вообще конечно

>alarming

Лев Рубинштейн. Из цикла «Семьдесят одно дружеское послание». 1983

Немецкая честность и русская кротость.

Чтобы во всей свежести, неожиданно, не так, как вы сами знаете и привыкли, а проще, непосредственнее представить вам то новое, небывалое, что оно принесло, я разберу с вами несколько отрывков из богослужебных текстов, самую малость их, и то в сокращениях. Большинство стихир образуют соединение рядом помещенных ветхозаветных и новозаветных представлений. С положениями старого мира, неопалимой купиной, исходом Израиля из Египта, отроками в печи огненной, Ионой во чреве китовом и так далее сопоставляются положения нового, например, представления о зачатии Богородицы и о воскресении Христове. В этом частом, почти постоянном совмещении старина старого, новизна нового и их разница выступают особенно отчетливо. В целом множестве стихов непорочное материнство Марии сравнивается с переходом иудеями Красного моря. Например, в стихе «В мори Чермнем неискусобрачные невесты образ написася иногда» говорится: «Море по прошествии Израилеве пребысть непроходно, непорочная по рождестве Еммануилеве пребысть нетленна». То есть море после перехода Израиля стало снова непроходимо, а дева, родив Господа, осталась нетронутой. Какого рода происшествия поставлены тут в параллель? Оба события сверхъестественны, оба признаны одинаковым чудом. В чем же видели чудо эти разные времена, время древнейшее, первобытное, и время новое, послеримское, далеко подвинувшееся вперед? В одном случае по велению народного вождя, патриарха Моисея и по взмаху его волшебного жезла расступается море, пропускает через себя целую народность, несметное, из сотен тысяч состоящее многолюдство, и когда проходит последний, опять смыкается, и покрывает, и топит преследователей-египтян. Зрелище в духе древности, стихия, послушная голосу волшебника, большие толпящиеся численности, как римские войска в походах, народ и вождь, вещи видимые и слышимые, оглушающие. В другом случае девушка – обыкновенность, на которую древний мир не обратил бы внимания, – тайно и втихомолку дает жизнь младенцу, производит на свет жизнь, чудо жизни, жизнь всех, «Живота всех», как потом его называют. Ее роды незаконны не только с точки зрения книжников, как внебрачные. Они противоречат законам природы. Девушка рожает не в силу необходимости, а чудом, по вдохновению. Это то самое вдохновение, на котором Евангелие, противопоставляющее обыкновенности исключительность и будням праздник, хочет построить жизнь наперекор всякому принуждению. Какого огромного значения перемена! Каким образом небу (потому что глазами неба надо это оценивать, перед лицом неба, в священной раме единственности все это совершается) – каким образом небу частное человеческое обстоятельство, с точки зрения древности ничтожное, стало равноценно целому переселению народа? Что-то сдвинулось в мире. Кончился Рим, власть количества, оружием вмененная обязанность жить всей поголовностью, всем населением. Вожди и народы отошли в прошлое. (кн.2 ч.13 гл.14)

Эта цитата из Доктора Живаго про Рождество тоже немного подзатёрлась, но повторить её не будет лишним. Как напоминание о том, что взгляд человека всегда должен искать удивления и чуда, которое одно лишь способно сдвинуть мир с колеи исторической необходимости, вырвать его из царства количества, а нас из обязанности быть продолжением воли вождей и народов.

Опять не могу заснуть и вспоминаю про сон у Хармса. Думаю над тем, что он часто делает героями своих сценок не живых и полнокровных людей, но их символические формы. Вот, например, есть у него зарисовка под названием «Скасска». «Жил-был один человек, звали его Семёнов». Собственно человеческого в этом персонаже одно только имя. «Пошёл однажды Семёнов гулять и потерял носовой платок». За одной потерей сразу же следует вторая: «Семёнов начал искать носовой платок и потерял шапку, начал шапку искать и потерял куртку. Начал куртку искать и потерял сапоги». Все эти потери кажутся подчинёнными какой-то неотвратимой и скрытой от нас логике. Семёнов этой логике подчиняться, конечно, не хочет и приходит к разумному выводу: «Ну этак всё растеряешь. Пойду лучше домой. Пошёл Семёнов домой и заблудился». Здесь мышление, которое посредством языка стремится «опредметить» всё, до чего оно только сумеет дотянуться, перекидывается с бытовых предметов на сами категории мышления. Если раньше Семёнов терял вещи, то теперь он потерял ориентацию в пространстве. Последняя потеря — это уже окончательная утрата сознания, мышление схлопывается и выходит из состояния бодрствования: «Сел Семёнов на камушек и заснул». Сон здесь равнозначен смерти. Ясно, что Семёнов себя уже никогда не найдёт. Таков человек символических форм, оторванный от материальности и почти целиком захваченный собственным языком. Однажды начав своё мышление, он уже не может остановиться, весь мир становится его мышлением, и сам он почти превращается в мысль. Любой логический принцип должен дойти до самого конца, до своего полного исчерпания. Но человек должен быть больше, чем его мысль. И на противостоянии этому осмыслению построены многие хармсовские тексты. Как, например, «Сон дразнит человека», где главный герой Марков мучается от того, что он стал символической формой и не может ни заснуть, то есть избавиться от мышления, ни стать частью неосмысленного мира, в котором вещи могут доставлять чисто физиологическую радость:

Марков снял сапоги и, вздохнув, лег на диван. Ему хотелось спать, но, как только он закрывая глаза, желание спать моментально проходило. Марков открывал глаза и тянулся рукой за книгой. Но сон опять налетал на него, и, не дотянувшись до книги, Марков ложился и снова закрывал глаза. Но лишь только глаза закрывались, сон улетал опять, и сознание становилось таким ясным, что Марков мог в уме решать алгебраические задачи на уравнения с двумя неизвестными. Долго мучился Марков, не зная, что ему делать: спать или бодрствовать? Наконец, измучившись и возненавидев самого себя и свою комнату, Марков надел пальто и шляпу, взял в руку трость и вышел на улицу. Свежий ветерок успокоил Маркова, ему стало радостнее на душе и захотелось вернуться обратно к себе в комнату. Войдя в свою комнату, он почувствовал в теле приятную усталость и захотел спать. Но только он лег на диван и закрыл глаза, — сон моментально испарился. С бешенством вскочил Марков с дивана и без шапки и без пальто помчался по направлению к Таврическому саду.

Юнг говорил своим пациентам, что не знает как помочь им, но внутри у них есть человек, которому два миллиона лет, и он знает, что делать. Мой человек предлагает мне накладывать в тарелку побольше салатика.

Ну и традиционный новогодний Пришвин, на этот раз из 1937 года. Не дайте дураку вас обойти, успейте сказать своё.

31 Декабря.

–9. Звездная пороша. Утром перебрался в Загорск встречать Новый год. По пути глядел на людей и чувствовал их огромное и беспризорное размножение. «Через сколько-то лет об этом беспризорном размножении будут говорить с такою же горечью утраты, как теперь говорят о девственных лесах. Ни войны, ни революции, ни учение Христа не остановят беспризорное размножение, хотя вот исходят из этого: остановит его нож хирурга». — «Это мнение трусов, а потому что как нет пределов девственных угодий для завоевания разума, так нет, конечно, пределов размножению: чем больше людей, тем сильнее движение вперед завоевания миров человеком». Газетный язык и речи о счастливой стране и великом вожде стали похожи на склерозные сосуды: слова эти о счастье потеряли всякую гибкость, упругость... Легенда о моем аресте наполнила весь Загорск. Она возникла из-за того, что после выборов я сел в свой автомобиль и со мной Илюша с ружьем: Илюшу приняли за охранника, а Машку мою за черного ворона. Встретили Новый год под радио. И можно бы и не под радио, можно было просто пожелать хотя бы друг другу здоровья. Но мы держались радио из-за часов, думали, что дурак, произносящий тост, окончит речь до боя часов на башне и мы при двенадцатом ударе закроем радио и скажем свое. Но дурак забыл о часах и так бубнил, что мы не слыхали боя и, не доверяя своим часам, простояли в ожидании конца речи дурака 5 минут уже в новом году. Дурак для государственного дела оказался не так уж глуп: благодаря его речи мы забыли лично о своем и вынуждены были начать год выслушиванием пожеланий счастливому плаванию по каналу Москва— Волга, счастливой деятельности Верховному Совету и создателю его Сталину. Дурак-то умнее нас умных оказался: не мы одни, а миллионы людей под речь его пропустили бой часов их личного счастья. Поняв ошибку через 5 минут в Новом году, мы несмело и растерянно пожелали друг другу здоровья. А о счастье и вовсе забыли: дурак нас обошел.

Давно замечено, что характер современного зла изменился. Оно размягчилось, стало тягучим и вязким, как нефть. Теперь это зло невидимых институтов и массовых идеологий, оно не выступает против нас напрямую, но постоянно адаптируется и медленно пропитывает условия нашего существования, неслышно выдавливая из человека всё человеческое. Это зло стало видимым еще в ХХ веке (и городские массы, и нефть возникли примерно в одно и то же время), но сейчас наше положение стало заметно хуже. Даже война, которую некоторые из философов приветствовали как способ встречи с наиболее осязаемым и явным из зол, теперь с трудом открывает человеку путь к раскрытости коллективной экзистенции, противостоящей смерти. Есть что-то действительно жуткое в том, что современный человек лишён даже возможности достойно умереть от настоящего зла, вступить в неравный бой с дьяволом. Зло сверхъестественное или хтоническое вызывает сакральный трепет, зло человеческое часто требует чувства уважения и равенства к своему врагу. Погибая от руки чудовища, и для вас, и для всех вокруг граница между человеческим и чудовищным очевидна. Но погибая от удушья в липкой и вязкой жиже современности, вам перестаёт принадлежать даже собственная смерть, её присваивают себе охваченные безумием люди, вы становитесь лишь социальным топливом в пожаре идеологической войны. И хотя в этом году зло опять победило, я всё же остаюсь оптимистом. Ведь оптимизм — это не наивное представление о том, что в мире всё замечательно, но убежденность, что зло не вечно, и потому оно не способно окончательно разрушить нашу человечность. Что для спасения души и обновления мира у нас всегда остаётся надежда. А с этим миром, к сожалению, всё ясно: он проклят до самого основания, здесь уже никого и ничего не жаль. С новым годом. Надеюсь, он будет последним.

Всё-таки прав был Эжен Ионеско, когда сказал, «что в истории, и особенно в современной истории, невозможно ничего понять без демонологии». (Welt am Sonntag, Sep 2. 1979).

Сегодня день любви. Расхожая мораль в духе «Любить надо при жизни, а не после кончины говорить, как ты любил покойного» для эллинов древних не очень бы зашла, ибо у глагола ἀγαπαω «любить» есть и значение «воздавать погребальные почести мертвецам», сиречь ἀγαπῶ νεκρούς значит «участвовать в похоронах». Посему, если вас спросят: «Будешь ли ты любить меня до самой смерти?, то посмотрите ясным древнегреческим взглядом и уверьте: «И даже после».

Узнал, что пузырьки на воде во время дождя называются бубули.

Егор Антипьев. Явление Богородицы Сергию Радонежскому. 1835

И о происхождении видов.

Грехи Исаака Ньютона в девятнадцать лет.

Стоицизм и экзистенциализм. Часто можно услышать, что эти течения мысли чуть ли не родственны: для обоих направлений философия — это нечто, непосредственно связанное с человеческим существованием, оба говорят о выборе, ответственности, обеспокоены вопросами морали. Но вместо того, чтобы заниматься абстрактным сравнением доктрин экзистенциализма и стоицизма, я предлагаю обратиться к текстам одного из достойнейших экзистенциальных философов XX века — Карла Ясперса — и посмотреть, что он пишет про стоиков. А писал он про них достаточно много и появлялись стоики в самых важных, ключевых фрагментах его трудов. Но не будем спешить и говорить, что Ясперс — тоже стоик. Нет сомнений, что стоики для Ясперса были важны, но важны, прежде всего, как яркий пример того, с чем он не согласен, чему он хочет противопоставить собственное философствование. Насколько он справедлив в своих суждениях о стоических стратегиях существования мы постараемся выяснить ниже. (Д.П.)

Десять лет назад не стало Григория Дашевского. «Центральная идея Гроссмана, что высшая ценность в мире — это вспышки человечности, которые случаются вопреки нечеловеческой силе, уничтожающей в людях человеческое, эта его идея — совершенно античная по духу. «Невидимая сила жала на него. Только люди, не испытавшие на себе подобную силу, способны удивляться тем, кто покоряется ей. Люди, познавшие на себе эту силу, удивляются другому — способности вспыхнуть хоть на миг, хоть одному гневно сорвавшемуся слову, робкому, быстрому жесту протеста». Вот эту идею современная культурная публика и считает наивной. Ненаивной, глубокой, беспощадно трезвой нам кажется другая идея — если уж ты угодил в систему зла, то есть практически в любую систему, то нечего дергаться: никакую человечность тут не сохранишь. Или ты вне любых систем, или станешь монстром, никуда не денешься. «Вот она, правда о мире и человеке! Ах, как глубоко!» — говорим мы про всякую книгу, которая заново подтверждает эту идею. И у местных кумиров — Сорокина и Пелевина, и у какого-нибудь модного переводного автора, вроде француза Литтелла, сочинившего претенциозную пародию на роман Гроссмана,— мы ценим именно эту тотальность и безысходность и даже Шаламова ухитряемся перетолковать в таком же духе. Коготок увяз, всей птичке пропасть — вот высшая мудрость. Не пропасть птичка может только одним способом — быть одной, быть невозможным одиноким ястребом из стихов Бродского. В реальности такой взгляд на вещи означает, что человек беспрекословно служит системе — государственной, частной, большой, малой, какой угодно — и одновременно ощущает себя ни в чем не увязшей, парящей надо всеми птичкой. Сознанию, опьяненному и угаром пассивного слияния с системой, и своим мнимым надмирным одиночеством, и в реальности не видны единственно интересные люди — стоящий на своем вопреки среде судья или врач. Этому сознанию, конечно, должен казаться наивным и банальным трезвый, ясный, не магический и не пьянящий ни в одном элементе роман Гроссмана, где человек всегда часть системы — армии, лагеря, института, редакции и т. д., но без его согласия человеческое в нем неуничтожимо». Из рецензии на роман «Жизнь и судьба», 2012

Хайдеггер пишет, что слово bin [„есмь“, первое лицо единственного числа от глагола „быть“] ближайшим образом связано с bei [„близ“, „возле“]». Комментируя эту этимологию из «Бытия и времени», один из наиболее увлечённых переводчиков Хайдеггера — Франсуа Федье добавляет, что неслучайно немецкое beide, «оба», оказывается так близкородственно bei, «вблизи» («Голос Друга», пер. О. Седаковой). Любить, как известно, необходимо ближнего, того, кто есть и стоит напротив тебя. Не мифического беженца, символическую женщину, идейного коммуниста или абстрактного русского, с которыми у нас не просто нет никакой физической «близи», нас нет как тех самых «двоих», «обоих». В современном языке «другой» всегда коллективен, его попросту не существует в той мировоззренческой парадигме, в которой возможны любовь и дружба. В безумном вихре идеологий, многие как-то легко позабыли, что между любовью к человеку и любовью к человечеству пролегает отнюдь не количественная, но онтологическая разница. И две эти категории не просто сосуществуют, они взаимоисключают друг друга. Это, как обычно, хорошо заметил Достоевский в знаменитом месте из «Братьев Карамазовых»:

Это точь-в-точь как рассказывал мне, давно уже впрочем, один доктор, — заметил старец. — Человек был уже пожилой и бесспорно умный. Он говорил так же откровенно, как вы, хотя и шутя, но скорбно шутя; я, говорит, люблю человечество, но дивлюсь на себя самого: чем больше я люблю человечество вообще, тем меньше я люблю людей в частности, то есть порознь, как отдельных лиц. В мечтах я нередко, говорит, доходил до страстных помыслов о служении человечеству и, может быть, действительно пошел бы на крест за людей, если б это вдруг как-нибудь потребовалось, а между тем я двух дней не в состоянии прожить ни с кем в одной комнате, о чем знаю из опыта.

Любовь и дружба исчезают там, где возможность личного общения с другими и участия в их жизни, заменяется идеей субъектного безразмерного коллектива, будто бы обладающего собственными желанием и волей, как то: нация, класс, раса, цивилизация и т.д. Исчезает это всё потому, что быть с кем-то «вблизи» — дело бесконечно трудное и не может распространятся на людей, которые присутствуют в нашей жизни лишь символически. Толстой хорошо замечает это в своих дневниках:

Любить? Всех любить и всегда любить нельзя — не осилишь. Разумеется, это хорошо бы. Но это невозможно, как невозможно не спать. И тот, кто точно любил, знает, и чем сильнее он любил, знает, что этого нельзя. Не достанет внимания. Чтоб полюбить, надо вникнуть в чужую душу. А это труд, для к[оторого] нужны силы. А когда их нет, не надо притворяться. Не надо, не вникнув в душу чужую, уверять себя, что я люблю его. Это ложь. Не надо тоже и слегка принять участие в нем, возненавидеть его врагов (это бывает самая обычная форма поверхностной любви). (3 апреля. 1892)

Тут важна последняя мысль: не дружить с кем-то, а дружить против кого-то. Такое поверхностное участие в жизни другого — самая благодатная почва, чтобы коллективизировать человеческий образ и прийти к признанию того, что в общественных отношениях нет никаких иных связей, кроме идеологических. Поэтому сегодня многим кажется, что призыв «любить ближнего» — это какая-то бытовая, практическая мораль, которая существует где-то в очереди в поликлинике или по дороге на работу в набитом вагоне метро. Но это ложь. Любовь к ближнему в первую очередь открывает совершенно иную перспективу на понятие политической жизни, и в особенности на понятие государства, которое в этом взгляде перестаёт быть монополией на насилие, но, как пишет Аристотель в самом начале «Политики», становится своего рода общением или соучастием (κoινωνία). То есть собранием людей, готовых присутствовать в жизни друг друга. В этом смысле в современном мире вообще не существует никакой политики, кроме разве что местной.

Леонид Каминский. 1985

Таганский районный суд города М. оштрафовал кинокомпанию N. на 1 млн рублей из-за показа сериала с нетрадиционным выражением чувств. При анализе сериала суд «учёл классификацию поцелуев», согласно которой поцелуи бывают социальные и чувственные. Последние делятся на: — поцелуи ласки — поцелуи нежности — поцелуи уважения — поцелуи любви — поцелуи смерти — поцелуи вечности — поцелуи мира — поцелуи войны — поцелуи белого яда — поцелуи, оставляющие след алой помады — поцелуи тугие и душные — поцелуи пустые воздушные — поцелуи волшебные, пробуждающие от вечного сна — поцелуи беспечные — поцелуи звонкие как струна — поцелуи стоп небесного императора — поцелуи стоп нефритового императора — поцелуи стоп драконьего императора — поцелуи, указывающие дорогу во тьме — поцелуи на какой-то космической высоте — поцелуи засекреченные — поцелуи никем не замеченные — поцелуи онтологические — поцелуи хонтологические — поцелуи с простудой — поцелуи с извинениями за недомытую посуду — поцелуи в священной роще — поцелуи незыблемой мощи — поцелуи испанские — поцелуи британские — поцелуи германские — поцелуи русские — поцелуи французские — когда язык вводится в рот и вращается во рту партнёра; — когда во рту партнёра введенный язык начинает скользить по нёбу; — когда язык скользит по зубам и заходит партнёру за щеку; — когда посасывание губы партнёра заканчивается коротким введением языка в рот, и язык во рту совершает небольшой поворот; К ним также можно добавить поцелуи: — изысканные — царские — жалящие — жалеющие — колюще-режущие (как видите, подзаконными актами классификация поцелуев разработана досконально) — поцелуи там, где больше всего щекотно — поцелуи без любви, но приятные и комфортные — поцелуи, после которых ничего непонятно — поцелуи, после которых вполне вероятно забеременеть — поцелуи школьников — поцелуи покойников отправляющие в последний путь — поцелуи любовников — поцелуи ещё какие-нибудь — поцелуи чёрные алхимические — поцелуи бессовестно-империалистические — поцелуи Петра — поцелуи Иуды — поцелуи разбитой судьбы — поцелуи страшные, как приближение чёрной зубастой дыры — поцелуи на ясном русском морозе — поцелуи не бегу из окна паровоза — поцелуи кристаллические — поцелуи механические — прочие поцелуи неорганические — поцелуи злата — поцелуи серебра — поцелуи порождающие возникновение какого-то нового, неведомого вещества свойства его непонятны, оно блестит и излучает свет период полураспада одного поцелуя составляет примерно 440 лет

Настоящий-то судья должен знать, кого подвести под закон, кого нет. Если всех нас под закон подводить, так никто прав не будет, потому мы на каждом шагу закон переступаем. И тебя, и меня, и его, надо всех в Сибирь сослать. Выходит, что под закон-то всякого подводить нельзя, а надо знать кого.

— Островский. «Пучина».