Возмутительное профанство

Блестящей иллюстрацией конфликта викторианского рационализма с реальностью является роман «Отцы и дети» Тургенева. Все проблемы (да и весь конфликт произведения) Базарова проистекают именно из его механистических взглядов, которые заставляют его противостоять окружающим: «Реакционно!» Это человек, который видит мир механизмов, и его зуд – исправить эти механизмы, чтобы они как в книжке работали. Не беда, что ему лесок не мил своей беспорядочностью, беда, что он человеческое тело видит машиной и неумолимо об эту машину убивается в конце. Представьте себе ужас Тургенева, когда назидательную историю о круглом дураке окружающие восприняли как романтическое восхваление идеала! В цитате Юнга: «Когда восточный разум наблюдает совокупность фактов, он воспринимает её как таковую, а западный разум разделяет её на отдельные сущности, на малые элементы. Например, вы смотрите на некоторое скопление людей и говорите. «Откуда они все пришли?» или «Зачем они собрались вместе?» Восточный разум это абсолютно не интересует. Восточный разум говорит: «Что означает, что эти люди собрались вместе?» - видится такая же проблема отказа от полноты видения мира: вместо попытки увидеть явление с разных сторон, через призму разных моделей (возможно, отбросив множество подходов в силу обстоятельств: «Нужно быстро выбрать адекватную стратегию!»), юнгианский идеал западного человека пускается лишь в детали механизма события. «Хм, это фанаты со стадиона. Они собрались вместе в рамках своей фанатичной идентичности, следуя ритуалам своего сообщества, которые объединяют и сплачивают в том числе через практику насилия… Караул! Убивают!» - хотя здесь быстрее было бы сначала проверить вопрос: «Что означает?» - понятно, что, драка будет. Применительно к этой цитате, иллюстрация, удивительно подходящая к любому юнгианскому тексту – тот самый дагестанец, заглядывающий в турбину – самым ироничным образом рисует нам юнгианского «западного человека», который захвачен деталями, в данном случае заглядывает в турбину.

Итак, самый простой пример рационализации. Существует феномен разговоров ни о чём. С некоторым скрипом викторианский рационалист может объяснить необходимость таких разговоров через дурно усвоенную физиологию мозга: «Ну вот там дофамин, эндорфин…» - но даже такое объяснение его мучает: «Машина вхолостую работает! Пар в атмосферу уходит!» Если же рационализировать человека как социальное животное, то оказывается, что это типовое социальное чириканье, когда зверушки уселись на отдых и посвистывают, сигнализируя о своём присутствии и о том, что дела идут хорошо. Социальное животное так устроено, что оно должно регулярно чирикать в компании себе подобных, у него от этого физиологические процессы правильно работают. Отказ от сигнального перечирикивания даст ровно такой же результат, как и отказ от здоровой физической активности – «сидячий образ жизни»: или вылезет чего-то нехорошее, или тромб оторвётся. Естественно, что на взгляд викторианского рационализатора, это совершенно возмутительно: за каким-то чёртом вместо прибавки валового продукта организм занимается переводом калорий! Отсюда все эти производящие тягостное впечатление рахметовско-базаровские суровости поведения, боротьба с мещанством и прочий биохакинг. Причём не стоит воспринимать современные веянья как преодоление викторианской рационализации: очень часто структура новых идей о человеческой природе и тому, как должно выстраивать свою жизнь – это ровно та же рационализация на основе выдуманного, а не наблюдаемого. Не важно, новые веяния в педагогике, новая сексуальная мораль или ещё какая-нибудь чепуха, всякий раз теория стремится изменить реальность. Модная попытка свести человека к физиологии, совершенно не учитывает тот факт, что над железами, сосудами и прочими потрохами у человека находится мозг, в котором происходит гораздо больше всего, нежели думанье вумных мыслей. Нигилистическое «человек – это животное» забывает о социальном животном, выстраивая себя вокруг библейского наставления о неразумном животном. Ну а магические представления о человеческой природе всех мастей и разбирать нужды нет – в лучшем случае это честное заблуждение или подростковое отрицание рациональности, в худшем – чьи-то козни. На этом пути нас встречает одна определяющая проблема философии – претензии философов на универсальность и руководящую роль своих взглядов. Попытки познания мира напрочь отравлены кишением позитивистов и метафизиков. Позитивистам так важно было победить, что, грубо говоря, «обнаружив у человека кишечник, они бросались объяснять все человеческие устремления исключительно через перистальтику кишечника» - ослеплённые гонкой они желали не познания, а победы своих взглядов. Метафизики же, стремясь спихнуть с пьедестала руководства коммерчески успешную науку, все силы прилагали к попыткам как можно ярче поведать, что наука – чушь, и никакого отношения к человеческому уму не имеет (обильно при этом пользуясь научными терминами и прочая). Избегая этакого «искушения гордыней», пожалуй, можно рассчитывать на некоторый успех при сопутствующей удаче.

Современная духовная жизнь в широком понимании покоится на стремлении рационализма, но рационализм порочен в своей основе – он деятельно иррационален. Бросается в глаза страсть рационалистов к сведению всякого явления к формулам, схемам и тому подобной машинерии: рационалист словно бы такой Дементий Варламович Брудастый, чьим тайным пафосом является не только жить в окружении таких же Дементиев Варламовичей, но и Байбакову – органных дел мастеру – в голове установить соответствующий механизм! Всё это безумие проистекает из первородного греха рационализма: познание мира и человеческой натуры было грубо прервано историей и, вновь начавшись, оказалось зажато между противоборствующих устремлений: религиозным фанатизмом и смекалкой ремесленника. Массовость и универсальность рационализма стала утверждаться в XIX веке, совпав с промышленной революцией: как я упоминал в разговоре об англосаксонском природоведении, юный ум был захвачен промышленными чудесами, хитроумными станками и ловкими моделями естественных процессов, позволяющими делать эффектные фокусы для школьного кабинета химии. Словом, юный разум первых «подлых» рационалистов вознаграждался за механистичность: придумай новый станок, выведи новую, шуршащую шестерёнками теорию – деньги, почёт и глубочайшее удовлетворение от славно сделанного урока гарантированы. Сама история вознаграждала за механистичность: по тем временам внедрение механистических теорий давало знатный прирост надоев, грубо говоря – впрочем, история стимпанка вполне неплохо разъяснена Дмитрием Евгеньевичем Галковским. Беда в том, что занимались «рационализмом» религиозные фанатики, а как известно даже выход из секты такой человек осуществляет с религиозным фанатизмом. Поэтому рационалисты естественно превратили свои чёртовы шестерёночки в культ (очень изящно описание таких рационалистов вышло у английских писателей дурного космофентези). Добавим сюда неизбежное германское влияние с его: «Я научу вас вести себя подобающим образом!» - и получим довольно точную картину в том числе и современного рационализма. Именно отсюда корни подчёркнуто иррационального творчества «новой философии»: как протестантский подросток кричит о ненависти к христианству, желанию пасть во грех и перестать посещать церковь по воскресеньям (Вот это уже за рамками разумного!), так французский философ верещит про «шизофрению», «хаос» и тому подобный панк-рок. Новый извод философии оказывается направлен не столько на познание, сколько на явную оппозицию к устоявшейся религии «просвещения». Но это концептуально, а вовсе нелишним было бы показать «рационализм» и реальный рационализм на примерах…

К английской религиозно-культурной традиции в одном чате дали изумительно точную иллюстрацию, не могу не поделиться - для понимания.

Но не будем обманываться чувством вины – всё дело в том пафосе исправления природы, которым захвачен англосаксонский мир. Само происхождение народов этой культуры было связано с чудовищным урабатыванием природы: массовое осушение болот, рытьё каналов и превращение всей земли в сельскохозяйственные угодья на территории Англии и Голландии получилось очень успешным – частью в силу удачных для того условий, частью в силу ничтожного размера региона. Английский (и голландский, но эти группы слишком связаны историей, чтобы их отделять) интеллектуал рос в стерильной, «облагороженной природе» и учился на примерах, где каждый ручеёк, каждый клочок земли был поставлен на службу человеку, а всякие неустроенности устранялись самым решительным образом: от тотального истребления целых видов, вроде волков, до самых решительных мер борьбы с барбарисом, как источником пшеничной ржавчины. Пафос служения природы оказался столь силён, что это неизбежно породило страсть к проектам исправления: от фурьеристской селекции и поворота рек, до евгеники, что ещё и было заполировано мессианством, возникшим от изучения египетских практик орошения. Поэтому, выбираясь со своего стерильного островка, англичанин сразу же с большим энтузиазмом смотрел на красоты дикой природы: «А це пiд помiдоры!» С некоторым трудом, а часто человеческими жертвами, XX век показал человечеству, что организаторский пыл стоит поумерить, но было бы глупо ожидать исправления англосаксонской природы – поэтому паранойяльная страсть исправлять природу просто изменила полярность, ровно таким же образом, как изменилось парковое искусство: от строгой организованности французских садов к спроектированной естественности викторианских парков – эти черти даже додумывались притаскивать сухие деревья, «чтобы как в природе было»! Так современный англосакс (и прочие, попавшие под влияние англосаксонской культуры) мечтает изменить природу в сторону её «естественности», поэтому всяческие мечты и прожекты экологического характера неизбежно носят явственный оттенок сектантства: все эти жития в согласии с природой, «эльфийские поселения» и прочие пермакультуры – суть та же эсхатологическая рельса, что и закапывание в землю в ожидании Страшного Суда. Сталкиваясь с «экологом», нужно всегда держать это в уме.

Пожалуй, сегодня одним из самых популярных направлений мысли является так называемая «защита окружающей среды». Впрочем, сама по себе оная защита неизбежно распадается на три довольно автономных дела: говорильню, оперативную экологию и, наконец, собственно экологию. Для простоты начнём с конца: собственно экология – это довольно строгая наука, мозголомно изучающая факторы изменения численности тех или иных видов, что является крайне нетривиальным занятием, требующим охвата гигантского количества дисциплин – от разделов биологии, до всяческой физики и метеорологии. Результатом собственно экологии являются трудно понимаемые статьи, которые многословно поясняют модели, описывающие численность особей вида, некоторый набор предположений о её динамике и ворох статистических указаний. Словом, реальная экология пахнет формалином, этилацетатом (бензином «калоша», если речь пошла о ночных мотыльках), сухими листьями и бумагой. Некоторые доступные для неспециалиста выводы о результатах экологических исследований могут быть представлены в коротких статьях о зависимости теплолюбивости гусениц от выпаса скота или причинах редкости птицы из-за туристических троп – дескать, пичуга реально избегает хомосапых. Оперативная же экология является довольно скучной бюрократией, охватывающей вопросы работы промышленного предприятия – штатный эколог должен вести бумажное сопровождение процедур утилизации, отчётность и отбиваться от таких же бюрократов, чьей должностной обязанностью является уязвить предприятие штрафами. С этим связана забавная история нефтепромыслов на крайнем Севере: на моей памяти штрафы за самовольный выход в тундру и сбор ягод-грибов росли от неприятных 50 тысяч рублей за каждое деяние до полумиллиона рублей за пару лет (с непременной оплатой затрат МЧС, которые вертолёт гоняют за потерявшимся). Чуть более заметны бюрократы, занимающиеся юридическим сопровождением природоохранной деятельности: чтобы создать заповедник или внести зверушку или травку в Книгу, необходим ворох правильно оформленных бумаг и согласований, хотя результаты бывают очень заметны – как в случае нового закона о защите растений и грибов. Иное же дело говорильня! Тут ребята заметны, впрочем, вся внешняя часть людям хорошо известна, а поговорим мы о вещах неочевидных. Одним из ключевых свойств болтунов-экологов оказывается феномен: подавляющая часть болтунов может быть отнесена в некотором роде к англо-саксонской культуре. Вроде бы логично: наиболее развитые промышленные страны неизбежно будут порождать потребность осмыслить собственное воздействие на мир вокруг, что неизбежно ведёт к развитию экологического дискурса. Но это возражение может быть легко купировано германским примером: изначально алеманы отреагировали на промышленное загрязнение оперативной экологией от консервативных сил (единственное медийное сопровождение – это фотографии заводов, якобы проявленные водой из Рейна), а уже сильно после возникли карго-экологи из партии «Зелёных», которые заимствовали свой дискурс из англо-саксонской моды. Ирония англосаксонской экологии заключается в том, что именно англосаксонская культура отметилась целенаправленным и довольно успешным истреблением видов животных. Странствующий голубь и каролинский попугай в США истреблялся с формулировкой: «Они едят наше зерно!» - а на другом конце света оперативный маоизм уже шёл под лозунгом: «Они едят наших овец!» - так исчез сумчатый волк, который к овцам подступиться не мог в силу своей ничтожности как крупный хищник: как и положено среднегабаритным мясоедам он пробавлялся преимущественно всякой мелочью. Аналогично велась неистовая борьба с волками, где-о абсолютно успешная, как в Британии, где-то руки не дотянулись, как в Канаде, впрочем, мысль была – ведь: «Они едят карибу!» К счастью, вовремя одумались, да и оказалось, что канадские волки больше съедают мышей, нежели оленей, о чём можно с удовольствием почитать у Фарли Моуэта.

Можно и совсем углубляться в тему, обратив внимание на глубокий конфликт в самой разработке программ, но перейдём к истории. В истории, как форме деятельности людей также можно выделить множество акторов, не сложно увидеть явные и скрытые противоречия их реальных методологий, а также, став пользователем-экстремистом, можно и препарировать заугольные злодейства этих акторов – классическое: «Научпоппер ездит по мозгам, продавая или повестку о генитальной революции, или гербалайф» - несмотря на схематичность, фраза удивительно точно описывает подавляющую часть научно-популярного контента. И вот тут, вернувшись к тому, что рассказывает Галковский, мы внезапно обнаружим, что его подход – это такая обобщённая позиция «пользователя истории». С одной стороны, нарратив Галковского близок пользователю – грубо говоря, это понятные вещи, с другой стороны изрядная часть исторических, литературоведческих, равно как и научно-популярных лекций Дмитрия Евгеньевича походит скорее на курсы для уверенного пользователя ПК на тему: «Как не стать жертвой киберпреступников и что делать, если вы уже стали?» - точно также, как пользователя учат распознавать так называемый «фишинг», Дмитрий Евгеньевич показывает, каким образом вскрыть «злонамеренность» исторического нарратива и причины и механизмы, кроющиеся за этой «злонамеренностью». Учитывая, что история перестаёт быть для людей «пыльным учебником» и «забавным учёным в архиве», а тем более учитывая «реконкисту истории», дело не только интересное, но в известной степени и полезное.

С одной стороны, ехидный вопрос о методологии можно считать вполне себе легитимным, но за ним кроется очень забавный парадокс истории, как человеческой деятельности, который кратко можно обозначить парадоксом: история представляет собой множество взаимопротиворечивых явных и неявных методологий. Проще всего для иллюстрации этого феномена обратиться к аналогии, кроющейся в казуальном ландшафте многих пользователей телеграмма, да и вообще современных людей. Дело в том, что IT, которые уже стали важной частью нашей жизни, точно также оказывается парадоксально связанным множеством противоречащих друг другу методологий. Если попытаться охватить эти методологии путём простого перечисления, то мы увидим здесь и растущие из разделов математики, таких как комбинаторика, статистика и криптография, подходы, научную организацию труда, архивное дело и делопроизводство, психологию, разведку, криминалистику и прочая, включая неизбежные заходы в иные дисциплины. Бизнесмен, решивший зарабатывать на программном обеспечении, скорее всего будет пользоваться одним набором методологий взаимодействий с реальностью, которые конфликтуют и противоречат с таковыми подходами у специалиста по безопасности (не говоря уже о том, что за обозначениями этих двух акторов скрываются часто принципиально противоположные группы, конфликтующие даже в рамках своих парадигм существования), при этом методологии этих акторов прямо враждебны пользователю. Пожалуй, только обычного пользователя – лицо с частным интересом к инструментарию манипуляции с информации – мы можем полагать честным в вопросе выстраивания методологии: его линия поведения строится в желаемой выгоде – собственно получении результата обработки информации, либо воздействии на мир через информацию, либо просто получении удовольствия – и обозначении нежелательных факторов – пользователь стремится затратить минимум усилий, потратить минимум ресурсов (денег, жизненного времени) и снизить риски. Впрочем, методологии пользователя как раз таки и «не существуют» – это постоянно изменяющиеся неявные правила и решения, которые лишь следуют нечётко обозначенной канве. Для дальнейшего повествования полезно будет выделить пользователя-экстремиста – актора, который полагает других не пользователей подлинно враждебными себе: в его представлении их мотивы направлены на получении максимальной материальной и нематериальной прибыли, прямо или косвенно отчуждаемой от пользователя. Если, например, взглянуть на канал «Свободная масса» и его автора, то мы увидим контуры пользователя-экстремиста, который обращает внимание на предполагаемые мотивы онтологического оппонента, такие как бесплатный (оппонент не платит пользователю) сбор сведений для обучения, политическая пропаганда (политика – гнуснейший вид паразитизма!) или продажа жизненного времени пользователя рекламодателям. Акторы бизнеса в этой ситуации придерживаются шизофренически-противоречивых методологий, часто, как и акторы-безопасники. Например, бизнес вынужден включать в свои нарративы, которые неизбежно виляют собакой, принципы «безопасности», «надёжности», в то же время стремясь минимизировать затраты на «безопасность» и «надёжность» – а эти пункты всегда означают «траты впустую», а часто и намеренно нарушая их, если его настоятельно попросит, кто надо. Легальные специалисты по безопасности часто вынуждены идти на уступки бизнесу: «Надо безопасность! – А я не буууу!» – но гораздо чаще закрывая глаза на некоторые шалости. Скажем, большая часть североамериканских специалистов по кибербезопасности вынуждена показательно не замечать деятельности США и избегать разговора о логовище киберпреступников – Израиле несмотря на то, что в сфере информации спецслужбы и ассоциированные с ними команды преступников регулярно совершают огромное количество гнуснейших преступлений.

Национальное строительство народов происходит всегда по сходному сценарию, но было бы некорректно в описании этого сценария опираться на те перегруженные заимствованными ото всюду красиво звучащие термины - возможно расцвечивание текста "гетерозисами" и прочими "фаотиками" даёт определённые преимущества при получении финансирования, тем не менее это не вполне отражает реальный процесс. Нагляднее всего представить процесс национального строительства как "путь героя" - набор стереотипных сюжетов, через которые должен пройти народ. Отдельно отметим, что для масс людей часто наиболее выгодным решением будет отказ от прохождения пути героя, выбрав вместо этого ассимиляцию уже зрелым народом, но этот выбор или отказ от него уже остаётся на воле обстоятельств и различных кознях "доброжелателей"). Не выстраивая однозначного "пути героя", ограничимся лишь сюжетами. Часто такие сюжеты могут развернуться в полную силу, иногда их прохождение имеет несколько ритуальный характер, форму этакой театральной постановки, но без них не обходится. Важный сюжет в становлении народа - это смута. Безусловно, смутное время часто оформляется задним числом на основе реальных событий, в ходе которых формируется знать народа. Какие-то народы могут описать в своём мифе реальную смуту, часто приписав ей также свойства более поздних малых смут, как это сделано в России, какие-то народы в своём легендариуме переносят события смуты на столетия назад, как англичане, тем не менее, это важный этап, и его несложно увидеть у всех сложившихся народов, а народы юные и не вполне сформированные на наших глазах проходят через таковые испытания, чтобы годы спустя, наконец, правильно их описать. Другим сюжетом является обретение языка, установление литературной нормы. Кто-то идёт разумным путём, сочиняя язык путём перевода античных текстов, кто-то вынужден страшно изворачиваться, но все народы затем свой язык безмерно удревляют. Третьим сюжетом являются чудовищные войны за само существование народа - это важная веха народной души, но почти все старые народы непременно имеют первую войну за само существование, от и до выдуманную и перенесённую в самую глубь веков. Наконец, есть малые сюжеты городской жизни народа - осознание того архаичного периода, когда народ был только недавно принуждён начать жить полноценно городской жизнью. Важной вехой-сюжетом формирование народа являются городские погромы - приобретение опыта скученной жизни людей, пребывавших ранее в благородной дикости, заставляет людей научиться всем сторонам городского сосуществования. А вот, кстати, и удачный пример...

Дмитрий Евгеньевич, возможно из соображений дидактических, часто апеллирует к представлению человека как хищной обезьяны. Безусловно, это позволяет наглядно иллюстрировать ряд феноменов человеческого поведения, хотя и представляется мне несколько однобоким. Длинная цепочка предков человека, как и сам человек являются существами всеядными, приспособленными к употреблению очень широкого спектра продуктов питания. Скорее всего это является правилом – именно всеядные существа имеют шансы на развитие интеллекта или его зачатков просто в силу крайне сложного пищевого поведения. В некотором роде это иллюстрируется тем, что чем более строгой монодиеты придерживается животное, тем оно «глупее». Например, чистые хищники обладают более простыми социально-поведенческими приёмами, более простой социализацией, нежели менее разборчивые «коллеги» (принцип этот имеет, впрочем, некоторые исключения). Вернёмся к пищевому поведению. Для всеядного животного мясо в любом случае является праздником, поэтому «хищничество» обезьяны стоит расценивать скорее как успех. Типовым же пищевым поведением является так называемая «фуражировка» - тщательный поиск съедобных растений и тому подобного в природе. В случае человека легко обнаружить, что такое поведение не только свойственно человеку, но и вызывает у него невероятный прилив энтузиазма и положительных эмоций: сбор грибов, ягод, съедобных растений и даже садоводство – всё это выступает как невероятно приятное времяпрепровождение. Важность фуражировки можно проиллюстрировать на примере содержания всеядных и условно-всеядных птиц: выявлено, что создание специальных фуражилок и «копошилок» (грубо говоря контейнер с кусочками коры, веточками, сушёными листьями, съедобными минералами и различными семенами, сушёными овощами и фруктами и прочим) способствует улучшению психического состояния птицы, нормализации её гормонального баланса и иммунитета. Помимо реальных фуражилок (лузганье семечек, колка орехов и прочие стручки молодого зелёного гороха), человечество изобрело для себя этакие виртуальные «копошилки» - самым ярким из которых являются разнообразные РПГ-игры, в которых неотъемлемым элементом является перебирание выпадающих предметов с целью поиска наиболее полезного и интересного. Похожим образом действует коллекционирование, но самым забавным феноменом на мой взгляд является эмпатическая фуражировка: чтение художественной литературы, особенно самой современной, которая во много воспроизводит эти принципы компьютерных ролевых игр. Ну или просмотр стримов, как вариант.

Публика ехидно интересуется: а что же Крав-Мага? Чтобы ответить на этот вопрос, стоит сделать небольшой экскурс в историю. К сожалению, мы имеем мало свидетельств дотрубных школ «боевых искусств», хотя есть некоторое интересное свидетельство, показывающее, что в культурном плане мы опять же недалеко ушли от римлян. Существует устойчивая идиома «сикарии», которой обозначают убийц в разных европейских языках. Историки возводят этот термин к иудейским террористам, которые якобы были вооружены… фракийскими кривыми ножами, которыми «рэзали оккупантов». Однако некоторые поиски приведут нас к тому, что фракийская сика была крайне популярна в Риме и Италии вообще, массово продавалась, да и казусы с их ограничением происходили также в Италии. Некоторый общий обзор приведёт нас к тому, что выбор фракийского ножа имел тот же характер, какой мы видим в популярности каких-нибудь балисонгов, керамбитов или современного извода «ножа Боуи». То есть фэнтези-популярность, под которой не лежит каких-либо здравых оснований: достаточно обратить внимание, что большая часть популярных «этнических ножей» - не важно, пчаки, генуйские шпажки, исходные версии ножа Боуи (сделанные самим Боуи) – нам вполне знакома: ровно ту же форму имеет шефский нож у нас на кухне. Тем не менее, источником послетрубных «боевых искусств» целиком и полностью являются Италия и Испания, где был невероятно высоких уровень уличного насилия вплоть до XX века – остальные же народы демонстрировали лишь вспышки «смертоубийств»: горячие финские парни, французские бретёры, французские же апаши, американские негры с бритвами и лично Максим Горький, которых был не дурак помахать ножом. Даже в Германии традиция размахивать холодным оружием ещё в ренессанс превратилась в спорт – уже тогда скорее соревновались во владении тренировочными федершвертами, нежели жестоко лили кровь на улицах. Таким образом, сила итальянско-испанской традиции была скорее в широчайшей практике, нежели в «тайных приёмах». Словом, если хочешь уметь драться, то главное нужно часто драться. В то же время стоит понимать, что у боевого искусства есть естественное ограничение, описанное в анекдоте: «Главная ваша ошибка – приходить с ножами на перестрелку». Это было блестяще продемонстрировано итальянскими arditi – частями из горячих сицилийцев и апулийцев, куда набирали отчаянных сельских дуэлянтов. Практически все они, не смотря на крайне успешные действия по штурму австрийских окопов, по итогам Великой Войны закончились. Несколько ранее закончились испанские махо, которые очень задорно резали оккупантов французов, что тем не менее не способствовало сколь-нибудь серьёзным успехам в военном деле. Подводя некоторый итог, стоит заметить, что армейский рукопашный бой играет роль не тайного инструмента, превращающего рядового в «машину для убийств», а скорее пиррических или саллических танцев.

Аберрация восприятия, наводимая современным социально-политическим потоком информации, приводит к глупому хихиканью, когда обращаешь внимание, что в XVII веке фламандцы упорно адаптировали испанское имя Pedro в своих трудах как Petro.

"Восприятие реальности через призму мировоззрения" можно и нужно углубить в сторону утверждения: "сложно организованная информация есть многослойная спекуляция". Небесное тело в этом отношении является очень наглядной иллюстрацией - описание небесного тела и есть такая спекуляция, последовательно трактовка косвенных данных и гипотез. Некие довольно размытые данные, близкие скорее к статистике - любая фотография космоса или из космоса делается путём обработки сотен и тысяч фотографий одного объекта - трактуются как конкретная форма и состав объекта. В "Шимми Костоломове" центром и является такая трёхслойная спекуляция - астероид-баржа. Иными словами, перед нами не реальный объект, а миф (мифы тоже в своём роде реальны и рациональны), содержащий ступени для посвящённых: миф о внеземном астероиде, миф о полостях и миф о комнате. Сама работа с трёхслойным мифом происходит в формате декораций: если в святочном рассказе номер четыре реминисценции человеческой истории и культуры составляют "духовную жизнь" анимированных оснований, то здесь они вырываются наружу и уже составляют реальность. Реальность сама по себе уже готова к мифу, идеально - оба действующих лица вполне органично могли бы носить имя Шимми Костоломов или быть Шимми и Костоломовым в произвольном порядке. В отличии от анимированных оснований, а Хранитель - самое совершенное из них, Шимми Костоломов (все трое) существуют в парадигме строгого правила однозначной реакции - на конкретный стимул должен быть дан конкретный ответ. Шимми номер один обязан рассылать типовые баржи, Шимми номер два обязан выстроить правила хранения тайны, довольно типовые, и создать цепочку генерирования правильной реакции - этакий диспетчер, а Шимми номер три должен собственно добавить уровень спекуляции к мифу, совершенно однозначный. Если смотреть через призму масонства, то у Шимми номер один разряд наивысший из наблюдаемых, а весь драматический сюжет есть лишь запланированное повышение разрядности членов одной из лож. Либо, если взглянуть на проблему под углом "нейросетевым", то нетрудно заметить, что изначальные условиях задачки как раз таки и состоят в том, что "неправильная реакция" должна терминироваться как процесс, иногда в форме терминации существования "неправильного элемента", а правильная закрепляться в форме цепочки. Здесь масонство и нейросеть сходятся в одну точку, представляя нам сюжет рассказа как акт обучения небольшого участка искусственного интеллекта. Так на наших глазах, небольшим усилием ума мы вдруг охватываем картину мета-Костоломова: искусственный интеллект, чья маленькая цепочка вспыхивает нервным импульсом из последовательной успешной спекуляции силами трёх Шимми Костоломовых.

Несложно представить, что обе стороны, решившие принять участие в третьей мировой войны, лишились бы населения, проживающего в городских агломерациях: БОВ, разрушение инфраструктуры, голод и прочие радости. Поэтому важнейшей задачей было создание сельского резерва – на тысячу маленьких Зеленоградов с заводиком при каждом и пятьдесят тысяч колхозов не напасёшься оружия массового поражения. Отсюда же и советские захоронки по всей стране с материалами, станками, документацией и так далее. После взаимного пламенного привета нужно было быстро восстановить военный коммунизм, что и обеспечило бы собственно победу в войне. Очевидно, кстати, что в этой части США оказались в позиции догоняющих, особенно глядя на судорожные попытки сделать у себя что-то аналогичное, – именно в этом и кроется корень культурного феномена атомной истерии, по сей день экспортируемой по всему миру.

Небольшой комментарий к истории, описанной замечательным каналом. При спекулятивном разборе тех или иных шагов в истории обнаруживается, что очень часто социальные приёмы удачно закрывают не одну конкретную проблему, которая очевидно связана с ноу-хау, но и позволяют закрыть ещё ряд вопросов. В данном случае мой глаз зацепился за «коммуны» - пропаганду ухода в сельскую местность среди образованных специалистов. Для понимания всей широты идеи стоит взглянуть на СССР. В СССР был целый ряд механизмов, призванных затормозить естественную урбанизацию и законопатить неплохой человеческий материал в слабоурбанизированной местности – остановимся на двух из них: колхозы и распределение. Изначально колхозы, безусловно были сформированы как новое крепостничество – ста лет не прошло, как достижения Александра Освободителя свернули. В первом приближении этот шаг решал проблему продовольствия в условиях нарушенной экономики, под таким соусом это всё и подаётся, сквозь зубы, конечно, в официальной историографии. Дескать, кулаки, продразвёрстка, то, сё – ну вот и ввели, тем самым сняв проблему дефицита товаров народного потребления. Менее очевидным моментом для неконспирологов является цель примучивания населения: колхоз исключает возникновения крупных земельных собственников из простых – а значит не возникнут новые экономические элиты, неизбежно растущие на принципе формирования частных агропредприятий. Наконец, колхоз – это способ держать под несложным надзором большую массу рекрутов. Перед дальнейшим разбором значения колхозов стоит взглянуть на другое ноу хау: распределение. По сути, из распределения растут и корни микрогородков с одним промышленным предприятием, а также принудительная поддержка численности населения в местности, слабо пригодной для жизни. Молодого специалиста принудительно законопачивали в какой-нибудь городок под Курганом: «Извольте отработать три года,» - а то могли и вовсе в колхоз тот же утрамбовать – там специалисты тоже нужны. Сами понимаете, что простому человеку трудно будет потом вывернуться из такой жизни, не все умеют хлопотать, и тем более не у всех есть связи, а значит, где три, там и десять лет. В итоге получалась ситуация, в которой специалисты оказывались распределены по микроскопическим населённым пунктам, во множестве представленным на просторах необъятной родины. Пропустив «логичные объяснения», в силу их тривиальности, перейдём к сути. В условиях третьей мировой войны перед участниками должны были стоять три задачи наступательного характера: первая – уничтожение боеспособных войсковых соединений, вторая – уничтожение военных запасов и имущества, и, наконец, третья – физическое уничтожение городского населения крупных агломераций. Третья наступательная цель диктуется опытом военных действий (особенно второй мировой войны), в которых городское население позволяло быстро восстановить инфраструктурные объекты, выпустить свежее военное имущество взамен уничтоженного, да и пополнить армию рекрутами почти в неограниченных масштабах. Поэтому уничтожение было безальтернативно, причём если для первых двух целей, в общем и целом, было предназначено широко разрекламировано атомное оружие, то горожан ждал особый подарок – оружие химическое. Характерно, что по итогам первой мировой войны существует достаточно бедная медицинская литература, посвящённая последствиям применения БОВ, в том числе отдалённым, а относительно полные данные стали широко доступны только по результатам Ирано-Иракской войны (и рецепту улучшения пива дихлофосом, давшему широкое поле для работы кафедры токсикологии ВМА города Ленинграда). То есть тема было очень важная.

Одним из уникальных признаков цивилизации предполагается изготовление человеком ферментированных продуктов – в отличие от термической обработки пищи, признаки которого обнаруживаются по разным данным ещё у прямоходящих предков, приготовление хлеба на закваске или пива считается непременным элементом уже вполне цивилизованного сапиенса. Расхожий афоризм современности: «Без ферментации нет цивилизации» подкрепляется массой рассуждений о пользе ферментированных продуктов, а также некоторыми спекуляциями о первенстве пива или хлеба. Существует несколько описаний пивоподобных напитков, одним из самых древних предполагается месопотамский метод, в котором большие глиняные кувшины заполнялись зерном и водой, после созревания напиток употреблялся через соломинку. Однако мне представляется более близким к изначальному вариант, реконструированный Лукасом в «Материалах и ремёслах Древнего Египта»: грубые ячменные хлебцы, частично измельчённые заливались водой, с течением времени превращаясь в квас, который и употреблялся прямо с гущей, выступая этаким «жидким хлебом». На основании этого варианта можно предположить, что пиво и хлеб происходят из общего корня: частично измельчённого зерна, залитого водой и настоявшегося достаточно, чтобы слегка забродить. Возможно, данный рецепт произошёл от приготовления каши, а может быть каша, в смысле варёное дроблёное зерно, произошла от «протопива». Отдельно здесь следует отметить, что ручные мельницы, имеющие вид двух камней, между которыми зерно перетиралось, могли изначально быть скорее не мельницами, дробилками (ну не было у древних двух шрапнельных стаканов). Что касается сока плодов, то этот вопрос ещё более сомнителен: раздробить зерно проще, нежели собственно отжать сок достаточной чистоты – поэтому «сброженный сок фруктов» следует скорее заменить на сброженную мезгу фруктов, что является той же вариацией «пива изначального». Преимущества такого продукта будут как в простоте его усвоения, так и в пищевой ценности, превосходящей обычное зерно. По-видимому, в дальнейшем развитие кулинарии шло в направлении экспериментов с изначальным рецептом, но сияющий успех разума сапиенсов очевиден и уникален. Или нет. Ранее, значительная часть доказательств уникальности человеческого разума («Почему человек разумен, а животные нет?») складывались из катафатических постулатов, противопоставляющих свойства нервной деятельности: человек делает что-то, животные это не делают. В части внешней ферментации пищи ранее удавалось найти лишь примеры того, что животные либо пользуются естественными плодами ферментации как обезьяны, поедающие порченые фрукты, либо действуют инстинктивно как муравьи-листорезы. Примеров, когда сообразительная зверушка сознательно делает брагу не фиксировалось, поэтому учёные умы крутились вокруг алкоголя. Но недавние рассуждения замечательного ветеринара Валентина Евгеньевича Козлитина показывают, что наши современные динозавры из тех, что поумнее, способны к независимому открытию способа производства ферментированной пищи по аналогии «месопотамского пива». Любопытно в этом видео, что пока нет данных об этом феномене в естественной среде, то есть данное изобретение делают птицы вне зависимости от передачи опыта (плохо социализированные домашние попугаи вряд ли могут похвастаться природной передачей знаний), но феномен устойчиво воспроизводится. Любопытный вывод из описания феномена ферментации пищи в воде попугаями: изобретение «протопива» может проистекать из значительного ухудшения пищевого разнообразия древнего человека – целью становится не алкоголь, а получение достаточного количества бактерий, полезных для пищеварения. Соответственно, корни «протопива» могут лежать в инстинктивном стремлении съесть что-то эдакое, кисловатое и ароматно забродившее, а уже дальнейшее усложнение рецептов квашенного растительного сырья становится заслугой человеческого разума.

Что касается футурологии, то сюжет подземных городов связан прежде всего с допущением, что за пределы земли человечество вырваться не сможет. Безусловно, в такой ситуации люди-птицы проиграют людям-муравьям, отправившись в депо (поголовно данный тип искоренять никто не будет: зверушка, готовая выжечь гнездо, слишком полезна по своей сути). Но если предположить, что проблема массового выхода в космос решаема, то это приведёт к сохранению обоих подвидов. И вот тут уже получается очень любопытная картинка специализации. И люди-муравьи, и люди-птицы конечно же направлены исключительно внутрь себя: социальное и личное для них является основной темой деятельности, но подходы кардинально различаются. Прежде всего, говоря о «космической эре» необходимо сбросить балласт морских романов в футурологии. Непредвзятый взгляд на человека космоса довольно сложен, а прежде всего и страшноват, поэтому фантасты преимущественно брали исторические шаблоны эпохи мореплавания и переносили их в космос, оттуда, например, довольно идиотская концепция «торговли» в космосе. По большей части, если не рассматривать экстремальные случаи, химические элементы, а подчас и соединения примерно одинаково распределены в космосе – любая система, подобная солнечной, будет содержать всё необходимое. Поэтому разница между «колониями» может лишь диктоваться уровнем развития промышленности, вот только она строга однонаправленна. Ситуация, когда у соседних колоний дефицит и профицит товаров имеет ту форму, которая бы делала логичной торговлю, представляется скорее казусом, скорее будут колонии, достигшие самодостаточности, и будут те, кто этого по каким-то причинам ещё не достиг. Это в свою очередь означает, что сообщества людей будут совершенно автономны. При этом мы знаем, что любое человеческое сообщество непременно порождает индивидов, которым непременно нужно лезть к людям: «Неправильно живёте!» В некотором роде человеческое общество пребывает в постоянном противоборстве между людьми, просто живущими, и такими активистами, которым под вывесками каких-либо идей непременно нужно заставить всех ходить строем. В случае космической эпохи это станет ещё одним доводом в пользу автономности – сообщество будет стремиться минимизировать контакты с другими: «У нас своих дураков хватает, чтобы к нам лезли ещё чужие!» В этой ситуации «муравейники» имеют значительный недостаток: это огромная, неподвижная цель, которую можно достать – например, уже сегодня мы видим, что зарываться под землю не является панацеей, бомбы специальной конструкции есть у всех. То есть быт муравейников будет строиться на медленной холодной войне с «шпионскими играми», дипломатическими потрясаниями вооружениями» и прочими радостями. Происходить это будет не столько из-за соперничества за ресурсы (впрочем, муравейнику под силу выесть округу), сколько из-за умственных качеств человека разумного. Люди-птицы же в этой логике превратятся в кочевников – группы «кораблей-городов», на которых можно жить, будут скрытно пастись в богатых ресурсами областях (грызть всякие астероиды или пылесосить туманности), стараясь избежать всяких контактов с муравейниками или другими птицами. Контакт же будет выливаться или в акт неистовой жестокости – ведь самое ценное, что есть у птицы, это её подвижность, лиши её, и с несчастной пичугой можно делать всё, что угодно – или в стремительный побег, или в редчайших случаях в сложнейший ритуал, призванный гарантировать безопасность встречающихся. К муравейникам у птиц будут самые предвзятые отношения из психологической природы птиц – там в основном разговор будет вестись термоядерными боеприпасами скорее всего. При этом скорее всего муравейники будут неизбежно давать новых «птиц», которые вместо основания нового муравейника решают выбрать «свободу», а птицы вполне могут осесть, превратившись в этакий муравейник. В любом случае, мир этот вряд ли будет хоть сколько-нибудь похож на творчество фантастов.

Некоторое, уже оказывается изрядное время назад - скажем, лет 10 прошло уже или более, - я беседовал с одним господином, который уехал в солнечную страну И. По ряду особенностей судьбы уехавших, он попал в такую же русскоязычную среду - своего рода "диаспору", впрочем, из диаспор это страна и состоит практически целиком. Страшно меня поразил один момент в беседе: пытаясь разрядить обстановку и сделать беседу более непринуждённой, он взялся рассказывать мне анекдоты про малиновых пиджаков, в смысле новых русских. На дворе уже стояла глубоко интернетная эпоха, ещё пара лет и в ВК-сообществах будет греметь арабский трэп с тойотами на глитчевых видео, башорг уже стал не моден, а здесь господин среднего возраста с очень неплохим образованием (в некотором роде дважды доктор) устроил мне сеанс "Джентельмен-шоу". Тогда-то я понял, что человек, оторвавшийся от родной культурной среды и не интегрированный в новую, скорее всего культурно застревает на том моменте, когда он "уехал". То есть "решить вопрос за 5 тысяч" - это не потешный взбрык, а система, бедолага просто живёт в тотальной культурной изоляции. Здесь хорошо бы подошла иллюстрацией кинематографическая сцена, случившаяся со мной в Вене. Поздним вечером, пройдя по кольцевой неподалёку от Mariahilfer Strasse, где из известного заведения на припозднившегося гуляку выскакивают красивые девицы в кружевном белье, я зашёл в кофейню. В углу сидела компания с лицами, которые любят выдавать за "русскую мафию" в Голливуде, по старенькому телевизору громко играл концерт Цецы. Компания устремила взоры на меня, на что я отчётливо произнёс по-русски:

К каиновским рассуждениям о "роботах" и "изуверских интеллектах" стоит добавить критическое замечание. Само собой разумеющимся делом является то, что всякие социалистические мышление о классах, улучшениях мира и прочая - есть публичное моление или заклинательство, за которым кроется понятно что (спиритизм, мерячение, сангиофагия). Поэтому робота следует понимать не как идеального пролетария, а лемура. Изуверский интеллект в этом смысле является незримым духом, которым повелевают маги и заклинатели. Такая фиксация на магических слугах не случайна: всякий переполненный мистическими исканиями рассудок неизбежно осознаёт себя рабом материи - любое взаимодействие с тварным миром оказывается подчинено законам и правилам, над которыми мистик не властен. Забивая гвоздь, мистик, в отличие от ремесленника наоборот подчиняется механике - никакие откровения не способны хоть как-то изменить процесс забивания гвоздя. Поэтому очевидной мыслью мистика становится создать куклу-молотобойца, который будет вместо него забивать гвозди: так символически проклятие тварного мира перекладывается на закладную жертву - железного болвана, выплавленного в магическом тигеле. Отличной иллюстрацией этому процессу становится современное искание в среде изуверских интеллектов: там, где достаточно экспертной машины, адепты с завидной настойчивости пытаются подобрать магический инструмент, выплавить духа, который будет подчиняться приказам. Иронично, что богатый человек, наделённый свободным временем и не несущий тяжёлого бремени духовных изъянов, неизбежно возвращается к материальному: выращивает помидоры или столярничает.

В истории истории можно выделить характерный паттерн стремительного накопления фальсификаций. Эталонный пример, безусловно, это «Индия». Первой масштабной фальсификацией истории Индии стал Александр Македонский. По каким-то причинам естественное доминирование «народов моря», стремительно обживающих любой интересный бережок, в поздний период объяснили героическим эпосом про Гора сердоликоглазого, идущего войной на Дворцы Востока. По всей видимости, дальнейшие фальсификации в античный период не потребовалось, поэтому каких-то совсем могучих фортелей там не встречается, а все упоминания об Индии античных авторов эпизодичны и проходят по графе «журнал «вокруг света» пишет о тропической дыре». Пожалуй, вторым актом масштабной фальсификации станет первая половина XIX века, в ходе которой массу грекобактрийских и грекоиндийских письменных свидетельств, барельефов, статуй и прочих артефактов суетливые англичане объединяют в связанный нарратив о «древней индийской империи», начавшейся с легендарного современника Александра Великого по имени Сандрокоттос (так его упоминает Плутарх, но в рамках коренизации бедолагу аттестовали как Чандрогупта) и заканчивая его внуком Ашокой, который «такую страну потерял». Естественно, существование Сандрокоттоса как кшатрия-брахмана и буддиста всерьёз воспринимать не стоит, а уж с Ашокой проговорки принимают чудовищную форму – так и говорят: «Индийский Эхнатон», насаждал буддизм, был свергнут, брахманы уничтожали свидетельства. Однако «история Индии» делает тут любопытный поворот: по сути, это ещё и верификация буддизма путём привязки его к античности. Привязка удалась: все античные буддийские письменные памятники записаны вариациями арамейского алфавита – по этой и ряду иных деталей можно сделать неплохое предположение, кого нам выдают за античного Будду. Понятное дело, что значительная часть памятников античного буддизма является счастливо обретённой в 18-неразборчиво году в частной библиотеке, однако основа уже как-то прослеживается. Далее, во второй половине XIX века наступает время для третьей фальсификации, которая и определила академическую историю Индии: английские же археологи открывают письменные памятники на санскрите, безусловно, языке более древнем, чем финикийские диалекты бактрийского царства. Ну и дальше уже начинаются детали технические, а не исторические, с переходом к рерихианству и тому подобным увлекательным упражнениям. При всей «непонятности» Индии, история истории Индии является очень строгим и наглядным модельным организмом, даже если ограничиться поверхностным взглядом.