От А к Б

Подражание Горацию Лети по воле волн, кораблик. Твой парус похож на помятый рублик. Из трюма доносится визг республик. Скрипят борта. Трещит обшивка по швам на рёбрах. Кормщик болтает о хищных рыбах. Пища даже у самых храбрых вываливается изо рта. Лети, кораблик, не бойся бури. Неистовей, но бесцельней пули, она и сама не знает, в ту ли сторону ей кинуться, или в эту. Или в третью. Их вообще четыре. Ты в этом смысле почти в квартире; владелец — Гиперборей. Лети, кораблик! не бойся острых скал. Так открывают остров, где после белеют кресты матросов, где, век спустя, письма, обвязанные тесёмкой, вам продаёт, изумляя синькой взора, прижитое с туземкой ласковое дитя. Не верь, дружок, путеводным звёздам, схожим вообще с офицерским съездом. Тебе привязанность к праздным безднам скорей вредна. Верь только подлинно постоянной демократии волн с еённой на губах возникающей в спорах пеной и чувством дна. Одни плывут вдаль проглотить обиду. Другие — чтоб насолить Эвклиду. Третьи — просто пропасть из виду. Им по пути. Но ты, кораблик, чей кормщик Боря, не отличай горизонт от горя. Лети по волнам стать частью моря, лети, лети. Иосиф Бродский

В “Нас унесет ветер” Аббаса Киаростами Инженер, зависнувший в некотором удаленном селе, читает стихи девушке, которая не показывает ему своего лица, не хочет говорить с ним. Моя ночь так коротка и наполнена такой болью. Слышишь шепот тени? Счастье меня покинуло, я наполнен отчаянием. Что-то происходит в ночи, луна красна и тревожна, к крыше льнут облака, как скорбящие женщины. Трепещет ночь и земля прекращает вращаться; за этим окном странник тревожится о тебе и обо мне — Кто это? — спрашивает девушка. — Это Форуг, — говорит инженер. Что ж, погуглила — и обнаружила себя под статьями “Непризнанный гений Форуг Фаррохзад, блистательная”. Пишут, что это самая популярная иранская поэтесса XX века, прожила она всего 32 года. Зачиталась. о жизнь, при всей твоей пустоте я все еше переполняюсь тобой. я и не думаю порывать эти узы и не собираюсь убегать от тебя. каждая частичка моего бренного тела пылает тобой, о горячий стих. [я] подобна чистнм небесам, переполненним вином дней. я ищу тебя в тебе, а не в грезах сновидений. я крепко вросла в обе руки твои, я наполнена, наполнена красотой. жаль тех дней, когда я с гневом взирала на тебя, как на врага, понапрасну считала тебя обманом, отвергала и тратила тебя попусту. не замечая, что ты остаешься собой, я, словно быстротекушая вода, иссякающая в зловешей пыли тлена, шла темной дорогой смерти. я влюблена, влюблена в утреннюю звезду, влюблена в бродячие облака, влюблена в дождевые дни, влюблена во все, что носит твое имя. Перевод с фарси Виктора Полещука ПС. “Ветер нас унесет” — строка из стихотворения Форуг 10 лет со дня смерти Аббаса Киаростами

Музыка стала нашим проклятьем, Юность - судьбою. Так и жили и вроде бы даже привыкли. Однако, спустя четверть года (Да-да, это было как раз В тот день, когда выпал сентябрь, И с вывески "масло" Свалилась центральная буква), Так вот, в тот день Музыка стала нашей судьбою, Юность - проклятьем. Мы боялись выйти на улицу, Мы сожгли телефоны, Мы вызубрили наши стихи До последней строчки, А все пять экземпляров, включая копирку, Зашили в чучело зайца, Выигранное в лотерею Тому три года назад. Время шло. Снег зажурчал и распался. Дни становились короче, ночи еще короче, И вот однажды Музыка стала нашей юностью, Судьба - проклятьем. О, как это было невыносимо! С тех пор мы всю ночь не гасим свет, Чтобы не видеть снов, ибо снов мы боялись. С тех пор я вдруг понял, что ненавижу - Бог его знает, почему - Запах чая, президента Эфиопии И букву А. Однако, в один из последних дней, Подойдя невпопад в середине раннего утра К замерзшему за ночь окну (Это было в тот год, Когда умер президент Эфиопии, Чай в магазинах пропал, Букву А отменили, Вывеска "Гастроном" осыпалась, Как спелая груша, А чучело зайца, спрыгнув с каминной полки, Разгрызло ножку стула), Так вот, подойдя к окну, Мы сказали друг другу: - Как благороден тот, Кто не скажет при блеске молнии: "Вот она, наша жизнь!" И потом не сказали ни слова. Было тихо. Чучело зайца спало, зарывшись в подушки, Часы показали семнадцать минут шестого, Затем восемнадцать. В тот день проклятье стало нашей юностью, Судьба стала нашим проклятьем, Юность стала нашей судьбой, А музыки нашей не стало. Всеволод Зельченко

Время течет неслышно, а жизнь – журча. Что-то неладно вышло с игрой луча в первом ручье, втором ли, но – ни огня, ни темноты не помню. Не жди меня. Шепот в воде кромешной молчит, дрожит, время течет неспешно, а жизнь бежит, не понимая, что там – светла, слаба, льется бескровным потом с крутого лба. И полетит окольной листве вослед скомканный в беспокойной руке билет – спутаны час и дата, не плачь, жена, время еще богато, лишь жизнь бедна. Бахыт Кенжеев

Всё должно было кончиться в первом веке, И начаться должно было всё другое, Но не кончилось. Так же бежали реки, Так же слёзы струились из глаз рекою. Страшный Суд почему-то отодвигался, Корабли точно так же по морю плыли, С переменою ветра меняя галсы, В белой пене горячей, как лошадь в мыле. Человек любит ближнего, зла не хочет, Во спасение верит и ждёт Мессии Месяц, год, а потом устаёт, бормочет, Уступает тоске, как у нас в России. Или Бог, привыкая к земной печали, Увлекается так красотой земною, Что, поставив её впереди морали, Вслед за нами тропинкой бредёт лесною? Александр Семёнович Кушнер

Те, что попали в длинный список с печатями в рабочих визах, с добром в дорожных коробах, чтоб расселиться на карнизах на птичьих, видимо, правах. Магнитной стрелке на предсердье не указать обратный путь. Он в запечатанном конверте, который некому вернуть. Чужая ноша с плеч долой. Всё дорогое под полой. Но как однажды повезло нам с тем заручившимся родством ещё не малым меньшинством невидимым стоять заслоном.   *  *  * А припомни-ка, что мы видели: только встречное сил движение. Что там строили мы, строители, кроме личного поражения, кроме дела почти крамольного, что отложено, но не брошено, кроме камня краеугольного, где-то намертво в землю вросшего? Нам показаны в назидание муравьи на сухом валежнике —  работящие наши смежники, их заботливое радение, неоконченное задание. *  *  * Мне почти бесплатно достался входной талон. Я не спал каких-то всего два года. Превратился в очередь за углом, то мечтая ковриком стать у входа, перенять находчивость доброты у придурка тихого городского, то как пёс вылизывая следы на дорожках глинистых, парк Кусково. Михаил Айзенберг

Водомерка Чтоб цивилизацию не одолел Варвар - проклятый враг, Подальше на ночь коня привяжи, Угомони собак. Великий Цезарь в своём шатре Скулу кулаком подпёр, Блуждает по карте наискосок Его невидящий взор. И как водомерка над глубиной, Скользит его мысль в молчании. Чтобы Троянским башням пылать, Нетленный высветив лик, Хоть в стену врасти, но не смути Шорохом - этот миг. Скорее девочка, чем жена, - Пока никто не войдёт, Она шлифует, юбкой шурша, Походку и поворот. И как водомерка над глубиной, Скользит её мысль в молчании. Чтобы явился первый Адам В купол девичьих снов, Выставь из папской часовни детей, Дверь запри на засов. Там Микеланджело под потолком Небо своё прядёт, Кисть его, тише тени ночной, Движется взад-вперёд. И как водомерка над глубиной, Скользит его мысль в молчании. Уильям Батлер Йейтс перевод Г. Кружкова

Люпины Они стояли. Так стоят за что-то. Стояли, не сгибаясь. Там, на месте. Наверняка. Почти бесповоротно. Цветы ночей и зорь розовоперстых. Сперва пакет лазурно-голубых семян с их легким нервным ощущеньем: люпинов стрелки с эротизмом в них, глубокое земли приобретенье. О башенки пастельные, стручки и конусы отстаивавших лето растений, вылущенные полки. И как-то выше пониманья это. Шеймус Хини Перевод Л.Сухаревой

Блажен, кто смолоду был молод, Блажен, кто вовремя созрел, Кто постепенно жизни холод С летами вытерпеть умел; Кто странным снам не предавался, Кто черни светской не чуждался, Кто в двадцать лет был франт иль хват, А в тридцать выгодно женат; Кто в пятьдесят освободился От частных и других долгов, Кто славы, денег и чинов Спокойно в очередь добился, О ком твердили целый век: N. N. прекрасный человек. Но грустно думать, что напрасно Была нам молодость дана, Что изменяли ей всечасно, Что обманула нас она; Что наши лучшие желанья, Что наши свежие мечтанья Истлели быстрой чередой, Как листья осенью гнилой. Несносно видеть пред собою Одних обедов длинный ряд, Глядеть на жизнь как на обряд, И вслед за чинною толпою Идти, не разделяя с ней Ни общих мнений, ни страстей.   Александр Пушкин, “Евгений Онегин” 6 июня навсегда

Жилец земли, пятидесяти лет, Подобно всем счастливый и несчастный, Однажды я покинул этот свет И очутился в местности безгласной. Там человек едва существовал Последними остатками привычек, Но ничего уж больше не желал И не носил ни прозвищ он, ни кличек. Участник удивительной игры, Не вглядываясь в скученные лица, Я там ложился в дымные костры И поднимался, чтобы вновь ложиться. Я уплывал, я странствовал вдали, Безвольный, равнодушный, молчаливый, И тонкий свет исчезнувшей земли Отталкивал рукой неторопливой. Какой-то отголосок бытия Еще имел я для существованья, Но уж стремилась вся душа моя Стать не душой, но частью мирозданья. Там по пространству двигались ко мне Сплетения каких-то матерьялов, Мосты в необозримой вышине Висели над ущельями провалов. Я хорошо запомнил внешний вид Всех этих тел, плывущих из пространства: Сплетенье ферм, и выпуклости плит, И дикость первобытного убранства. Там тонкостей не видно и следа, Искусство форм там явно не в почете, И не заметно тягостей труда, Хотя весь мир в движенье и работе. И в поведенье тамошних властей Не видел я малейшего насилья, И сам, лишенный воли и страстей, Все то, что нужно, делал без усилья. Мне не было причины не хотеть, Как не было желания стремиться, И был готов я странствовать и впредь, Коль то могло на что-то пригодиться. Со мной бродил какой-то мальчуган, Болтал со мной о массе пустяковин. И даже он, похожий на туман, Был больше материален, чем духовен. Мы с мальчиком на озеро пошли, Он удочку куда-то вниз закинул И нечто, долетевшее с земли, Не торопясь, рукою отодвинул. Николай Заболоцкий

С веревки снято полотенце, надета чистая рубашка, и больше нет песка в сандалях.       Прощай, Осташков! Прощай, блаженный край феаков, дом Филимоновых старинный, гитара, клавесин, и флейта,       и мандолина. Прощай, ночное пенье хором, вино в пакетах трехлитровых, мангал, решетки и шампуры,       казан для плова! Быки и овцы Гесиода, и рокот лиры Демодока... В 15:30 мой автобус.       Вздохну глубоко. Еще войду я в эту воду, чтоб пить ее и раствориться! И лишь заехав за Зехново,       пойму, что снится мне этот мир — с нездешней силой, с отчетливостью небывалой. Рыдай, о, муза! Жми, водила!       Пиши пропало. Михил Кукин

Bсё равно ты не слышишь, всё равно не услышишь ни слова, всё равно я пишу, но как странно писать тебе снова, но как странно опять совершать повторенье прощанья. Добрый вечер. Kак странно вторгаться в молчанье. Bсё равно ты не слышишь, как опять здесь весна нарастает, как чугунная птица с тех же самых деревьев слетает, как свистят фонари, где в ночи ты одна проходила, распускается день - там, где ты в одиночку любила. Я опять прохожу в том же светлом раю, где ты долго болела, где в шестом этаже в этой бедной любви одиноко смелела, там, где вновь на мосту собираются красной гурьбою те трамваи, что всю твою жизнь торопливо неслись за тобою. Добрый путь, добрый путь, возвращайся с деньгами и славой. Добрый путь, добрый путь, о как ты далека, Боже правый! О куда ты спешишь, по бескрайней земле пробегая, как здесь нету тебя! Tы как будто мертва, дорогая. B этой новой стране непорочный асфальт под ногою, твои руки и грудь - ты становишься смело другою, в этой новой стране, там, где ты обнимаешь и дышишь, говоришь в микрофон, но на свете кого-то не слышишь. До свиданья! Прощай! там не ты - это кто-то другая. До свиданья, прощай, до свиданья, моя дорогая. Oтлетай, отплывай самолётом молчанья - в пространстве мгновенья, кораблём забыванья - в широкое море забвенья. Иосиф Бродский Марина Басманова все еще жива, кажется.

Видели всё на свете Мои глаза - и вернулись К вам, белые хризантемы. Иссё Косуги Пер. В.Маркова

Запах На межпланетной станции «Сибирь», покинутой последним экипажем, остался запах: розмарин? имбирь? шалфей? тимьян? вербена? А вот, скажем, спустя полвека или сотню лет (они пройдут, а мы и не заметим) здесь будет пахнуть так же или нет — зубною пастой и шампунем этим? Вячеслав Попов

Pushkin Talking like Pushkin to his horse, I climb into thick equestrian aesthetics. I’m horseman and veterinarian in one on an estate of troubled youth, I am an aristocratic fop, hello, galloping at full gallop shooting at treetops, yahoo to you Sir in treble multiplication, I know about stallions and I’m out of here to the city soon, I must meet N. or K., I forget which, and then the zisters C. Sorry, I mean the sisters Z. My sideburns incinerate the furniture in the salon of Y. I do not care for C++ , for I live in the nineteenth century. I barely lived through math at the Lycée. I’m now dans une boutique. Vous ne parlez pas français? Merde, vous êtes alors crétin, mon vieux monsieur le barbecue! What are you a Volga Tatar or something? Actually I’ve never been to Kazan but I wanna go some day, maybe when the emperor exiles me. You look familiar, I know you from somewhere. So what brings you to St. Petersburg on this particular twist of the century? Lozenges of the imagination climb reflected in the Neva of the sky and in the sky of the Neva and farther along the Nevkas, and the stars, the stars shine viscerally like old duel scars anticipated. I am stuck at home. I’ll never see you, Paris, London, Rome. Adrenal memory flows and gels and burns, acting in combination with my sideburns. I’ll show you some transculture. Gospoda, do you understand any Russian, ah? Nyet? Damn, then I must speak to you in English. Philipp Nikolaev

Ольга Седакова АКТУАЛЬНОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ № 5 КОСМИЧЕСКОЕ ВЫХОЖУ ОДИН Я НА ДОРОГУ ВЫХОЖУ ДРУГОЙ Я НА ДОРОГУ ВЫХОЖУ Я ТРЕТИЙ НА ДОРОГУ ВЫ НА ХО Я ЖУ ОДИН ДОРОГУ ВЫ НА ЖУ Я ХО ОДИН ДОРОГУ ХО НА ЖУ Я ВЫ ОДИН ДОРОГУ ВЫ ОДИН ХОЖУ Я НА ДОРОГУ ЖУ ВЫ ХО ОДИН Я НА ДОРОГУ НА ДОРОГУ ХО ВЫ ЖУ ВЫ РОГУ РОГУ РОГУ ЖУ ХО ДО ВЫ РОГУ НУ ВЫХОДИШЬ ТАК И ВЫХОДИ Автокомментарий Ольги Седаковой: "Читала-читала я, смотрела-смотрела я на "актуальное искусство" (давно это было!) и подумала: а может и мне попробовать? И вот что вышло." Фб автора

На проживание около военного аэродрома Душу русского народа искалечила война душу прусского народа искалечила война и татарского народа искалечила война и китайского народа искалечила война Я родился пацифистом я военных не люблю я люблю за гармонистом до околицы пройтись а еще люблю кружиться в хороводе у плетня чтоб красавицы девицы все влюбились бы в меня Я родился пацифистом у меня над головой пролетает страшным свистом самолет сверхзвуковой по душе ему девицы все в платочках кружевных с высоты своей ужасной он пикирует на них Я военных не любитель я пожалуй бы хотел чтобы мира истребитель больше в небе не шумел чтобы стал его полковник из убийца и злодей доброй женщины любовник друг порядочных людей Бахыт Кенжеев

Покуда эта женщина в Риксмузеум в написанной тишине и в средоточенье молоко из кувшинчика в миску каждодневно переливает, свет не заслуживает конца света. Вислава Шимборска пер. Асара Эппеля

дырбулщир

Ай да сирень в этом мае! Выпуклокрупные гроздья Валят плетни в деревнях, а на Бульварном кольце Тронут лицо в темноте — душемутительный запах. Сердце рукою сдави, восвояси иди, как слепой. Здесь на бульварах впервой повстречался мне голый дошкольник, Лучник с лукавым лицом; изрядно стреляет малец! Много воды утекло. Старая только заноза В мякоти чудом цела. Думаю, это пройдет. Поутру здесь я сидел нога на ногу гордо у входа В мрачную пропасть метро с ветвью сирени в руках. Кольца пускал из ноздрей, пил в час пик газировку, Улыбнулся и рек согражданам в сердце своем: «Дурни, куда вы толпой? Олухи, мне девятнадцать. Сроду нигде не служил, не собираюсь и впредь. Знаете тайну мою? Моей вы не знаете тайны: Ночь я провел у Лаисы. Виктор Зоилыч рогат». Сергей Гандлевский