ЕГОР СЕННИКОВ

Можно подписываться: https://youtube.com/live/a04FHHyK4lQ?feature=share

«Роза мира» Даниила Андреева — одна из самых удивительных книг в истории русской литературы: это визионерский трактат об устройстве мироздания, объяснение скрытого устройства мироздания, план спасения человечества, а также хроника видений и пророчеств автора. Эта книга придумана и частично написана в общей камере Владимирской тюрьмы, где автор в конце 1940-х — начале 1950-х провел значительную часть своего 10-летнего заключения. Принимать этот текст на веру так же сложно, как считать его «просто литературой»: при всей поэтической образности текста автор настаивает на том, что видел все описанное своими глазами, и это знание, которое он должен передать человечеству. Заранее согласившись со всеми скептическими оговорками, Юрий Сапрыкин пытается понять, как читать «Розу мира» сегодня.

‍Дед Мороз в эмиграции. Кажется, появился еще один хороший новогодний фильм для грустных. О (доступной пока на редких клубных кинопоказах) документальной ленте Сергея Карпова «Мы тебя везде ищем» рассказывает Егор Сенников — https://seance.ru/articles/ded-relokant/ «...здесь любое рутинное действие кажется еще одним шагом в направлении дома: если пройти эту улицу из конца в конец десятки раз, то она изменит свое качество».

Мы начинаем серию кинопоказов «Точка сборки» с журналистом и кинокритиком Егором Сенниковым: раз в две недели по четвергам в 19:00 смотрим и обсуждаем фильм, который поможет пересобрать себя в новой реальности. Град Китеж, ушедший под воду. Банки, заряженные Аланом Чумаком. Деревенские чудаки, живущие в лесу и молящиеся пеньку. Сельский звонарь, который каждый день поднимается на высокую колокольню. Самые разные люди в поисках веры оказались перед камерой режиссера Вернера Херцога в 1993 году в России. Из наблюдений за ними и разговоров родился фильм "Колокола из глубины" — одна из самых необычных картин немецкого режиссера. Вера и суеверия здесь смешиваются друг с другом в странных пропорциях, но ответа на вопрос о том, что же такое "особая духовность", Херцог, кажется, так и не нашел. Или нет? Приходите смотреть и обсуждать с кинокритиком Егором Сенниковым, журналисткой Ксенией Лученко и культурологом и религиоведом Оксаной Александровской. Фильм и обсуждение — на русском языке. ❗️Пожалуйста, ЗАРЕГИСТРИРУЙТЕСЬ — это займёт 2 минуты (и поможет нам комфортно расставить стулья перед большим экраном) Входной билет можно купить на месте за наличные: 1500 динаров один билет 2500 динаров — за парный Ждём вас! Наш адрес: Vojvode Dobrnjca 48 Телеграм Инст

Рождественский марафон «Кино, которого я не видел», выпуск 6: «Праздничный роман» (Holiday Affair) В этом декабре почему-то захотелось устроить себе небольшой киночеллендж и посмотреть самые разные, странные, забытые рождественские фильмы, которые я не видел, и немного написать о каждом. Иногда кино начинается с ареста. «ГОЛЛИВУД. Красавчик Роберт Митчем, киноактер, и две привлекательные актрисы, вчера вышли из тюрьмы под залог в размере 1000 долларов каждый после того как была задержаны в ходе рейда отдела по борьбе с наркотиками в доме в Лорел Каньоне. Митчем, а также актриса Лила Лидс, 20 лет, Лансер Вики Эванс, 25 лет, и Робин Форд, агент по недвижимости, были задержаны по подозрению в нарушении законов штата и федеральных законов о наркотиках после того, как полиция ворвалась на вечеринку в доме девушек, где гости курили марихуану». Рейд произошел 1 сентября 1948 года. В этот момент Роберт Митчем еще не легенда, но уже восходящая звезда нуаров; за плечами роли в «Из прошлого», «Истории рядового Джо», «Перекрёстном огне»… И тут такое: полицейский рейд, крайне плохая пресса и подпорченная публичная репутация. Грозил и тюремный срок. Но Митчему повезло: на его сторону решил встать владелец студии — Говард Хьюз. Вместо того, чтобы разорвать контракт с актером, что советовали ему юристы, он решил пойти в публичную защиту актера. Хьюз нанял известного адвоката (раньше он представлял Чаплина по делу об установлении отцовства и Эррола Флинна, когда того в первый раз обвинили в изнасиловании). Публике Митчем стал нравиться еще больше — она с восторгом встречала в кино трейлеры грядущих фильмов с его участием; теперь у него стало еще больше харизмы «плохого парня». Хьюз приказал ускорить выход готовившихся фильмов, где Митчем уже отснялся и даже назначил его на главную роль в еще одном — где вообще должен был играть не он, а Джордж Рафт. Правда, съемки «Большого обмана» пришлось отложить — 60 дней отсидеть в тюрьме Митчему все же пришлось (в тюрьме ему разрешили ходить в своей обуви — дорогих коричневых ботинках из кожи кордован). Потом студия смогла повлиять на тюремщиков и Митчема перевели работать на ферму. После выхода из тюрьмы, Митчем (ну или, что вероятнее, студия от его имени) опубликовал в Photoplay статью под названием «Заслуживаю ли я второго шанса?», где говорил, что за время отсидки он успел обдумать свое поведение и теперь относится к жизни ответственнее. Все, конечно, готовы были ему этот шанс предоставить — и так появился фильм «Праздничный роман», который, по мысли Хьюза, должен был улучшить репутацию актера, ведь в нем он должен был сыграть добряка, хоть и со странностями. Митчем играет здесь удивительно мирного героя; никаких пистолетов, плащей и циничного предательства (хотя и сохраняется типичная для персонажей Митчема бунтарская натура). Митчем играет ветерана войны, немного странноватого мужчину, который мечтает уехать в Калифорнию и строить лодки, а пока подрабатывает продавцом в Нью-Йорке и копит деньги, иногда тусуясь в Центральном парке. Жизнь его сводит с женщиной (ее играет совсем юная Джанет Ли), которая работает тайным покупателем, а также в одиночестве воспитывает ребенка; героиня осталась вдовой после войны. У нее, впрочем, есть постоянный ухажер (этакий местный Ипполит), который намерен просить ее руки и хочет стать отцом для сына. Но этого же начинает хотеть и герой Митчема. «Праздничный роман» – удивительно спокойный и теплый фильм, который старается уйти максимально далеко от непростых тем, которые в нем затрагиваются — пусть и краешком. Одинокая женщина, странный безработный мужчина — всему этому здесь придана легкость и бесконфликтность, а все сложные ситуации заканчиваются наилучшим образом для всех. P. S. А вот кому совсем не повезло, так это актриса Лиле Лидс, задержанной вместе с Митчемом. Она тоже получила тюремный срок, во время отсидки подсела на героин и выйдя уже не смогла восстановить актерскую карьеру. #рождество_повсюду #сенников_смотрит

Из жизни послевоенного Ленинграда Басин А. Наши ниши. Газаневщина 3. СПб., 2015.

Рождественский марафон «Кино, которого я не видел», выпуск 5: «Новая рождественская сказка» (Scrooged) В этом декабре почему-то захотелось устроить себе небольшой киночеллендж и посмотреть самые разные, странные, забытые рождественские фильмы и немного написать о каждом. Условия простые: писать про 1 фильм в день вплоть до Рождества (думаю, что до православного, но посмотрим) и только о тех картинах, которые я либо не видел, либо смотрел, но так давно, что пересматриваю их как будто с нуля. Ричард Доннер не из тех режиссеров, чье имя приходит на ум, когда размышляешь о рождественском кино. Ведь это король боевиков, человек, который снял «Омен», «Смертельное оружие» и «Супермена» (а еще продюсировал «Байки из склепа»). А тут — Рождество, семейные ценности, чудеса… Как будто не его стиль. И все же рождественский фильм в его послужном списке есть — «Новая рождественская сказка» 1988 года. Да еще и с Биллом Мюрреем в главной роли. Фрэнк Кросс — самый молодой руководитель национальной телекомпании в США. Он наглый, циничный, жесткий карьерист, который готов идти по головам, чтобы достичь своей цели; он не церемонится с подчиненными и увольняет их при первом же признаке несогласия. А еще он сторонник агрессивного кликбейта в рекламе своих телепродуктов. В преддверии Рождества он готовит очередную постановку в прямом телевизионном эфире — весь мир увидит «Рождественскую песнь» по мотивам Диккенса, но с кордебалетом, танцами и откровенными нарядами. Кроме работы и рейтингов Фрэнка ничего не волнует: ни семейные проблемы сотрудников (у его верной секретарши — немой ребенок, который перестал говорить после того как отца убили у него на глазах), ни праздники (Фрэнк ненавидит Рождество), ни желания родных и друзей. Впрочем, реальность посылает ему сигналы, что все не так-то идеально в его королевстве — вот и пожилой владелец телекомпании (его играет старенький Роберт Митчем — и так непривычно видеть его в роли такого милого человека) нанимает Фрэнку в «помощь» молодого сокурсника сына; конечно же, тот хочет Фрэнка подсидеть. Естественно, события начинают принимать мистический оборот — к Фрэнку является дух умершего бывшего начальника; от него-то Фрэнк и набрался цинизма. Бывший босс сообщает, что Фрэнк неправильно живет и забывает обо всем кроме работы, а, кроме того, ведет себя как мудак; он обещает, что вскоре к нему явятся три духа (прошлого, настоящего и будущего), после чего его жизнь изменится. Так и происходит. Для Мюррея это была первая большая роль за 4 года — после успеха «Охотников за приведениями» он на время завязал с актерской профессией. Почувствовав желание вернуться к работе, он был привлечен сценарием. Затем они встретились с Доннером. Выпили, посидели — и вроде друг другу понравились. Но на съемках все стало сложнее: Доннеру не нравилось, что Мюррей постоянно импровизирует и уклончиво исполняет его указания; Мюррей считал, что Доннер постоянно делает выбор в пользу неверных интонаций, громкости и вообще, что он не понимает того, как устроена комедия. По словам Мюррея, огромная часть материала была вырезана при монтаже и итогом стал неуклюжий и затянутый фильм. Мюррею, наверное, виднее, но мне «Новая рождественская сказка» не показалась полной неудачей. Несмотря на заезженный диккенсовский сюжет, здесь есть немало удачных моментов: например, панковский Дух Прошлого Рождества в исполнении Бастера Пойндекстера из New York Dolls или хипповая вечеринка в 1960-х, где все веселятся, кроме Мюррея — тот настолько занят работой, что не замечает, что с ним флиртует самая горячая девушка в офисе. Вообще, Мюрреем здесь любуешься — он умеет выжать 110% из любой сцены, придать ей ироничной печали; такое дано не всем. Идейные рамки все равно заданы Диккенсом, а вот легкая мизантропия смешанная с сарказмом, ностальгия по прошлому и способность дурачиться, но оставаться всерьез — все это у «Новой рождественской сказки» есть благодаря таланту Мюррея. #рождество_повсюду #сенников_смотрит

Рождественский марафон «Кино, которого я не видел», выпуск 4: «Встреть меня в Сент-Луисе» В этом декабре почему-то захотелось устроить себе небольшой киночеллендж и посмотреть самые разные, странные, забытые рождественские фильмы и немного написать о каждом. Условия простые: писать про 1 фильм в день вплоть до Рождества (думаю, что до православного, но посмотрим) и только о тех картинах, которые я либо не видел, либо смотрел, но так давно, что пересматриваю их как будто с нуля. Удивительно: фильм, который весьма условно можно назвать рождественским, но при этом он подарил одну из самых известных праздничных песен на английском языке. Вы наверняка ее слышали (куда от неё денешься) в исполнении Фрэнка Синатры: Have yourself a merry little Christmas Let your heart be light Next year all our troubles will be out of sight Так вот, впервые она прозвучала в фильме Винсента Миннелли «Встреть меня в Сент-Луисе» в 1944 году — и исполняла её Джуди Гарленд. Для фильма она и была написана; А фильм Миннелли начался с серии рассказов, которые были опубликованы в журнале New Yorker в 1941–1942 годах. Их автор, писательница Салли Бенсон, перенесла на бумагу свои воспоминания о детстве: она выросла в Сент-Луисе в большой семье (три сестры и один брат), ее отец был адвокатом (а звали его Алонзо), а мать занималась домом. В рассказах она описывает события, происходившие в семье в 1903–1904 годах на фоне того как город готовился принять Всемирную выставку 1904 года (а летом того же года в Сент-Луисе прошли Олимпийские игры). Мир, описываемый Салли Бенсон в общем-то бесконфликтен; семье ничего не угрожает, отношения в доме вполне теплые — и кажется, что будущее безоблачно. Оно обещает только лучшее: только всемирный интерес к твоему небольшому городу, достаток и успех. Старшие сестры флиртуют с молодыми людьми, младшие — немножко хулиганят, но вообще они славные: танцуют, поют, играют и учатся быть отважными. Папа получает повышение (ему предлагаю стать партнером юридической фирмы) и теперь семье предстоит переезд в Нью-Йорк и новая жизнь. Но они так любят родной город! Так не хотят уезжать из него в непонятный и огромный Нью-Йорк… В общем, я думаю, что вы уловили суть. Для американского контекста — это такое сладкое мирное ретро, отнесенное ко временам спокойствия и отсутствия грандиозных бед и проблем. Наверное, как если бы у нас кто-то написал роман о теплом лете 1979 года у бабушки где-нибудь на Волге, где из забот только разбитая банка варенья и короткая размолвка с девочкой, которая нравится — и все тонет на фоне ожидаемой вскоре Олимпиады 1980 года. Фильм Миннелли, в общем-то, получился таким же теплым (какие-то конфликтные сюжеты, которые были в рассказах, оказались отброшенными при экранизации) и ностальгическим. Главную роль играет Джуди Гарленд; на этой картине они с Миннелли и познакомились — и вскоре поженились. Потому что только Винсенту удалось найти с ней общий язык, успокаивать ее и держать в норме; Гарленд, которую переехало киноиндустрией с детства, страдала от депрессии, от зависимостей — с ней было все тяжело. А он смог как-то стать для нее источником спокойствия. Сама атмосфера фильма Миннелли напоминает об «Унесенных ветром» — только если бы в фильме рассказывали о жизни, которая была на ферме до войны, бедствий и сражений. Спокойная, такая почти тургеневская реальность, в которой все приятно. Но, в то же время, это история о взрослении — и потому в этот спокойный мир иногда врывается отблески будущих потрясений: и вот уже Хэллоуин оборачивается выбитым зубом и небольшой кровью, рождественские снеговики отбрасывают страшные тени, а электрические огни, которыми светится Всемирная ярмарка кажутся намеком на то, что прогресс с собой несет не только радость. Здесь много песен (помимо рождественской есть прекрасный номер о людях, которые несутся вперед на трамвае), немало добродушных шуток, но взрослая жизнь уже стучит в двери — скорее открывайте! #рождество_повсюду #сенников_смотрит

Рождественский марафон вернется завтра — сразу с двумя фильмами (и в двух выпусках). А пока что можете посмотреть на то, как выглядели желанные подарки на Рождество в 1952 году в Британии — в комплекте игрушечный терьер, странный ковбой и кортеж британской королевы. https://www.youtube.com/watch?v=2yCqgxlz02A

Сильно

Рождественский марафон «Кино, которого я не видел», выпуск 3: «Гость придет» В этом декабре почему-то захотелось устроить себе небольшой киночеллендж и посмотреть самые разные, странные, забытые рождественские фильмы и немного написать о каждом. Условия простые: писать про 1 фильм в день вплоть до Рождества (думаю, что до православного, но посмотрим) и только о тех картинах, которые я либо не видел, либо смотрел, но так давно, что пересматриваю их как будто с нуля. Фильм шведского режиссера Арне Маттсона «Гость приедет» (1947 год) — это детектив, разворачивающийся в декорациях загородного особняка, погруженного в подготовку к празднованию Рождества. Но забудьте об Агате Кристи, дорогих и богато обставленных комнатах, стиле ар-нуво и шикарно одетых женщинах в бальных платьях. У нас тут все гораздо проще — дети радуются хлебу в жире, в убийстве подозревают конюха, а загадочный гость бродит по особняку как по собственному дому. Да и сам фильм в памяти будит воспоминания не столько о Кристи, сколько о Бергмане (но лишь иногда). Этот рождественский детектив принадлежит к тому поджанру, который подробно критикует социальное устройство и по своему пафосу приближается к социальной драме. Богатый граф Эрнстам хочет продать поместье и конюшни, чему не все в семье рады; прежде всего расстроен сын Рагнар, который получал сельскохозяйственное образование специально, чтобы лучше управляться с делами поместья. Грустят и наемные рабочие. Дочь графа грустит, что приглашенный ею из Стокгольма популярный писатель, так и не доехал до особняка. А еще в доме появился какой-то непонятный мужик, про которого никто не понимает, кто его пригласил, но он такой вежливый, что прогонять его как-то неудобно. Графа, естественно, убивают. Подозревают, естественно, простого рабочего. Но все оказывается сложнее, чем кажется. Маттсон сделает себе в дальнейшем карьеру на постановках детективов-whodunnit, содержащих в себе элементы социальной критики. А еще он снимет фильм «Лето счастья», отчасти после успеха которой за шведским кинематографом закрепится слава «откровенного» — а он всего-то показал секс на сеновале и молодых людей, купающихся голышом. В «Гость придет» ситуация очень располагает к социальной критике: герои спорят о том не лучше ли бы было продать к чертям имение в занесенной снегом Швеции и махнуть жить куда-нибудь на юг Франции. Другие, впрочем, протестуют и считают, что по настоящему хорошо может человек жить лишь тогда, «когда простой продукт имеет». Курящий трубку бородатый писатель (а именно он — загадочный гость особняка), с любопытством следит за разворачивающимися вокруг событиями, но в решающий момент все же вмешивается — и помогает выправить ситуацию к лучшему. Обращает на себя внимание и чрезмерная скромность протестантского Рождества: никаких тебе богатых украшений, изысканных вин, хлопушек или хотя бы блестящих платьев. Все с достоинством, но очень просто. В положенный час детям сообщают, что можно, наконец, полакомиться праздничной едой — помакать хлеб в горячий жир; дети ликуют так, как будто их накормили шоколадным тортом и насыпали в карманы конфет. А после этого пиршества, вся семья собирается перед радио, чтобы послушать зубодробительно скучную проповедь. На следующий день все идут на церковную службу, отсутствует только граф, но у него уважительная причина для пропуска — он мертв. Завязка отличная, но проблема заключается в том, что Маттсон не справляется с объемом. Фильм длится всего 70 минут, но быстро теряет темп и начинает блуждать вдоль одних и тех же линий. Что заставляет чуть-чуть заскучать. Но при этом сама идея использовать Рождество как повод для более пристального и внимательного изучения того, что такое семья — и как в ней устроены отношения, — меня подкупает. Получается такой прото-скандинавский нуар, в котором богатые властные люди скрывают за внешним благополучием и невозмутимостью крайне неприятные тайны (привет Стигу Ларссону), а герой, с которым проще всего себя ассоциировать — интеллектуал, которого на этот праздник занесло случайным стокгольмским ветром. #рождество_повсюду #сенников_смотрит

Рождественский марафон «Кино, которого я не видел», выпуск 2: «Гремлины» В этом декабре почему-то захотелось устроить себе небольшой киночеллендж и посмотреть самые разные, странные, забытые рождественские фильмы и немного написать о каждом. Условия простые: писать про 1 фильм в день вплоть до Рождества (думаю, что до православного, но посмотрим) и только о тех картинах, которые я либо не видел, либо смотрел, но так давно, что пересматриваю их как будто с нуля. А вот «Гремлинов» Джо Данте я, конечно, в детстве видел — но из памяти он совершенно стерся. И, кажется, это было к лучшему. Фильм производит крайне странное впечатление. С одной стороны, замах явно на рубль. Спилберг в продюсерах, крайне милый и готовый для массового мерча пушистый герой Гизмо, рождественский сеттинг (и молодой Крис Коламбус в сценаристах — кажется, это его первый экранизированный сценарий вообще). Словом, ощущение такое как будто метили в большой кассовый успех, намереваясь то ли повторить, то ли превзойти «Инопланетянина». С другой стороны, сценарий откровенно сырой и разваливающийся. Ни одной мало—мальской звезды в составе: исполнитель главной роли Зак Галлиган потом благополучно растворится в фильмах категории Б и эпизодах сериалов, некоторые другие молодые актеры позже всплывут на вторых ролях в проектах Коламбуса и разве что Джонатан Бэнкс вскоре после фильма стал широко известен из-за роли в сериале Wiseguy. Из-за того, что сценарий производит впечатление немного неотполированного, фильм разваливается на ряд сцен, некоторые из которых, конечно, в памяти остаются (гремлины в кино поют песни семерых гномов, хей-хо!), но все вместе это не работает. И, конечно, самое некомфортное в этом вроде бы семейном фильме — довольно откровенная экранная жестокость: гремлинов тут запихивают в микроволновке и показывают как они взрываются, закалывают ножом, испепеляют до костей ярким светом; те в ответ убивают старушек, стреляют из арбалетов по юношам и с ножом кидаются на противников. Все это плохо вяжется с рождественским настроением и кажется совсем неудачной попыткой поженить Рождество и Хеллоуин. Самое удручающее же заключается в том, что у картины не получается внятно высказаться ни по одному поводу. Он вроде бы намекает на то, что все зло в капитале и жадности власть предержащих, но всерьез в эту сторону не идет. Пытается постулировать семейные ценности, но делает это так, как будто гремлины засунули в рот кляп. Рассуждает о том, как под маской чего-то милого скрывается нечто очень страшное, но не дает никаких советов на тему того, что с этим можно делать («Залейте зло свинцом» — не считается). Любовная линия провалена; кажется, что не только герои, но и сценарист решил быть застенчивым, как школьники на вечеринке. Фильм мычит, пританцовывает, но проговорить свои мысли внятно — не может. Короче, это не фильм, а черновик, слепок фильма, который мог бы быть гораздо точнее, смешнее и глубже. Но фильм этот снять не удалось. Рождество здесь — тоже своего рода время чудес, но только уж слишком много в них крови и плохих пародий на нуарные фильмы 1940-х (интересно, что сегодня сделали бы со сценаристом и режиссером, который начинает с того, что показывает экзотичных китайцев, у которых в лавке стоит клетка с чудовищным скрытым древним злом?) В детстве, конечно, «Гремлины» воспринимались чуть иначе, но, кстати, все равно не нравились — может поэтому я их и забыл. В общем, очень странное Рождество по Крису Коламбусу; но он быстро пойдет дальше. #рождество_повсюду #сенников_смотрит

Обложка 1990 года, худ. В.В. Гусейнов. На обложке использованы русские гравюры на тему Апокалипсиса художника Василия Кореня: сверху ангелы трубят о конце света, внизу Красный дракон (зверь Апокалипсиса) извергает воду, но только не на Жену, облаченную в Солнце, а на бутылку.

Рождественский марафон «Кино, которого я не видел», выпуск 1 В этом декабре почему-то захотелось устроить себе небольшой киночеллендж и посмотреть самые разные, странные, забытые рождественские фильмы и немного написать о каждом. Условия простые: писать про 1 фильм в день вплоть до Рождества (думаю, что до православного, но посмотрим) и только о тех картинах, которые я либо не видел, либо смотрел, но так давно, что пересматриваю их как будто с нуля. Сегодня первый выпуск. Начинаем с фильма, который, я уверен, большинство читателей видели — в отличие от меня; до прошлой недели я его не смотрел, хотя, конечно, о нем знал. Это «Плохой Санта», режиссера Терри Цвигоффа, 2003 год. Тут надо в начале отметить, что Цвигофф снял один из фильмов, которые я нежно люблю — и однажды даже организовал его показ — «Призрачный мир» со Стивом Бушеми, трогательная история о взрослении, аутсайдерстве и ожидании чего-то большого, что обязательно должно прийти, но все никак не приходит. «Плохой Санта» почему-то всегда был регулярным гостем знаменитой рубрики «Кино на СТС в 21:00» — и, честно говоря, посмотрев его сейчас, я не понял почему. Та рубрика все же отличалась легковесностью: мне почему-то казалось, что предел ее драматичности ограничен чем-то вроде «Звездного десанта» Верхувена или «На исходе дня» Джеймса Айвори, а «Плохой Санта», очевидно, проходит по несколько другой категории. Хотя список фильмов этой рубрики, собранный на Letterboxd доказывает мне, что, скорее, в данном случае речь идет об аберрации моей памяти, а формат позволял самые разные картины. В том числе и такие. «Плохой Санта» — какой-то дальний родственник фильмов Нового Голливуда. В герое Торнтона несложно разглядеть и черты персонажа Николсона в «Пяти легких пьесах» Рейфелсона (и кажется неслучайным, что Николсон был одной из кандидатур на главную роль в «Санте»), увидеть общее со странными людьми из фильмов Хэла Эшби (хоть из «Гарольда и Мод», хоть из «Последнего наряда» — опять Николсон)… А общая странность, какая-то лиричная безысходность почему-то сближает фильм лично для меня и с «Осенним марафоном» Данелии, и с «Женщиной под влиянием» Кассаветиса. Всё, что мы видим — вовсе не смешно, а грустно. Персонаж Торнтона тонет в презрении себе, алкоголе, надежде на лучшее в мире (и боязни его, все-таки, обнаружить — это обесценит годы алкоголизма и пропадания в себе), отталкивает от себя всех, кто питает к нему хоть малейшие симпатии и будто все равно надеется, что все изменится как-то само по себе. Самое грустное, что смотреть за этим распадом страшно интересно, потому что все мы что-то такое в жизни проживали — пусть и не в таких масштабах. Фильм Цвигоффа, спродюсированный братьями Коэн — это чеховская по духу история о человеке, который настолько перестал верить в счастливый конец, что решил двигаться к падению стремительно, вызывая огонь на себя и отказавшись от любых мечтаний. Нет, он неспособен измениться, и хоть праздничная мишура дарит ему каждый раз надежду на спасение, он относится к ней как к фону, не принимая всерьез. Все ему опостылело, кроме комфортного проживания в роли аутсайдера, лузера, неспособного на поступок. И даже то, что он в итоге совершает, сблизившись с одиноким туповатым ребенком и решив стать его защитником, кажется лишь мелким эпизодом на фоне общей картины распада. Больше всего фильм напоминает чеховский «Крыжовник», только герой Торнтона себе рисует в голове несбыточную картину большого куша, после которого можно зажить ленивой жизнью на пляже в окружении красоток. Но ничего это не будет, просто не может произойти — а даже если случится, то хотеться этого уже будет совершенно, и человек, с которым все это произойдет, будет совсем другим. Приклеенный к фильму хэппи-энд скрывает масштабы этой невозможности достичь счастья. Все, что останется герою Торнтона — тяжелая голова по утрам и бесконечная жалость к себе. «Очевидно, счастливый чувствует себя хорошо только потому, что несчастные несут свое бремя молча, и без этого молчания счастье было бы невозможно. Это общий гипноз». #рождество_повсюду #сенников_смотрит

О животной ненависти и глубинном сопротивлении: несколько слов о сериале «Не говори ничего» На днях начал смотреть сериал Say Nothing («Не говори ничего»), который в конце ноября был выпущен Disney+ и представляет собой экранизацию одноименной нон-фикшн книги Патрика Рэддена Кифа. Это история Северной Ирландии, вооруженной борьбы Ирландской Республиканской Армии против англичан на протяжении нескольких десятилетий, рассказанная через биографии известных бойцов ИРА — Долорс Прайс, Брендана Хьюза и, конечно, Джерри Адамса (хотя, памятуя о его публичной позиции, каждая серия заканчивается плашкой о том, что «Джерри Адамс всегда отрицал свое участие в ИРА и настаивает на том, что не имел отношения к террористической деятельности»). Сериал я пока не досмотрел, добрался только до его экватора, но уже некоторые выводы себе хочу позволить сделать — и о сериале, и о предмете разговора. Прежде всего, очень впечатляет интонация и стиль, в котором выдержано повествование. Оно пока что удачно балансирует между этакой криминальной сагой (в декорациях политически-шпионского боевика) и социальной драмой, оно не лишено юмора, но шутки здесь горькие, а обстоятельства, в которых ими обмениваются — мрачные и страшные. Напугав в первом эпизоде ужасами английской оккупации Северной Ирландии (блокпосты, кровь, пытки, расстрелы демонстраций, сегрегация), повествование делает разворот в сторону бойцов ИРА, показывая их путь в сопротивлении и все большее количество насилия, которое они применяют по отношению к своим врагам. Но все же и здесь удается избежать полного слияния повествования с точкой зрения самих бойцов ИРА — и для этого нам рассказывают историю Джин МакКонвил, многодетной матери (10 детей!), которая в конце 1960-х переехала в многоквартирный жилой комплекс Divis Flats в Белфасте — по сути, это была гигантская крепость для ИРА. Местные жители-католики помогали бойцам ИРА, обеспечивали укрытие, прятали тех, кто был в розыске — и Бог знает, что еще они делали. МакКонвил же по этим правилам жизни и не играла, что для нее закончилось трагично: в 1974 году ее похитили из собственного дома и потом застрелили (тело найдут лишь в конце 1990-х — по наводке ИРА). Десять детей остались сиротами, ни одна группировка не взяла на себя ответственность за ее смерть, но с годами росла убежденность, что ее казнь была санкционирована и организована бойцами ИРА, которые таким образом то ли решали какие-то свои внутренние конфликты, то ли хотели послать сигнал всем сомневающимся. Так или иначе, сериал устроен как скорсезевская по духу притча о том, как насилие пожирает всех, кто в нем участвует — и тех, чья мотивация с самого начала бесспорна, и тех, кто сидит на военных базах, пытаясь править непокорной землей железной рукой. Это колесо насилия в итоге давит всех, никто не уходит таким же, каким и был, а спустя десятилетия войны некоторые дожившие до конца ветераны, смотрят в зеркало на себя и все, что они могут сказать — повторять вслед за полковником Курцем: «Horror, horror, horror». Очень здорово, что в последние годы появилось сразу несколько сериалов, которые заставляют по-новому взглянуть (или открыть для себя в принципе) историю ирландского сопротивления; здесь мой фаворит, конечно, Лиза МакГи, которая сделала в значительной степени автобиографический комедийный сериал «Derry Girls» о взрослении в оккупированном городе (этот ситком я рекомендую всем и вся, посмотрите — не пожалеете). А для меня же всегда эта война казалась каким-то пиком абсурда и противоречия; загадкой всегда было именно удивительное неприятие англичанами ирландцев, которое, кажется, было константой для любого политика: хоть Кромвеля, хоть Энтони Идена, хоть Черчилля. И та гибкость, которой отличались британские колониальные чиновники в самых разных местах империи, полностью исчезала в Ирландии — здесь все время в ход шли самые лобовые, грубые и жестокие инструменты. В итоге, все это практически не оставляло северным ирландцам шансов на компромисс — а ведь люди их любят. Но нет. Так, в войне, и провели долгие десятилетия.

Год ещё не успел закончиться, дорогие подписчики, а у нас уже для вас есть подарок — качественная и очень содержательная папка с каналами наших друзей! Лучшие исторические, краеведческие, искусствоведческие и культурологические каналы! — Древность и современность, война и мир, люди и события — буквально всё от Адама до Саддама. И на каждый из них решительно рекомендуем подписаться! Для вашего удобства всех их мы собрали в одну папку, которую достаточно добавить к себе, чтобы всегда оставаться с историей на «ты». Как это работает: — Кликаете на гиперссылку — Нажимаете "Добавить папку" — Выбираете интересующие каналы — Делитесь с друзьями — Наслаждаетесь подборкой!

Почему мы помешаны на ностальгии и причем тут альбом «Гойда» Тейлор Свифт могла петь то же самое и в 1980-е, зумеры пересочиняют пост-панк, а Константин Кинчев в новом альбоме поёт о том, как тревожится от KPI и ноутбуков. Однако всех их важно услышать, понять и полюбить. Во всяком случае, вы это точно захотите сделать после того, как послушаете гостя нашего нового выпуска Юрия Сапрыкина — журналиста, музыкального критика и человека, профессионально хватающего дух времени. С ним мы поговорили в рамках нашей рубрики «Вечные ценности», которую делаем вместе с брендом NIKI, и в которой каждый герой олицетворятет собой что-то постоянное и важное. Ну, и совершенно логично, что Юрий в данном случае превращается в синоним слова «гуманизм». Скорее включайте самый душеспасительный выпуск этой недели на всех платформах! Youtube VK Video

Классик заболел Продолжая день Солженицына, Егор Сенников отвечает Сергею Простакову на его мнение о писателе и предлагает задуматься о той его стороне, которую можно было бы назвать мрачной, даже темной. Да только называть, кажется, уже некому. — Слушай, Солженицын — это очень просто! Я прислушался. Лучезарный юноша, ехавший рядом со мной в трамвае, вел беседу со своим попутчиком, несколько полноватым молодым человеком. — Это, в общем-то, антисоветское манихейство, чисто такая диссидентская вещь. Говорить не о чем, — подытожил юноша. Я перестал слушать: с таким мнением я был уже знаком, но оно мне не казалось достаточным. Нет, с Солженицыным не все просто. Само упоминание его имени в моем детстве производило странный эффект. Люди спорили о нем в газетах и на радио, обсуждали его ложь и правду, коверкали фамилию и высмеивали манеру одеваться. Но самым странным в этом всем было то, что говорили о нём все равно как о такой глыбе, которую с дороги не сдвинуть, не обойти её никак — она лежит, открытая небу и солнцу, порастает мхом, но исчезать никуда не собирается. И, что совсем уж удивительно, речь-то шла о всё ещё живом человеке, который давал интервью, появлялся на телевидении, к нему домой приходил Путин и бесконечные телевизионщики. И читая Солженицына, ты идешь и взрослеешь в своих взглядах вместе с ним. От, как позднее стало понятно, робкого, подцензурного «Ивана Денисовича» движешься к «В круге первом». Тот ошарашивает тебя масштабом, идеей, точностью выделки и мощностью высказывания. Ты сам будто бы проваливаешься в сталинскую шарашку, страдаешь в кабинете у Абакумова и потеешь в приемной у Сталина — а затем несешься по адской лестнице вниз. Ты потрясен, ты раздавлен, ты ошарашен, тебе нечего возразить — ты готов слушать, что же будет дальше. Но вот чем дальше ты движешься по реке мыслей Александра Исаевича, тем больше появляется вопросов без ответов. И это сбивает с толку. Манера его изложения мыслей в чем-то похожа на ленинскую: тезис, антитезис, синтез; тезис, антитезис, синтез… Свои мысли нужно подвергать сомнению, критиковать — лишь так они очищаются и становятся полновесными и живыми. Но вдруг в этой машине что-то начало коротить. Так бывает почти со всеми. Особенно это хорошо заметно обычно у режиссеров: в какой-то момент миры, создававшиеся мощным умом и фантазией, начинают в новых картинах меркнуть, тускнеть, уменьшаться. Шестеренки не крутятся и лишь иногда в том, что ты видишь, встречаются отблески прошлых достижений. Нечто подобное случилось и с Солженицыным. Осмысляя российский XX век, он унёс себя в некий странный параллельный мир и стал слать нам из него сигналы. И расшифровывая их, мы видели всё более странные картины. Темы, которые когда-то были фоном, выходили на первый план. Нелюбовь к сталинской руке начала чрезмерно уравновешиваться обожанием руки столыпинской, да и государевой в принципе. Антисемитизм выходил из тени на авансцену. Самокритика исчезала как жанр, а ощущение бесконечной правоты затопляло всё. И вот на это смотреть уже было совсем не так интересно — но это ладно. Чувствовалось, что все эти идеи о правильной крепкой руке — суть опасные химеры, которые разойдутся, переварятся в некоторых головах и начнут воспроизводиться во все новых и новых формах. И за «Как обустроить Россию» вырастет целый лес брошюр и статей — поменьше, попроще, но гораздо прямолинейней. Идеи вообще вещи крайне живучие и летучие, как споры гриппа, они не разбирают где поселиться. А вот в отличие от эпидемии, тот кто их выпускает в мир, должен иногда чувствовать, что совершает что-то не то. Что-то опасное. Что-то совершенно нежеланное. Конечно, вирус Солженицын в острой форме подхватил во время работы над «Красном колесе». С пыльных страниц старых газет вдохнул в себя мыслей опасных, тревожных. И не нашёл лекарства. Или и искать его даже не стал. А чихнул на лист — и все эти идеи пошли гулять по другим головам. И в жизни нашей стало всё очень непросто. #день_Солженицына #цитаты_на_кенотафе

Солженицына превозносили при жизни до небес, а проклинали до седьмого колена. Остановимся на тех кто проклинал, или предупреждал, или всего лишь советовал. В любом случае, признаем за критиками где-то последовательность, где-то даже смелость, а где-то и прозорливость. Григорий Померанц раньше других разглядел в Солженицыне националиста-утописта, идеями которого воспользуются обязательно нечистые на руку люди. Захар Прилепин продолжает оставаться самым непремиримым противником нахождения книг писателя в школьной программе. Ярый критик советского строя Александр Зиновьев считал Солженицына виноватым в том, что целились в коммунизм, а попали в Россию. Великая Ахматова настойчиво просила Солженицына стихов не писать и никому их не показывать. Отдадим и должное самому писателю — он полемики не боялся и был её мастером. Это споры с Померанцем вдохновили его на описание «образованщины». В дискуссиях с Сахаровым Солженицын окончательно осознал себя как почвенника-традиционалиста (хотя и в очень оригинальной версии). А стихов после общения с Ахматовой он действительно больше не писал. #день_Солженицына #цитаты_на_кенотафе