Блок

Когда с безжалостным страданьем В окно глядит угрюмый день, В душе проходит тоскованьем Прошедших дней младая тень. Душа болит бесплодной думой, И давит, душит мыслей гнет: Назавтра новый день угрюмый Еще безрадостней придет. 1899

К ногам презренного кумира Слагать божественные сны И прославлять обитель мира В чаду убийства и войны, Вперяясь в сумрак ночи хладной, В нем прозревать огонь и свет, — Вот жребий странный, беспощадный Твой, божьей милостью поэт! 1900

Простите, что я сегодня не пришел к Вам: чувствую себя очень угнетенно все время, не могу говорить. письмо Чулкову Г.И., 06.07.1912, 31 год

Милый Женя, да, знаю все, что пишешь ты о Мережковских, о их «обасурманенье». Мне сейчас интереснее их Философов, а ко всем троим остается все-таки какое-то постороннее отношение, уже не враждебное, но чуждое. Если бы ты знал, какое письмо было на днях от Клюева (олонецкий крестьянин, за которого меня ругал Розанов). По приезде прочту тебе. Это — документ огромной важности (о современной России — народной, конечно), который еще и еще утверждает меня в моих заветных думах и надеждах. Сейчас много планов, соображений и видов на будущее у меня. Между прочим, я получил письмо Андреева, опять хорошее, правда — хуже первого (не бойся, я о водке писал ему даже отрицательно, как об «отвлеченности» своего рода), но он пишет об «одиноких». Да и ты писал о том же. Мне начинает казаться, что можно бы там кое-чем позаняться, и хочется поискать среди них людей и написать для них статью, если состоится газета или сборник. Ведь человек, сознавший одиночество или хотя бы придумавший его себе, — более открыт душою и способен воспринять, может быть, чего другой не воспримет. Разговоров для нас с тобой предстоит целая бездна, потому я и не стараюсь писать все, что сейчас думаю, сколько-нибудь полно. Между прочим (и, может быть, главное) — растет передо мной понятие «гражданин», и я начинаю понимать, как освободительно и целебно это понятие, когда начинаешь открывать его в собственной душе. У нас ясно и холодно, сегодня ночью были заморозки, и георгины почернели. Не делаю почти ничего (кроме как топором, лопатой и пр.), но думаю много и хорошо. Гуляем. Посылаю тебе «Землю в снегу» — третий сборник стихов своих. Ну-ка, как он тебе покажется? Хуже или лучше «Нечаянной Радости»? Хочу, чтобы ты получил его до нашего приезда, который состоится, вероятно, в первых числах октября. Ах да, велосипед Dux очень хочу купить, но вот что: не могу заплатить 1 октября 40 рублей. Если бы можно было назначить первый взнос не позлее 15-го, то куплю непременно. А по приезде сразу денег не будет: все уже пропито. Как хорошо не пить ни капли — все совсем по-новому. Хотя признаюсь, что иногда не прочь. Приветствую всех вас от души и желаю вам всем быть здоровыми, чтобы миновала вас эта страшная холера (Чулков пишет мне о ней хотя и юмористически, но с большой буквы). Крепко целую тебя, милый, и имею сообщить тебе много и крупного и мелкого. письмо Иванову Е.П., 13.09.1908, Шахматово, 27 лет

Как мимолетна тень осенних ранних дней, Как хочется сдержать их раннюю тревогу, И этот желтый лист, упавший на дорогу, И этот чистый день, исполненный теней, — Затем, что тени дня — избытки красоты, Затем, что эти дни спокойного волненья Несут, дарят последним вдохновеньям Избыток отлетающей мечты. 1900

И снова подхожу к окну, Влюблен в мерцающую сагу. Недолго слушать тишину: Изнеможенный, снова лягу. Я на покой ушел от дня, И сон гоню, чтоб длить молчанье… Днем никому не жаль меня, — Мне ночью жаль мое страданье… Оно в бессонной тишине Мне льет торжественные муки. И кто-то милый, близкий мне Сжимает жалобные руки… 1903

Многоуважаемый и дорогой Александр Акимович. Спасибо Вам за письмо и за предложение. Готового для экрана у меня нет ничего, но я не раз думал писать для него; чувствую, однако, всегда, что для этого надо найти в себе новую технику. Кинематограф, по-моему, ничего общего с театром не имеет, ни в каких отношениях не конкурирует с ним; один другого убить не может; потому и разговоры «о кинематографе и театре», которые были одно время в моде, казались мне нереальными. Я долго любил кинематограф таким, каков он был; потом стал охладевать — уж очень крепко захватила его в свои руки обывательщина и пошлость «великосветских» и т. п. сюжетов. Но ведь двигатель — все двигатель, и лента — все лента. К ним ничего не пристает. Актеру, воспитанному на Шпажинском, нельзя дать Шекспира, а механике все можно вверить, надо только суметь воспользоваться именно ее услугами и не утруждать колес и рычагов тем, что они сами все равно брезгливо откинут, не перемолов, а только поломавшись. Вот всякие такие мысли бродят, а как их пустить в дело, не знаешь. Надо время, чтобы сосредоточиться на этом. Ближайшим образом я хотел бы узнать от Вас, дорогой Александр Акимович: 1) чего Вы ждете от меня? Обработки ли какого-нибудь литературного сюжета из известных или моего собственного? Истории, фантастики, психологии? — Самому мне разное брезжит. — 2) Каковы матерьяльные условия, на какую сумму денег можно рассчитывать, как они получаются — сразу, или постепенно? Буду ждать Вашего ответа, крепко жму Вашу руку. письмо Санину А.А., 10.09.1918, 37 лет

За краткий сон, что нынче снится, А завтра — нет, Готов и Смерти покориться Младой поэт. Я не таков: пусть буду снами Заворожен, — В мятежный час взмахну крылами И сброшу сон. Опять — тревога, опять — стремленье. Опять готов Всей битвы жизни я слушать пенье До новых снов! 1899

Мама, Брюгге что-то не очень мне нравится пока. Жара возобновилась. Завтра я переправляюсь в Голландию через Флиссинген. Вчера в Генте нашел очень хорошие примитивы. Здесь местами целые улицы состоят из средневековых громад, но как-то в это не веришь, потому что мир стоит не на средних веках и не на Меммлингах. Господь с тобой. Саша. письмо от 08.09.1911, 27 лет

Дорогой, милый Саша, Спасибо: глубоко тронут - все так. Как-нибудь напишу: сейчас просто тихо радуюсь. Но спешу о делах: для альманаха надеемся на цикл. Итак, ждем стихов: конечно, как угодно и в какой угодно форме. Если бы у Тебя нашлась драма для нас, то, конечно, мы были бы в восхищении. Итак, ждем. Искренне любящий и преданный Б. Бугаев P. S. Тебе напишу, как только освобожусь от хлопот. БЕЛЫЙ - БЛОКУ, 07.09.1910, Блоку - 29 лет

Мама, вчера я жестоко наврал на Антверпен — он удивителен: огромная, как Нева, Шельда, тучи кораблей, доки, подъемные краны, лесистые дали, запах моря, масса церквей, старые дома, фонтаны, башни. Музей так хорош, что даже у Рубенса не все противно; жарко не так, как в Париже. Вообще — уже благоухает влажная Фландрия, не все говорят по-французски, город не вонючий, как Париж, слышно много немецкого говора, еще чаще — фламандский. Завтра поеду в Брюгге или Гент. Господь с тобой. Саша. письмо от 06.09.1911, 27 лет

5. IХ. 1916. Дженет. Начинается моя любимая осенняя тишь, и все бывшее в году подсчитывается. И кажется мне, что я узнала, отчего возможно сочетание ясности и трудности, уверенности и тоски: в начале дней каждому дана непогрешимость, ибо где нет "моей" воли, где я знаю: так надо, выполняю чужую волю; это благодать, осеняющая человека, без его ведома. Но потом для того, чтобы эта непогрешимость воплотилась, чтобы она стала действенной в этой вот жизни, надо воле стремиться к личной святости (я, может быть, не те слова употребляю). Тут только слабо помнится, что "так надо", а в жизни действует только человек, принявший благодать, и каждый час не знает, так ли надо. И от этого тоска и трудность; и чем больше первоначальная благодать и непогрешимость, тем труднее, потому что тем больше пропасть между нею и личной святостью. Особенно трудно сознанье, что каждый только в возможности Вестник Божий, а для того, чтобы воплотить эту возможность, надо пройти через самый скудный и упорный труд. И кажется мне, что цели эти достигнуть, ибо наступает сочетание, дающее полную уверенность в вере и полную волю, тогда закон, данный Богом, сливается с законом человеческой жизни. Когда я думала, что мне дано, и от меня, кроме данного, ничего не потребуется, было очень легко и ясно. А теперь к этой ясности примешивается действительная, человеческая жизнь, требующая моего личного решения каждую минуту. Пишу это Вам потому, что знаю, что у Вас большая земная воля и власть, и знаю, что она не воплощена личной Вашей волей. И потому, что знаю, как Вам томительно и трудно, и верю, что это только начало второго периода. На зиму окончательно остаюсь в Анапе. Только в октябре поеду в Кисловодск сердце поправлю немного, здесь мне будет особенно хорошо думать о Вас. А Вы как, родной мой? Не могу себе представить Вашей жизни, и это меня отчего-то мучает. Елиз. Кузьмина-Караваева. Блоку 35

Я никогда не был во Франции, ничего в ней не потерял, она мне глубоко чужда — Париж не меньше, чем провинция. Бретань я полюбил легендарную, а в Париже — единственно близко мне жуткое чувство бессмыслицы от всего, что видишь и слышишь: 35° (по Цельсию), нет числа автобусам, автомобилям, трамваям и громадным телегам — все это почти разваливается от старости, дребезжит и оглушительно звенит, сопит и свистит. Газетчики и продавцы кричат так, как могут кричать сумасшедшие. В сожженных скверах — масса детей — бледных, с английской болезнью. Все лица или приводящие в ужас (у буржуа), или хватающие за сердце напряженностью и измученностыо. — В Лувр я тщетно ходил и второй раз: в этих заплеванных королевских сараях только устаешь от громадности расстояний и нельзя увидать ни одной картины — до того самый дух искусства истребили французы. Очень хорошо в двух местах: в подземелье Пантеона — у могилы Вольтера, Руссо, Зола и В. Гюго. Почти полная тьма, холод, пустые серые коридоры; от времени до времени сторож впускает толпу — буржуа, англичан, солдат, женщин, детей и захлопывает за ними дверь; тогда интересно смотреть из темного коридора, как в полосе света вдали эта толпа носится за сторожем с визгом, как воронье над трупами. Потом — вершина Монмартра: весь Париж, окутанный дымом и желто-голубым зноем: купол Пантеона, крыши Оперы и очень тонкий, стройный и красивый чертеж Эйфелевой башни. Но Париж — не то, что Москва с Воробьевых гор. Париж с Монмартра — картина тысячелетней бессмыслицы, величавая, огненная и бездушная. Здесь нет и не могло быть своего Девичьего монастыря, который прежде всего бросается в глаза — во главе Москвы; и ни одной крупицы московского золота и московской киновари — все черно-серое море — и его непрестанный и бессмысленный голос. Поднимаешься на Монмартр, и все это становится понятным. Спустишься — и сейчас же начинаешь дремать среди улицы и даже бульвара. Минутами — жара и бессмыслица становятся гениальными. Разные кабачки и caffi-concerts — почти сплошная плоскость. Кощунство привычное, порнография — способная произвести впечатление на гимназиста от III до V класса. Иногда — очень смешной водевиль или вдруг — поразительная песня, всегда старая (провансальская, например) или повторенная тысячу раз (например, из песен Ivette Gilbert). Почти все новое — бесстыдно пошло — и наивно. из письма матери, 04.09.1911, Париж, 27 лет

Милый Женя, в Шахматово хорошо, хотя дождь. Хотелось бы здесь жить подольше. Во-первых, прочел я «Вампира — графа Дракула». Читал две ночи и боялся отчаянно. Потом понял еще и глубину этого, независимо от литературности и т. д. Написал в «Руно» юбилейную статью о Толстом под влиянием этой повести. Это — вещь замечательная и неисчерпаемая, благодарю тебя за то, что ты заставил наконец меня прочесть ее. А во-вторых — перед отъездом из Петербурга получил я письмо от Андреева, очень замечательное. Покажу его тебе при встрече. Отвечаю ему только сейчас; очень важное письмо — достоевщины в нем не оберешься. Эхо — два главные впечатления (кроме мрачных юбилейных газет). Живем хорошо — копаюсь в земле, строю забор, рублю лес. Пишу тебе уже в город, думаю, что вы переехали. Иногда грушу по велосипеде. Кажется, надо покупать. Всем твоим от меня, пожалуйста, передай приветствие и низкий поклон. Крепко целую тебя. Твой Ал. Блок. письмо Иванову Е.П., 03.09.1908, Шахматово, 27 лет

Как мимолетна тень осенних ранних дней, Как хочется сдержать их раннюю тревогу, И этот желтый лист, упавший на дорогу, И этот чистый день, исполненный теней, — Затем, что тени дня — избытки красоты, Затем, что эти дни спокойного волненья Несут, дарят последним вдохновеньям Избыток отлетающей мечты. 1900

Нет конца лесным тропинкам. Только встретить до звезды Чуть заметные следы.. Внемлет слух лесным былинкам Всюду ясная молва Об утраченных и близких… По верхушкам елок низких Перелетные слова.. Не замечу ль по былинкам Потаенного следа… Вот она — зажглась звезда! Нет конца лесным тропинкам. 1901

Дорогой Саша, я - редактирую в Москве "Альманахом", посвященным революции; меня просили просить Тебя в него: просить Твоих стихов. Присоединяю горячую просьбу; мне, как редактору стихотворного отдела, было бы крайне радостно получить от Тебя стихов; надеюсь на получение; надеюсь, что Ты ради меня тоже дашь, если у Тебя найдутся стихи, связанные с революцией: совершенно не важна тенденция; важна органическая (пусть внутренняя) связь с переживаемым революционным периодом времени. За стихи Тебе, как и Брюсову, Иванову и другим приглашаемым поэтам, предлагает Издательство 3 рубля за строчку; но, увы, я не мог отстоять "меньших" поэтов; им предлагается меньший гонорар; посылай прямо мне стихи (Москва. Кудринская Садовая, д. No 6, кв. 2). Если у Тебя есть интересные поэты, пришли их; я собираю весь стихотворный материал, но совсем не знаю "поэтов"; за помощь буду благодарен. Гробовое молчание Разумника Васильевича меня удивляет; писал: не отвечает. Между тем, так во многом надо было посоветоваться; пока же: отказался от профессуры в Социалистической Академии, отказался от "Пролеткульта": причины - "экономический материализм", насаждаемый ими. Ничего не пишу: тяжело, душа молчит... От Аси ни слуху, ни духу; страшно нуждаюсь в деньгах; месяц служил в "Архиве", было хорошо, да "профессора" не утвердили6; теперь всякими правдами и неправдами приходится зарабатывать: редактирование - заработок. Итак, поддержи меня, дай стихов. Остаюсь глубоко любящий Тебя Борис Бугаев Москва 31 августа 1918 года. Блоку 37 лет

Мама, пока я очень устаю от Парижа. Жары прекращаются, но все деревья высохли, на всем лежит печать измученности от тропического лета. Я шатаюсь целые дни; и когда присядешь в кафэ, начинаешь почти засыпать от тысячи лиц, снующих перед носом, непрекращающегося грохота и суматохи и магазинных выставок. Париж — Сахара — желтые ящики, среди которых, как мертвые оазисы, черно-серые громады мертвых церквей и дворцов. Мертвая Notre Dame, мертвый Лувр. В Лувре — глубокое запустение: туристы, как полотеры, в заброшенном громадном доме. Потертые диваны, грязные полы и тусклые темные стены, на которых сереют — внизу — Дианы, Аполлоны, Цезари, Александры и Милосская Венера с язвительным выражением лица (оттого, что у нее закопчена правая ноздря), — а наверху — Рафаэли, Мантеньи, Рембрандты — и четыре гвоздя, на которых неделю назад висела Джиоконда. Печальный, заброшенный Лувр — место для того, чтобы приходить плакать и размышлять о том, что бюджет морского и военного министерства растет каждый год, а бюджет Лувра остается прежним уже 60 лет. Первая причина (и единственная) кражи Джиоконды — дреднауты. — Впрочем, парижанам уже и это весело: на улицах кричат с утра до ночи: «А tu vu la Joconde? Elle est retrouvfte! — Dix centimes!» (Ты видел Джиоконду? Она нашлась! — Десять сантимов!) Или: «La Joconde! Son sourire et son enveloppe — dix centimes ensemble!» (Джиоконда! Ее улыбка вместе с конвертом — все за десять сантимов!) Тюльери — иссохшая пустыня, где прикармливают воробьев и фотографы снимают буржуа. Такова же — эспланада Инвалидов. Только могила Наполеона — великолепна, там синий свет и благоговейная тишина. Еще были мы в Jardin des Plantes, где звери совсем провоняли, и в нескольких церквах, и в музее Carnavalet, и много где. Скучно на свете! Пойду обедать — вкусно и дешево. Господь с тобой. Саша. письмо от 30.08.1911, Париж, 30 лет

Чем больней душе мятежной, Тем ясней миры. Бог лазурный, чистый, нежный Шлет свои дары. Шлет невзгоды и печали, Нежностью объят. Но чрез них в иные дали Проникает взгляд. И больней душе мятежной, Но ясней миры. Это бог лазурный, нежный Шлет свои дары. 1901

ДНЕВНИКИ И ПИСЬМА @sadowodd - мои🫆; @kafkanazavtrak - Кафки👤; @prishvin_dream - Пришвина💚; @blok_note - Блока❤️; @Dark_Avenues - Бунина💔; @denechekk и @devyanostalgiya - рандомных людей 1976 и 1992 года.