parts of s.

Каждый раз когда меня нагло шмонают в метро и облучают груз моего идеально приготовленный карри рентгеном, я громко, в лицо и со злостью говорю палочнику или палочнике «заебали». А когда бараны толпятся к входа в вагон не давая мне выйти, ставлю свое могучее плечо и как советский атомный ледокол со скрежетом в металлических зубах мну этот заледеневший сердцами и душами электорат. Бабки с проклятьями летят в стороны, низкотестестероновые опиумные пидоры падают на сорокасантисетровых выпусках под рельсы. А я с каменным лицом обучаю соблюдать божественный указ — сначала выйти, а затем войти. Пока никто не умрет, никто и не родится. Берегу я только мигрантов, беременных и детей (беременных детей в первую очередь, как и любой псих я глубоко сентиментален и раним, спасаю внутреннюю бабку и ребенка как могу. Берегу голубей, ведь голубь это птица мира и большой болезни. Вот сейчас голубь отобрал у бомжа кусок хлеба, и этот голубой будет пожирнее бомжа. И как он летает? Пока голубь не отходя от бомжа дожевывает свою краюху, вспоминаю рассказ моей святой нянечки-прабабки: как ели черепах и горляшек во время войны. Голубь будет рассказывать как ел тартин из азбуки и делил его с клошаром под уж больно нежным июньским солнцем две тысячи двадцать шестого голубиного цвета года. Трапеза была свята и сестра. Трапеза с клошаром не шмонавшим бедного пролетария спешащего к станку. С клошаром слишком святым чтобы быть допущенным в метро. Голубь отложил хлеб и присел поодаль наблюдать небеса. Клошар проснулся и забыв о хлебе задумчиво почесал исхудавший зад