть собираюсь находиться в Японии), Осенний фестиваль в Париже вывесил свою программу. Те, кто в последнее время рассуждал о том, что времена «повестки» в искусстве скоро закончатся, что публика подустала от деклараций, антиколониального дискурса, феминистской оптики и прочих, безусловно, важнейших явлений — так вот они будут посрамлены. В фокусе фестивальной программы — шестидесятилетняя хореограф-активистка Нора Чипаумире. Она родилась в Зимбабве, много занималась африканским танцем, а теперь живет между Берлином, Хараре и Нью-Йорком. Ее темы: колониальное наследие, репрезентация черного тела, память, сопротивление и деколонизация. Мадам Чипаумире предлагает во время фестивальных недель построить культурный мост между Хараре, Дакаром и Парижем — в музыке, книгиах, архивах, гастрономии, разговорах и перформансах. Речь идёт не о «представлении Африки», а о создании равноправного пространства для обмена идеями и практиками. Африканское искусство должно отныне быть не объектом наблюдения и даже уважения, а — бери выше! — источником вдохновения для организации культурной жизни. (Среди ее фестивальных проектов — «Portrait of Myself as My Father», исследование маскулинности и стереотипов об африканских мужчинах; «Nehanda» — опера о духовной и политической героине антиколониального сопротивления в Зимбабве; «Dambudzo» — знакомство с духом зимбабвийского «шебина», бара времён колониализма, где люди могли собираться и говорить свободно.) Для тех, кто спрашивает меня, а что все-таки посмотреть на Осеннем фестивале, рассказываю. Во-первых, целые гастроли австралийского театра «Back to Back» — он работает с «особенными» людьми и блестяще доказывает, что инклюзивный театр может быть феноменом высокого искусства. Во-вторых, ветераны американского авангарда «The Wooster Group» — гарантировать нельзя ничего, но легенда есть легенда. В-третьих, два спектакля Бориса Шармаца. А еще — Анна Тереза де Керсмакер, которую никогда нельзя пропускать, по-моему. Ну, и конечно «Фауст» Ромео Кастеллуччи. https://www.festival-automne.com/fr/programme

В мире осталось не так уж много неизменных ценностей. И совсем мало привычных, будто из прежней жизни, зрительских радостей. Одна из них — удивительное умение Деклана Доннеллана ставить прозрачные и чувственные спектакли. Его испанские «Два веронца» по одной из редко ставящихся шекспировских пьес, конечно, не открытие, не новое слово, не радикальное высказывание «по повестке» (за это отдельное спасибо).