без точек

мне нравится меньше думать и делать, когда вокруг какой-то бедлам, когда стул задвигается скрипом, когда в голове кавардак; мне нравится холодный угол подушки, когда сон — чья-то сухая рука, когда колыбельная поётся на ушко, когда секрет забывается сам; мне нравится хмурое серое лето, когда асфальт пахнет небесной водой, когда деревья зелёно скучают, когда у меня есть дорога домой. мои зубы щёлкают крекер, мои глаза от закатов болят, и я никому ничего не болтаю, только солнцу не боюсь что-нибудь рассказать. оно уходит с моими тайнами, ни разу не посмотрев назад, по утру оно всё забудет, побоится спрашивать, пока я буду спать. и мне это нравится тоже: я люблю доверять. как жаль, впрочем, что этим летом солнце любит — обжигать.

стихов нет, но есть фото 🧿

у вас ровно одна попытка заценить красоту

«критика вас не жалеет. а меня не жалеет жизнь»

вы никогда не догадаетесь что мы смотрим

ломаю ногти царапаю кожу искусываю внутренности щеки вперемешку с нижней губой у меня тремор и даже нависшее веко левого глаза дёргается и вечером у балкона воздух кажется слишком густым настолько что лицо липнет к нему и становится медово сладким от пота у соседей сверху надрывается какой-то супергеройский фильм а я сижу над захлопнутой крышкой ноута и жалею что совсем не курю и сладостей никаких не завалялось и мне настолько жарко что я мёрзну до одури и в голове каша какие-то голоса чьи-то образы что-то постороннее ведь думать нужно о молодости или о работе чтоб монетка водилась или о родителях которых не видела почти два месяца и столько б ещё не видела или о потерянных дружбах но обретённых проблемах а я сижу очень комично драматичная с наполовину ещё мокрыми волосами и шмыгаю носом и мне кажется что я не умею и половины того что умеют другие люди эти люди могут быть глупее или бесталаннее меня но они умеют работать или находить общий язык с другими или продавать или покупать или смеяться или путешествовать или целоваться так как никто в мире не целуется и может это всё важно и больше ничего ведь у меня выше среднего показатель эмоционального интеллекта но я не могу разобрать любила ли я хоть когда-нибудь в жизни а все эти люди которых я могу быть лучше во вкусах или знаниях – точно знают что такое любовь или хотя бы привязанность или хотя бы ответственность за другого человека и себя в комплекте с ним потому что чтобы любить не нужно обгрызать от нервяка заусенцы и плакать от мыслей о потерянных летах или зимах чтобы любить достаточно чувствовать и никогда не достаточно знать хотя наверное я бы хотела знать например смогу ли вообще полюбить вдруг это мой механизм какой-то сломанный вдруг все знают что-то чего не знаю я вдруг только я извожу себя хотя должна кайфовать это всё дурное и тягучее а июнь какой-то квёлый и стремительный и я никак не могу отрастить ногти потому что они постоянно ломаются и я использую не те спряжения и наклонения и если вы вдумаетесь как я вдумываюсь вы прочитаете это не о ногтях а я дёргаюсь и смаргиваю с себя среду я хочу забыться сном и когда проснусь осознать что никакие лета или зимы не были утрачены а я и сама как лето и как зима значит тоже – не терялась

я меняю имена, меняю привычки, меняю заголовки текстов, меняю заставки плейлистов — я не могу измениться. хочется продолжать скакать по лужам, попадать под брызги фонтана рядом с кинотеатром, ощущать небо высоким, пальцы — уставшими, верить в чужое добро и собственный прагматизм, искать смысл, где нет его, проглядывать значение, где оно есть. вокруг меня чужая жизнь, в зеркале я сама себе чужая. святая вода из этого родника меня отравит, стены этого храма обрушатся на меня, этот ладан меня задушит. я хочу лежать в траве, спиной уходя под землю. хочу слышать посторонний шёпот. видеть закатные переливы в перламутровых облаках, похожих на корочку подгоревшего пирога. если этот мир всегда был таким простым, почему мне казался таким сложным. я отпускаю. я не могу ухватиться. я держусь. меня отбрасывает. я оплакиваю. меня смешат. я хохочу. меня затыкают. мои ладони налиты свинцом. мои ноги не хотят идти дальше. мои глаза давно слепы. я пытаюсь менять одиночество на гвалт: мне ещё более пусто в весёлой толпе. один в поле не воин, хотя одно из моих имён воительница, видимо, та, что поднимает белый флаг. земля подо мной чавкает, твои сухие руки в движущихся чёрных картинках убаюкивают меня, а я и без того внутри сна. ты пахнешь ладаном, я не задыхаюсь, но святость из-за тебя рушится стенами храма, меня жажда мучает, снова руки тянешь, говоришь, что эта трава щекочет. меня щекочет золотистый кот. он молчит. были другие сны, там коты говорили со мной, а шуршания твоих рук по моей коже не было. ты меняешь имена, потому не называешь мне ни одного? рядом никого нет, ко мне липнет середина июня. ты убаюкиваешь, убаюкиваешь, убаюкиваешь, будто весна только-только началась. так жарко, что я мёрзну. как искать тебя, если нет тебя. кот поднимает на меня глаза-блюдца. молчит. мурчит. движущиеся картинки в моих волосах. я хочу своё имя. его шепчет это людное поле.

а я хочу, чтобы как можно больше людей знали об этом (если украдёшь мою фамилию, оставь хотя бы кредитс...)

я думаю о юности, о взрослении, о ровесниках, которые кажутся мне хуже стариков, о стариках, которые веселее ровесников, о себе в шестнадцать, о тридцатилетних, когда им было двадцать три, о кустике сирени, мимо которого шла с работы, о валяющемся грязном пакете на асфальте, о своих мозолях, о своей прошедшей за полторы недели аллергии, о духоте в комнате, о недослушанных подкастах, о недоделанных задачах, о недочитанных книгах, о недописанных текстах, о недолюбленных людях — всё время — всё временно, — возраст, улыбка, пачка чипсов, птенец, чистящее для ванны, деревянная расчёска, пластиковая расчёска, размер одежды, пятно на наволочке, пятно от прыща на подбородке, пятно от соуса на плите, пятно на сердце, скрип шкафовой дверцы, пыль на подоконнике, ты, плейлист, акция на тональники, неудачи, война, трудности, мыльные пузыри, стёртые коленки, пачка леденцов в кармашке сумки, листы в календаре, листы на стенгазету, листы лазаньи, листы скетчбука, кровь из носа, пачка соды в нижнем ящике на кухне, детский сад, работа, я, шоколадное печенье, зимняя резина, осень, поцелуи, батарейки в пульте, шнур зарядки, комариный укус, уксус, кускус, река, лампочка, кожаный пиджак, кожаный ремень, кожаный берет, тепло родных рук, мыло, мальчишка на светофоре, нескошенная трава, скошенная трава, кипяток, лёд, тоска. мне так о многом хочется поговорить — держу язык за зубами. это тоже временно. потом меня занесёт. почтальон, как утреннюю газету. в другой ветке у меня своё радио-шоу, я сейчас собираюсь в ночной эфир, буду ставить coastal grooves или souvlaki, у меня всё ещё розовые волосы и, стопроцентно, много татуировок, дома вместо меня на подушке спит кот, я улыбаюсь чаще, чем умею, дримпоповское солнце напекает мне душу, я знаю свои пять пальцев, как город. в этой ветке я думаю о другой. в третьей я не рождаюсь. это всё временно — в четвёртой я умираю, прямо сейчас. в пятой просыпаюсь из комы. что бы поделать в шестой? я думаю. забавно, ему когда-то тоже было двадцать три. забавно, тебе никогда двадцать три не исполнилось. всё временно — всё время. любовь бессмертна, так хочется мыслить, но и бессмертие, и мысль — временны. временно время. в три тысячи шестьсот двадцать четвёртой ветке времени нет. но это так. временно.

хочешь я тебе поколдую? спою колыбельную, расскажу про тот сон. хочешь я тебе поколдую? всю судьбу опишу, расскажу молчишь ли о чём. хочешь я тебе поколдую? раз касание, два — беготня мурашек. хочешь я тебе поколдую? тебе всё равно не поверят, если расскажешь. но я знаю. я знаю тебя, сколько вообще могу вспомнить — я не знаю тебя, больше. мы не встречались в прошлых жизнях, но, должно быть играли свадьбы, я была ведьмой и в прошлой жизни, я тебе себя наколдовала. я делала ужасные вещи, в тех воплощениях прошлых, в этом ты не делаешь для меня, совсем, никаких хороших, и чудеса-ворожба единственное, что нас свяжет, а ты не умеешь вязать, у меня на языке этой горечью вяжет, мы не знаем, как связать самые главные слова. я вижу мёртвых, ты живёшь, я не вижу тебя; я слышу мёртвых, ты не звонишь, может, даже не помнишь меня. мои карты, как и мои руки, глаза или сердце, помнят всех, кто к ним прикоснулся. я чувствую твои пальцы, когда к моим липнут дýхи. ты мне снишься, слишком часто и сложно, и я ведьма, я знаю, что ничего не бывает просто. я знаю, что нити плетутся, чтобы их рвали, но я не могу даже обрезать, а ты их вовсе не замечаешь. хочешь я тебе поколдую? избавлю тебя от себя. зачем тебе ведьма, которая не может ничего рассказать. но я тебе поколдую, если только ты вдруг попросишь. зачем мне рассказывать, я могу спеть, могу показать, могу снова влюбить в себя, если вдруг ты не помнишь как это. хочешь я тебе поколдую? опишу каждый твой страх. ладно, это пустое всё, давай лучше я — про себя. мне не нужна магия, чтобы помнить, мне нужна, чтобы забыть. когда речь идёт о тебе — я не ведьма. моему колдовству — тишь. я ничего не вижу, не слышу, не чувствую, я умираю, продолжая жить. я не знаю твоих страхов, но в моих кошмарах лишь ты. и кошмарнее всего другое: я знаю тебя, всё ещё. и знание это другое, я хочу обрезать его, в моих руках дрожит нож. дрожит и мой голос, когда я пытаюсь говорить о тебе. я не знаю твоих страхов, а чтобы посмотреть в лицо своим я открываю твоё фото. я ведьма, ты в курсе? ты помнишь? я бы поколдовала тебе, только что-то кажется это я тобой околдована. ты мне снишься. я снюсь тебе тоже? я ведьма, ты в курсе? от зимы у меня остались ожоги. это нормально, ты можешь и вовсе сжечь меня, нить бесполезна, когда она без иголки, я бесполезна, когда [redacted].

мне холодно. я закрываю окно. мне холодно. я закрываю ноги. холодно. я закрываю глаза. там холоднее всего. осколками витража или калейдоскопа под веками маячит мой подскочивший пульс, хотя он и так всегда на подскоке, я — на обезболах. может, это вообще обломки северного сияния — небо это тоже лёд, моё сердце — небо? мне холодно. меня колотит. они спрашивали меня, что я в этом всём нашла — было тепло. м. наверное, было тепло. я знаю, что было жарко. райское пламя и всё в этом духе. в аду же мороз. я закрываю глаза. мне холодно. открывай глаза, за окном весна. мне так холодно. этот холод безграничный и холодный, и. они спрашивали меня, почему я такая. я не такая. я молчу, когда не хочу говорить, потому что мне всегда есть, что сказать. я молчу, когда не хочу никого обидеть — мои слова. я знаю, что они ранят больше молчания. я молчу, когда моя боль только моя боль, всего лишь моя боль. мама в детстве учила, что оправдываются виноватые. я молчу. я молчу, это холодно. разговоры с тобой были тёплыми, приходилось открывать все окна. я так много говорила с тобой, так ничего и не рассказав — я помню твои руки, горячие-горячие, ты отдаёшь мне свою воду, когда у меня срывается голос; твои руки, горячие-горячие, на мне. я молчу. мне так холодно. ты спиной опираешься на меня. я кладу на твою макушку свой подбородок, это немного теплее, я согласна. мне холодно. я закрываю глаза. «тебе не жарко?» я отдаю тебе свою футболку. мне, блять, так холодно. они спрашивали меня, почему я это делаю. за что я цепляюсь. я не цепляюсь, мама учила... меня никто ничему не учил, я сама это всё додумала. сама додумала, сама пачкала в липких мандаринах пальцы. может, я даже не люблю мандарины? я люблю клубнику, малину, персики, манго. я люблю. никого? кого-то, наверное, нужно любить. стоит ли? мне холодно очень. мне страшно. что потом будет? сейчас — ад? эти звуки, боль в моей голове, калейдоскоп, северное сияние, витраж. меня тошнит, но словами. комната шатается или крутится, или я просто под странным углом разглядываю ночной потолок. мне хочется плакать. плачу я тоже словами. мне холодно. холодно одной. холодно в одной футболке. холодно. я не помню никакого тепла. мне холодно. я скручиваюсь. футболка скручивается. утром на спине останется некрасивая полоса, кровоподтёк. мне холодно. тебе тепло? без меня? ты всё ещё носишь её? ты её сожгла? ты сожжёшь меня?

слушайте. я вот закидывала удочку с рецензиями сюда пару раз. расскажите вообще, было ли бы вам прикольно, если бы я больше писала подобного? у меня три года назад был канал отдельный под музыку, мб кто-то даже его помнит (зря), в какой-то момент мне разонравился формат и возрождать старый канал я решусь только если удалю всё, что там было (и я не особо уверена, что хочу это делать), но если бы я сюда периодически подобное вкидывала — норм/стрём? это всё равно какой-то личный-публичный дневник, если я пару раз закину текст про мака миллера или влияние эллиотта смита на фрэнка оушена, вы же не умрёте. или идея так себе. короче, расскажите шо мы думаем

всегда чувствовала себя не столько невписанной, сколько недописанной: у всех какие-то чужие для меня разговоры, где бы я ни достала наушники. и я не невписавшаяся. я исписавшаяся. когда-то я была умной, — не была смешнее или счастливее, или красивее, или увереннее, — могла больше слов нагорланить экспромтом, не привлекая ни единый глагол, наверное, когда-то я была умна и мне казалось, что кому-то не нассать на различие трибрахия от бакхия, но если мне так казалось, действительно ли я была умна или мне казалось, что чем больше меня услышат — тем важнее, чего я там принесла? подержи эти коробки, в них мои скелеты, в них звенящая я до меня. ты слышишь? «нет, но я слушаю». я научилась такому не доверять. ценности вырастают раньше меня: я всегда знала, что делать, когда черви проедали скальп, моя голова — огромное яблоко (запретный плод, яблоко раздора, «самое яблочко» для тебя даже нью-йорк). теперь мой скальп не проесть, эти черви ещё не отрастили зубов, я, блять, ненавижу яблоки, это метафоры: в моей голове вечный галдёж. мне не нравится показывать половину работы, как не нравится и отрицать её ход; мне не нравится делать вид, что я — особенная, как мне нравится быть какой-то простой. да. я не рамона флауэрс, я не клементина кручински, пусть мои волосы были разные, и я тоже думала: i can fix this. да. может, я — обычная, без разницы, дважды два, утро четверга, цвет фисташки, июльское небо, на лавке шашки. я simple как present. простая как кохинор. я easy как всё, чего недостаточно. а и хуй с ним, что мне с того, я дорастаю: мне похуй, кому там каких деталей меня не достаёт. я не вписываюсь, я вписываю, руками достаю всех червей, раньше я была умной, теперь я бываю умней.

я провожу spring cleaning в своей памяти — оттираю въевшуюся в шероховатость травм пыль и понимаю, что я это всего лишь я, и я совсем не умею говорить о вещах. постоянно приседаю на уши кому-нибудь, certified yapper, но почти никогда не говорю. я не говорю о причинах тревог (кому-то всегда будет хуже меня) или о том, в чём по-настоящему разбираюсь (люди понимают в этом без моих комментариев, сами), или почему я, тянущаяся к добру, притягиваюсь всегда к самым злым людям (я чувствую себя грязной и боюсь испачкать светлое). я даже не могу написать этот текст, не вырезав из него 3/4, как это бывает с любым текстом, который пишу. в моей голове происходит взрыв каждый день, он пусть и метафорический, но череп пошатывает знатно, и иногда я чувствую эти отголоски взрывов перед сном или на работе, или пока с кем-то говорю, или пока молчу, разглядывая стены. и всё же взрывы в голове мне понятны, их я принимаю и не поддаю сомнению. но spring cleaning проводится не только там, моя память больше моего мозга. иногда я чувствую взрывы в ладонях, мне хочется вдавить ногти поглубже в кожу, поэтому я обрезаю ногти раз в пять дней (damage control if you will). а иногда эти взрывы на спине, кожа там коченеет, взрыв отдаётся в плечи, и я начинаю дрожать, чувствую даже этот необъяснимый запах. иногда взрывов много, сразу: линия бёдер, ключицы, бицепс на правой руке под татуировкой, за ухом, под коленом, левая грудь. я взрываюсь вся и сразу. и сердце, временами, взрывается тоже: когда я сплю и это сон о любви, которой не случилось, когда я думаю о том, как могла вырасти среди других людей или в другой стране, когда в моих наушниках не сменяется трек, который я ненавижу. я сама это с собой делаю — подношу пальцы к огню, потому что мне нравится с ним общаться, как с божеством, запертым в свечку. когда мне было четыре, мама сказала не трогать зажжённый фитиль, я показала язык и всё равно потрогала. я не плакала от ожога, но постоянно хотела содрать эту красно-каштановую плёнку, пока мама говорила, что так будет ещё больнее, а я в четыре не совсем понимала, что вообще значит больно. спустя девятнадцать лет я точно знаю, что значит больно, пусть и продолжаю зачем-то трогать зажжённый фитиль и сдирать потом красно-каштановую плёнку (речь уже совсем не о свечках). я учусь. учусь не морить себя голодом (без перееданий), нагружать своё тело (без насилия), ухаживать за лицом (без фанатизма), позволять себе trinkets (без вещизма), любить (безуспешно). я провожу spring cleaning, но я не могу почувствовать себя чистой, не могу оставить чистоту вокруг себя. я постоянно тянусь к тем, кто зажжённый фитиль на моей незащищённой коже — с ними мне необязательно отчитываться о каждой своей кляксе. только. только кляксы мне эти больше не нравятся. мне нравится чистота. я провожу spring cleaning, никак не доведу до конца, осколки после взрывов царапают меня заново, я делаю это с собой сама.

когда я была мелкой, я ненавидела эти сидения в кухне с мамой: она готовит, я или помогаю, или отвлекаю её болтовнёй от грустных мыслей, которые в нашем генетическом коде. мне казалось это всё каким-то созависимым, и я всегда хотела упорхнуть из тесной холодной квартиры, не видеться как можно дольше, не разговаривать по телефону, у мамы своя жизнь, у меня — своя. чем больше я работаю, чем больше себя узнаю, чем больше происходит в жизни чего-то, что меня фрустрирует, тем больше я хочу к маме в кухню. лепить с ней оладьи или сырники, варить ей кофе, рассказывать, какое кино я посмотрела и ей непременно стоит тоже, слушать её сплетни с работы, истории про то, что с ней было в моём возрасте, и выбирать мне шмотки, решать, какой цвет подойдёт больше. меня это заземляет, делает больше человеком. запах и мягкость её рук, когда она гладит меня по голове, переходя на волосы. вся эта невысказанная вовремя нежность. мы постоянно ругались, когда я была младше. я никогда не была идеальной. сейчас я понимаю — зато я всё равно всегда была любимой. эти разговоры в кухне, когда мне кажется, что я могу рассказать ей что угодно, это наш с ней язык любви. наверное, мне не хватает этой любви в последнее время, сегодня ночью мне снилась мама. мы пили розовое вино и обсуждали всё то, что мне хотелось с себя скинуть, во сне я начинала летать, когда приземлялась — мама брала меня за руку и говорила, что-то, чего я не могу вспомнить весь день. я проснулась с тоскливой слезинкой на щеке. недавно, был и другой сон, три в одном, как растворимый кофе. там тоже была кухня, просто без мамы — кухня всё ещё язык любви. чего я только не делала в этом сне, с кем только не говорила. я просыпалась и засыпала, и снова оказывалась в кухне, в которой никогда не была. мне идёт звонок, и мои руки трясутся, и я хочу проснуться, не понимаю — хочу чтобы это оказалось не сном или всё же было ушедшим кошмаром. во сне я одеваюсь, крашусь, пою перед зеркалом и волнуюсь, я смотрю на это со стороны и кричу самой себе «перестань!», это день святого валентина, точнее ночь, и я, счастливая, выбегаю из непонятной квартиры навстречу, на встречу, куда-то, куда не хочу и потом пытаюсь проснуться. я всё ещё во сне — сама возвращаюсь на порог. из кухни выходит бабуля, такая маленькая, намного ниже меня, и такая тоненькая, и я, кажется, узнаю только косу. дни спустя я проверю даты. и узнаю, что это правда ты. как я могла спутать твою доброту с какой угодно другой? ты спрашиваешь, почему я всё ещё тут, а я плачу, все блестящие тени с век поплыли на щёки, и я говорю, что не могу. я не хочу так. ты, бабуля, спрашиваешь: «как?», и я не могу объяснить, я прошу тебя: «пойми, это не то, чего я хочу. я хочу быть тут. я хочу к тебе. я не могу выйти», и ты обнимаешь меня и говоришь о моей доброте, что кто-то в ней очень нуждается, а я говорю, что во мне так много страхов и зла. ты смеёшься. говоришь о моей маме. мы обе никого не любим так, как её, правда? она всё ещё спит днём под пледом, который ты ей связала, и носит твои свитеры и жилетки, я тоже ношу твой кардиган, когда мне хочется быть добрее. скорее всего, ты была и есть — самое большое добро, какое можно представить. перед пробуждением с мокрым от слёз лицом я говорю тебе, что люблю тебя, хотя в жизни почему-то никогда не догадывалась это сказать. я была маленькая, во мне, наверное, просто было меньше любви чем стыда. во мне всё ещё много стыда, но я такая большая, что больше не знаю, куда деть эту всю любовь. она вытекает из меня снами. когда её не хватает, когда её — через край. когда я была мелкой, я ненавидела все эти сидения в кухне с мамой. я такая большая, что любая кухня делает меня ближе к дому. дом там, где любовь, перетекая за края, не оставляет пятен.

я думаю, у меня всегда была какая-то такая боль. в детстве мама много рассказывала мне про листьева, а отец за час до убийства немцова был ровно в том же кусочке моста, и я росла под дядино «ну, они там [на майдане] мёрзнут стоят, у меня работа, офис, мы иногда выносим им обновлённые термосы, только страшно, что по ошибке ёбнут», и много чего было, включая отцовские слёзы в четыре утра, когда он возвращался с выборов, и мои споры с мамой про то, что навальный неидеальная оппозиция, это просто всё, что пока мы можем себе позволить. и я очень сомневалась, нужен ли об этом пост, хотя. куда без него. и куда — без него. я помню, как было холодно в общежитии, когда навальный вернулся в россию — мы сидели не в своей комнате и смотрели «дождь». ещё помню, как скринили все эти сердечки алексея юле, когда уже шёл суд, потом мы выключили звук, и подруга поставила ноутбук на стол, а мы что-то расставляли вокруг: бесчисленное количество чашек, какие-то шоколадки и трубочки, и тут она говорит «я не в ахуе, я в трихуе», а я говорю, что этого и следовало ожидать, именно поэтому он и вернулся. и потом мы обе говорим что-то в духе: «они его убьют, и умрёт он героем». и мы смотрим эту трансляцию дальше, пьём чай. у нас у обеих болит, и мы об этом молчим. это тот тип боли, который обычно к семье. это не политика, это люди, которые любят. может, не тебя напрямую, но то, что у вас может быть общего. и, наверное, самое главное, что они любят друг друга. как-то чаще с приобретением экстремистского статуса я стала думать о политзаключённых, и я всегда думаю, что love, действительно, is only for the brave. особенно, если речь, извините мне пафос, о любви к родине. я вообще часто говорю, что у меня её нет, (любви или родины?), возможно, я просто смотрю сверху вниз на место (город, страну), в котором родилась, возможно, потому что по земле, которую я когда-то любила, ходят ноги, к котором прилагаются залитые кровью руки. но моя земля — не только кровь, которая на неё накапала, — это слёзы. так много слёз, что из земли можно выжать океан. и я жму и жму, голыми руками, пока кровь там уже не убийц — а моя. я не сильная и я не смелая, и мне тошнотой, рвотой даётся признавать эту свою боль. мне больно, что я не могу ничего изменить. мне больно, что я не могу остановить чужую боль, десятикратную моей. мне больно, что мы теряем и теряем, проигрываем и проигрываем, но, может, самое тёмное время действительно перед рассветом. может, мои разодранные руки ещё заживут. когда мои «может» будут исчерпаны, это будет лишь по одной причине: добра оказалось больше, чем зла, а мы же знаем: «всё, что нужно для торжества зла — это бездействие добрых людей» в этой стране очень любят религию, я — не очень или вообще, и всё же, в отличие от этой страны, я хотя бы знаю шестую заповедь. так что улыбайтесь, пожалуйста, нам всем в этом океане никак нельзя утонуть. горе убийце, который намеренно убивает. аминь.

мне снится аэропорт, взлётная полоса, мне снюсь я в самолёте на огромной высоте с приземлением на густо-зелёном холме, и я не знаю, сколько мне лет, чем я занимаюсь, я знаю, что меня обнимает множество рук, и я смеюсь, радуясь, что я где-то здесь, и я жива, и эти руки — тёплые, живые тоже, и я слушаю истории, которые в пределах сна знаю наизусть, и слушаю сотню песен, которых никто никогда не написал наяву, и этот холм такой густо-зелёный, а я, надо же, жива. я жива, можно себе это представить? жива, не зная, сколько мне лет и чем я занимаюсь, потому что жизнь не в достижениях, не в карьерных подъёмах, она прямо тут — на густо-зелёном холме. я вся ещё парю и падаю в своих снах, по-прежнему расту, и это даётся мне с таким восторгом, такой лёгкостью, таким чувством во всеобъемлющем смысле. и эти руки, тёплые и живые, я улыбаюсь — я им смеюсь. потому что неважно, кто эти люди и что делают, если они — родное и делают меня тоже, тёплой и живой. этот самолёт гремит над нами, раскидывает людей по таким же холмам, как этот. мне хочется думать, что мне приснилась судьба и у судьбы бронированные крылья. судьбе — броня, мне — густо-зелёный холм. я дышу. и этот воздух пахнет свободой. однажды, когда я проснусь, этот запах никуда не исчезнет.

я могла бы написать текст о тоске или о маме, или о дедуле, или о последнем счастливом лете жизни, или о кино, или о том, почему блонд фрэнка о космосе. я могла бы рассказать смешную историю, из-за которой мне грустно, ведь теперь это не жизнь, а именно что история. я могла бы обойтись одним словом «устала». я могла бы настрочить ещё десять тысяч таких. вместо этого я поджимаю под себя колени который вечер подряд, на левой синяк уже почернел, он всё ещё болит. с чем-то у меня внутри, not sure what is it exactly, то же самое — чернеет перед тем, как сойти на нет, но каждое прикосновение прошибает током. признаться, я ничего не знаю. не по-сократски. в принципе. я не знаю, как снова влюбиться. я не знаю, как починить сломанную не мной духовку. я не знаю, как доверять людям. я не знаю, как отпустить себя. я не знаю, что делаю на работе. я не знаю, к чему приведёт текст, который пока пишется в стол. я не знаю, почему я несколько лет слушала музыку, которую терпеть не могу, и запрещала себе ту, что обожаю. я не знаю, почему доброту воспринимаю угрозой. я не знаю ни одного интересного факта. я не знаю как научиться засыпать в будни. я не знаю, какие ещё подкасты слушать на работе кроме тех, которые слушаю по кругу. я не знаю, как разорвать общение. я не знаю, как его начать. я не знаю, зачем мне нужны пластиковые пупсы без трусов, которые клеятся на телефон (и ноут, и подставки, и). я не знаю, как быть взрослой. я не знаю, почему не была ребёнком. я не знаю, зачем я вообще бываю. я не знаю, что будет со мной завтра, хотя чужим людям по датам могу расписать их следующие полгода. я не знаю, как прощать. я не знаю, как можно простить меня. я не знаю состава половины еды, которую ем. я не знаю, как перестать ненавидеть себя за еду. я не знаю, как полюбить своё тело. я не знаю, что делать с волосами. я не знаю, как перестать жалеть себя. я не знаю, как перестать хотеть укусить всех, кого люблю. я не знаю, как сказать маме, что я всегда скучаю по ней. я не знаю, как делать оладьи так, чтобы они не растекались. я не знаю, что мне нужно сделать, чтобы меня полюбили. я не знаю, что мне нужно сделать, чтобы перестали. я не знаю квантовую механику. я не знаю ни одного языка программирования. я не знаю, как писать музыку. я не знаю, как сделать укладку, которая не разрушится через два часа. я не знаю, какую татуировку хочу набить следующей. я не знаю, как перестать считать себя недостаточной из-за того, что я чего-то не знаю. я могла бы написать текст о тоске, и я написала. потому что когда-то я знала всё на свете, а теперь могу по той себе лишь тосковать. я никогда не буду прежней — это надежда и это бремя. у меня много чего уже никогда не случится впервые, но боль от скомканных оладий всегда пронзает, как в первый раз.

мини-обзор на «монстра» хирокадзу корээда 🔖 если вы часть синефильского пространства, этот фильм стопроцентно до вас добрался. если нет? может, вы просто not queer enough. в любом случае, кино ещё 2023 года, в цифровом формате до нас доползло лишь сейчас, как и водится с фестивальными картинами. хотя мы здесь не для технической части. о работе композитора (rest easy sakamoto), о других проектах режиссёра, обо всех отсылках и смыслах фильма вы можете почитать у других, более экспертных или менее эмоционально вовлечённых в то, что произошло на экране, пялясь в который я заплакала ровно шесть раз. у нас три части сюжета, о том, почему это так, я всё же расскажу: вся суть фильма сводится к мысли о том, что нужно иметь свой голос, потому на одни и те же события мы смотрим с разных сторон. сторона матери, то есть принятие без понимания, сторона учителя, то есть отторжение, и сторона минато, то есть сторона субъективная, потому что главные герои здесь, как ни крути, вовсе не взрослые из своего серого пузыря. очень мало есть хороших фильмов о детях, которые при этом нужно смотреть во взрослом возрасте. ещё меньше фильмов о детской квирности, хотя мои независимые и абсолютно не официальные исследования говорят, что большинство квиров осознаёт свою идентичность в 10-12 лет. и очень приятно, что не просто появился такой фильм, а что это именно «монстр». обычно меня задевают другие истории — и тоже по-другому задевают. я люблю накал страстей, конфликты, одиночество в конце — это то, к чему я привыкла, то, к чему всегда готова, то, что гораздо легче переложить на собственную жизнь. словами самого минато i can't tell anyone who i like because they will think i won't be happy. и словами директора школы everyone deserves happiness, поэтому «монстр» не про одиночество. он про добро. оказывается, нежность и радость задевают меня куда больше. два мальчика привыкли жить в тени. один, потому что не умеет пользоваться своим голосом, второй, потому что его голос никому не нравится. вместе они друг друга слышат и ценят, любят, в самом честном и трепетном смысле слова. то, как йори перебирает минато волосы, как минато саботирует самого себя, пытаясь защитить йори, как они вместе сбегают в свой тайный мир, своего рода террабитию — это очаровательно, это очень first love coded or something. но количество деталей: минато, который стрижёт волосы после прикосновений йори, минато, который боится принимать эту заботу, хотя не боится её проявлять, минато, который точно знает, что ни он сам, ни йори не больны, просто это неправильно, потому что он сам по себе неправильный. в этом, по сути, и есть конфликт. он не внешний. это не проблемная мать, не вспыльчивый учитель, не обнаруженная квирность. минато неправильный не из-за совокупности своих черт и не из-за них в отдельности. он неправильный, потому что эти черты его. а он монстр. но йори. йори тоже монстр. значит, так ли это неправильно по-прежнему? girls like boys who aren't afraid of the darkness, говорит йори, показывая своё убежище. he's definitely a girl, говорят одноклассники про йори, подначивая минато. you're so lovey dovey, говорят. и: i'm sure i like someone, говорит сам минато. минато идёт за йори в темноту, потому что только через неё можно прийти к свету, только в свете можно переродиться, и йори — самое яркое, что минато видел в своей жизни. даже если они монстры, что в этом такого?

со вторым кармическим возрастом меня