Будь сложнее

Когда обсуждают «реальный социализм» редко задумываются над тем, чем он соблазнял человека тогда — и чем он продолжает соблазнять, откуда возникает ностальгия по нему? Ради чего человек соглашается на безвыходную тюрьму и вечный надзор? От чего освобождала его эта тюрьма? От чувства метафизической личной вины — предположил Пауль Тилли в своём анализе тоталитаризма. А это не шутка, это одно из труднейших обстоятельств человеческой жизни. Режим предлагал каждому своему участнику удобства, которых в предыдущей истории человек ещё не знал — или не знал в такой мере. Он предлагал ему возможность стать «простым человеком», у которого нет никакого спроса с себя, над которым совесть не стоит, «как зверь когтистый». Иначе говоря, он предлагал возможность свободы от личной вины, свободы от «комплекса неполноценности» Зачем, скажем, спрашивать себя: да кто я такой, чтобы судить о живописи? видел ли я ещё какие-нибудь десять картин — или вижу эту первую, но уже знаю, что в ней неправильно? Зачем «комплексовать» перед тем, что превышает твоё понимание и опыт? Без согласия вот этого «среднего человека», посредственного человека, на режим, без того, что в определенном смысле этот режим ему выгоден — и не в смысле материальной социальной опеки, а вот в этом, метафизическом, если угодно, духовном отношении — мы мало что поймём в том, что у нас происходило. И в том, что опять стоит в дверях, к чему люди опять склоняются: снимите с нас ответственность, мы не хотим быть виноватыми, пусть всё опять будет «просто» и «понятно». <...> Теперь он явно становится главным героем цивилизации. Для него работает могучая индустрия развлечений, его надо защищать от «непростых». Поэтому я и назвала ту опасность и ту тираническую силу, которая угрожает современности, посредственностью. Дело не в том, получил или не получил человек какое-то образование. Мы все встречали людей, не получивших никакого образования — и никогда не позволивших бы себе отзыв типа: «Это заумь!» Совесть и такт не позволили бы им сказать так. Они бы сказали, допустим: «Что-то этого я не пойму!» — без малейшего осуждения, без требования делать всё так, чтобы он непременно понял. Так что речь идёт не о наличных знаниях, отнюдь: речь идёт о человеке, который уверен в своём праве судить с точки зрения заниженных критериев, требовать легализации этих заниженных критериев — и более того: их принудительного для всех статуса. <...> Что отличает этих людей? Потребность в схеме, неспособность выйти за пределы этой схемы, неспособность иметь дело с открытым миром — будь это мир искусства, мир морали, мир чего угодно. Для них всё должно быть упорядочено раз и навсегда, решено и закрыто. <...> Это человек, который угнетает других, потому что сам бесконечно угнетён. Он угнетён, прежде всего, страхом. Это человек запуганный. И чем более устрашающие формы принимает его торжество, тем очевиднее, что вся эта «сила» происходит из того, что он страшно напуган: «недоверие и подозрительность как доминанты поведения посредственности». Всё, что делает такой «тиран», — это превентивная агрессия: я опережу и первым нанесу удар, чтобы мне его не нанесли. Как известный немецкий писатель сказал о фашизме: «В их силе нет блеска». В посредственности блеска не бывает. Она и не понимает блеска. Великое для неё — это просто очень, очень большое и устрашающее, «мощное». Уважать здесь значит — бояться. «Посредственностью», «маленьким человеком», который представляет собой социальную опасность, я не называю человека, обделённого какими-то особыми дарованиями или поставленного судьбой внизу социальной лестницы. Я называю так прежде всего человека паники, панического человека, человека, у которого господствующим отношением к реальности является страх, недоверие и желание построить защитные крепости «от жизни» на каждом месте (схемы, «принципы», «идеи», все готовые, опосредованные формы — это разновидности таких крепостей). <...>

С радостью я прочла рассуждения Бориса Пастернака на нашу тему: «Под посредственностью обычно понимают людей рядовых и обыкновенных. Между тем обыкновенность есть живое качество, идущее изнутри... Всего обыкновеннее люди гениальные... Необыкновенна только посредственность». Посредственность паразитирует на гениальности, извращая её и сводя к необыкновенности; культ необыкновенности, «интересности» — это ей созданный культ. Одна из её характерных черт, — отмечает Пастернак, — в том, что «она гнушается рядовым делом». Русское слово «посредственность» можно трактовать по-разному: как «нечто посредине между плохим и хорошим, ни то ни сё». Но интереснее, мне кажется, соотнести его со словом «непосредственность» — и тем самым увидеть в нём «опосредованное», не прямое, не простое, не «первое», не совсем «настоящее». Прямота и простота отношений — вот чего не знает посредственность. Вот здесь мы и поймём мысль Пастернака о том, что обыкновенный человек — как и гениальный — не может быть «посредственным», как не может быть «посредственной» природа. Не найдёте вы ничего «посредственного» в ребёнке, любом ребёнке дошкольного возраста. При том, что ничего «необыкновенного» вы там также не найдёте! Посредственность — не врождённое свойство человека, это его выбор. Дитрих Бонхеффер, анализируя германское общество времён нацизма, обнаружил, что глупость — свойство или недостаток, который принято считать врождённым, — в действительности является результатом личного выбора, причём выбора, политически мотивированного. В определённых условиях общество поголовно «глупеет»: оно всей душой начинает «не понимать», «верить» совершенно невероятному и т.п. «Среди одураченных нет невинных, — независимо от Бонхеффера к тому же социальному диагнозу глупости приходит Ж.Бернанос, — одураченный обыкновенно паразитирует на том, кто его дурачит». <...> Однажды в Хельсинки, в университете меня попросили рассказать вкратце, в течение одной лекции, историю подсоветской культуры и искусства. И поскольку за час многого не расскажешь, я свела эту историю к очень краткой схеме. Главным героем её у меня был так называемый «простой человек». «Простой человек» в кавычках. Тот самый «простой человек», которым постоянно оперировала пропаганда. От художников требовалось писать так, чтобы его понял «простой человек». От музыкантов требовалось сочинять такие мелодии, которые «простой человек» (то есть, вероятно, не отягчённый ни слухом, ни привязанностью к музыке — иначе он уже не «простой» в этом смысле) мог бы запомнить с первого раза и спеть. Так Жданов учил Шостаковича и Прокофьева, какими должны быть мелодии. Остальное называлось «сумбур вместо музыки». Философ не должен говорить ничего «заумного», «сумбурного», «непонятного» — как это делали Гераклит, Гегель и другие несознательные и буржуазные мыслители, классовые враги «простого человека». И т.д., и т.д. Был ли этот «простой человек» реальностью или он был конструкцией? Это вопрос. Я думаю, изначально он был конструкцией, проектом. Изначально его придумали, этого «нового человека», которого и принялись воспитывать: внушать людям, что они имеют право требовать, чтобы угождали их невежеству и лени. «Искусство принадлежит народу». И стали размахивать этим «народом» и «простым человеком» во все стороны, как какой-нибудь Илья Муромец своей булавой, и крушить головы тех, кто не «простые». Постепенно эта официальная болванка наполнилась содержанием. И «простой человек» явился миру. <...> «Простой человек», который твёрдо знал, как должен писать художник, как должен сочинять мелодии и подбирать гармонии музыкант, строчил в редакции, выражал свои возмущения по поводу любой нетривиальной вещи, напечатанной в журнале. Зачем такое печатают? Такое печатать нельзя. Народу такое не нужно. Некогда воспитанный, он сам стал воспитателем. Он стал воспитывать других. К какому-то времени, видимо, «простой человек» составлял уже статистическое большинство нашего общества. Примыкать к «простым» было выгодно и удобно.

На этой неделе поймал себя на том, что несколько раз сказал, описывая свои книжные встречи, что «мы читаем сложные книги». И, говоря это, почувствовал что-то неправильное. Сейчас понял, в чём дело. Сложность — это ярлык, который каждый может интерпретировать по-разному. И в данном случае этот ярлык служит скорее искусственной границей и охранительной грамотой: мол, не ерунду читаем. Но ярлык всегда заклёпка, пробка на суженной горловине символического смысла, который бесконечен. Что я говорю, когда называю книгу сложной? Что для того, чтобы книгу понять, её надо прочитать особенным образом, который есть сумма опыта, усердия, работы, внимания, времени, чуткости и открытости. «Сложность» пугает нас со школы, ибо она непонятна и непонята. Всё прекрасное и истинное в этом мире сложно, но при этом просто настолько, насколько это возможно. Искусство — это мастерство выжимки, обтачивания, редактуры. То, что можно сказать двумя словами, глупо и пошло разворачивать на том. Так возникают формулы — свёрнутые до символов зоны человеческого (и нечеловеческого) познания и опыта. Но для того, чтобы формулу понять, развернуть, оживить метафору, надо поработать — подумать, походить, попросеивать. Нам внушили, что эта работа — не для всех. Сказали, что мы пребываем в готовом мире. Но в готовом мире нет для меня места: зачем я, если всё уже есть? И что я, если я ни за чем? Именно на эти вопросы призвана ответить работа индивидуального сознания. И отвечает. Важно, что именно индивидуального, выхожу один я на дорогу. Эта работа нужна только для того, чтобы я случился. Или для самой себя, что то же самое. Она самоценна. Человек — это усилие во времени. Усилие по вплетению себя в ткань мира. Сложность, таким образом, есть описание порога входа. Сложность человеческого — за гранью возможного, но только в её постижении и становится человек. Вот и название моего канала — такая же свёртка из зова, вызова, пути, надежды, работы и чувства.

Вот вы опасаетесь, воскреснете ли вы, а вы уже воскресли, когда родились, и этого не заметили. Борис Пастернак

Дорогие мои! Я закончил работать в школе, дописал роман и у меня появилось свободное время. И я ищу учеников! Двоих, может быть, троих. Чем мы будем заниматься? В первую очередь будем учиться видеть прекрасное, понимать его, и получать удовольствие от красивого и сложного. Нам помогут книги, стихи и статьи, фильмы и сериалы. Классика, модерн, массовая культура – всё это инструменты познания современного мира и человека в нем. Это то, что меня интересует больше всего, говорить о неинтересном я не умею. А я работаю только ту работу, от которой получаю удовольствие. Какой возраст учеников? Я преподаю и подросткам, и взрослым. Последним даже больше и чаще, чем первым. Как и где проходят занятия? Обычно занятия проходят по Скайпу или FaceTime. Редко – в офлайне. Есть какая-то программа? Программы нет и быть не может, потому что я не преследую цели дать академическое образование. С подростками и взрослыми я работаю по-разному. На занятиях мы будем отталкиваться от трех вещей: личные интересы/запросы, современная повестка и внутренние связи. То есть занятия с каждым получаются уникальными. Можно пояснить? Допустим, вышла новость о vr-очках, воздействующих на нейроны. Мы читаем на эту тему рассказ американского фантаста, смотрим Матрицу, разбираемся в подтекстах и магистральных смыслах (и завязываем новые связи - к Евангелию, буддизму, гегельянству или Оруэллу/Кэрроллу/Бодрийяру), на этом этапе можно написать текст (если вы хотите писать), и после, например, смотрим на нарратив Матрицы в призме европейской традиции - тут можно говорить о христианстве у Достоевского, об американском романе или даже о Гарри Поттере (связи тут прямые, не вдаюсь в детали). То есть это непрекращающийся процесс наращения смыслов для понимания того, что нас окружает сегодня, здесь и сейчас. Звучит интересно! А сколько стоит? Относительно недешево. Зависит от запроса. Сколько длятся занятия? И как часто можно заниматься? В идеале – полтора часа, но можно и час. Частотность зависит от темпа, в котором вы можете обрабатывать информацию и от вашей жадности до нового. Артем, а как долго надо заниматься, чтобы понять смысл жизни? Отвечу так: и сколько угодно и нисколько. Смыслу жизни я никого не научу, даже если расскажу в чем он, но точно могу помочь на пути поиска. Понимание непередаваемо, научиться можно только знанию и инструментам по получению знаний. А может быть, вы поймёте смысл жизни, когда будете мыть посуду, и я тут ни при чем. Почему мне стоит начать заниматься с вами/с тобой? Возможно, потому что вы понимаете, что чего-то не догоняете в том, что происходит в современном мире и почему. Или потому, что вы добились некоторого уровня успеха и благополучия, но чего-то недополучаете от жизни. Или, может, вы упустили что-то в юности и молодости, а сейчас пытаетесь наверстать. Или может, вы подросток и вам скучно в школе, но вы не отчаялись найти хорошего учителя? А может, вам просто не с кем поговорить о прекрасном? Пишите тут на @mandelshtam или в фейсбуке

Артём очень крутой. И всего три места. Один из моих учителей сказал мне, что надо учиться не в институциях, а у знающих людей. Их всегда и везде немного. Артём - один из них

Все эти технические удобства, которые якобы экономят наше время, в сущности, опустошают жизнь механическим однообразием. Фокус в том, что или переживаешь каждое мгновение как время сакральное, то есть открытое вечности, или ежедневно убиваешь время, чтобы хоть мгновение развлечься. Иначе говоря, или славишь жизнь всяким — мельчайшим — действием, или растрачиваешь её в погоне за неведомо чем… Отношение человека к собственному времени есть мера отношения человека к самому себе. Мариуш Вильк Путём дикого гуся

Мудрец отличается от других не тем, что он говорит, делает или думает, а тем, чего не говорит, не делает, не думает. Го Юн Шен Кроме очевидной красоты, эта фраза о том, чем китайский (условно китайский) подход отличается от западного, модернового. Человек здесь — очевидная ценность-в-себе, а всё то, что он говорит-думает-делает (отличное от мудреца) отодвигает его от себя самого, создаёт рябь на воде. Самое главное — при таком взгляде появляется возможность человека. В строгой же западной парадигме человек — это нечто недостижимое, всегда то, чего нет, усилие во времени. И это не плохо. Разница в том, что вектор направлен вовне, а на востоке — внутрь. Мудрец ведь, по-сути, тоже недостижимая планка. Праведник ведь тем и отличается от грешника, что не говорит, не делает, не думает того, что есть грех. А святой тот, кто живёт свою собственную жизнь. Слёзы Зуси.

Зеркало — страшное изобретение. Оно лишило нас нужды отражаться в другом и замкнуло самих на себя.

И пред самой кончиной мира Будут жаворонки звенеть. Но если современный художник будет делать то же, что мандельштамовский жаворонок, скорее всего, в нём заподозрят отсутствие совести и человечности. С тотально-социализированной точки зрения обращение искусства к другому, к звону и блеску, будет описано как эскапизм, как побег от реальных тем и проблем. В действительности же, по-моему, это и есть самая актуальная — и гражданская в том числе — задача искусства: разгерметизирование общества, истории, человека, пробивание окна в глухой стене нашей цивилизации — вида на мир. Вида на счастье, а не на избегание несчастья. Искусство и мысль отстаивают человеческое право на независимость — но есть и другая, и глубочайшая потребность человека: быть причастным, принадлежать чему-то, в чём он видит собственное исполнение, собственное будущее. То, что мы называем счастьем — не удовольствием, не комфортом, а именно тем живейшим и острейшим состоянием, которое часто выражается самым парадоксальным образом — в слезах, связано с забвением себя, с покиданием собственных границ, с соприкосновением с чем-то бесконечно превосходящим твою данность, с чем-то нескончаемо, навсегда новым. Это может случиться в общении: с собственной глубиной, с другим, с прекрасным созданием, с природой, с миром. Тиран не может дать этого — и цивилизация не может. Но только это и есть настоящая власть: власть счастья, которую человек не только «признаёт», как все другие власти, но которой он хочет. Ольга Седакова Власть счастья

Мне представляется, что дело не в уходе власти со сцены, а в том, что она принимает другую, ещё не слишком опознанную форму — и как раз в этой форме она оказывается в силах проникнуть туда, куда не мог проникнуть классический и идеологический деспотизм. Безличная власть, у которой как будто нет носителей, которая не прибегает к явному насилию. Как попытаться назвать её? Власть потребительского принципа, как давно принято? Но в ней есть другой, и, быть может, более существенный мотив: это власть всеобщей изоляции, изоляции и защиты от Другого, которая кончается самочувствием герметического одиночества, непроницаемости нашего существования для чего бы то ни было Другого. Изоляция социума в мире, человека в социуме... «Крепости цивилизации» должны охранять общество и человека от стихийных сил природы, человека от человека и т.п. Кажется, они начинают исполнять своё назначение слишком хорошо, и охранные стены превращаются в тюремные. Принцип надёжности и безопасности, safety — принцип избежания несчастья, защиты от вторжения других начал, утверждение некоей абсолютной независимости как предел. И эта крепость, построенная против всего непредвиденного и нежелательного, оборачивается тюрьмой. Успокоенность и порядок — отсутствием жизни. Оказывается, что удаление вопиющего зла — ещё не благо. Скука и развлечение — плоды этой «гарантированности», safety. Мы непрерывно слышим о кризисе общения — во время неслыханных возможностей общения. И странно ли? ведь реальное общение невозможно без самоотдачи его участников, а это уже переходит границы «надёжности и безопасности», «независимости», safety. Ольга Седакова Власть счастья

Когда мы что-то осуждаем, важно помнить, что тем самым пытаемся «выслужиться» перед кем-то в своей голове. Так маленький ребёнок с удовольствием ругает, наказывает и осуждает, повторяя слова родителей. Цель его — утвердить себя в семье в качестве «своего», быть принятым и признанным, получить плюшку. То есть любая наша оценочная реакция, лежащая вне «мне нравится — мне не нравится» есть инструмент самоподдержания личности как элемента надличностной структуры, к который мы себя причисляем. Осуждаем, потому что боимся оказаться в одиночестве.

Одна из вещей, что делают нас людьми — чувства. И, вот что самое поразительное,— они не естественны, но конструируемы, переработаны из эмоций, мысли и памяти в нечто совершенно иное. Древние понимали важность, сложность и не-природность таких чувств, как скорбь, благоговение перед глубиной неба, радость от встречи другого, и создали ритуалы поддержания, такие как похороны, святки и свадьбы. Правильно разыгранные, они направляют токи наших мыслей и эмоций. Вот и получается, что завтра отчёт сдавать, какая тут глубина неба. А скорбь вообще снижает KPI.

Весь вечер гуляю по любимому Китай-городу. Вверх, вниз. В сад, во двор. Здесь церковь, тут ленточное остекление конструктивизма. Но сколько заборов, сколько преград. Как загоняет нас в каналы улиц наследие всеобщей бесхозицы. Вольно бы растекаться от площадей в тропинки, нырять переулками, протискиваться щелями. Человек же вода, ветер, песня. Набрел на памятник Мандельштаму работы Лазаря Гадаева. Нос вверх, надменно, не к нам, но к времени, к тяготам. Над менно. Чутко, нервно, как весь он, закрыв глаза, в ожидании поцелуя муз ли, Бога, Слова. Вверх, вверх, туда, откуда ветер, откуда песня, откуда Осип Эмильевич. И колючая проволока за спиной, неспособная закрыть небо. Словно часть памятника. Словно Китай-город. Часто пишется — казнь, А читается правильно — песнь Ни у кого — этих звуков изгибы И никогда — этот говор валов Сестры — тяжесть и нежность Одинаковы ваши приметы Из тяжести недоброй И я когда-нибудь Прекрасное создам

Когда я рассказываю про элегантность, ту самую, когда всем собой из чувства чистой радости, и просят привести пример, то вот, пожалуйста. Элегантность, которая не обусловлена ничем внешним. Элегантность, которая эквивалентна зрелости и целостности. Элегантность, как воплощенное достоинство. Очередное восхитительное свидетельство того, что стиль - это вообще ни разу не про моду, а вот мода без стиля - бездушный хлам, от которого задыхается планета. Можно было бы устроить разбор образов (абсолютно каждый иконический и достоин целой лекции, а Миучче хватило бы материала сезонов на 20), но придется создавать еще один канал, так что пока воздержусь. Пока я о другом. Элегантность проявляется во всем. Наденьте эти вещи на другого человека, и выглядеть они будут иначе. А Вера, что бы ни надела на себя - все украсит. И даже ковер на стене в доме Веры, на фоне Веры - красота, а не пошлость. Достоинство немыслимо без уважения. Уважения к себе, к людям, к миру, к вещам. Уважать, значит помнить. Уважать, значит беречь. Уважать, значит проявлять заботу. Красота никогда не про возраст, пол, расу, социальный статус и прочие условности. Даже больше, с возрастом красота подлинная проступает все явственней и неопровержимей. Взгляните на лицо Веры - это не лицо, а лик. Творчество у каждого свое. И невозможно делить людей на творческих или нетворческих - человек творческий по определению. А вот способов проявления может быть столько, сколько людей. И если в городе Волжин (или любом другом) нет ни одного музея, или общепризнанного произведения искусства, но есть хотя бы одна Вера, можно порадоваться за жителей такого города, потому что Веру можно разглядывать как картину. У Веры можно учиться как у мастера, который создает картину. Одну. Всю жизнь. Всем собой. И да, это труд. Но это не трудно, это по любви. 💌

— Для меня философия в принципе, по определению, чужое место. Если оно твоё, уходи отсюда. Заприходованное, освоенное место не может быть местом философии. В этом месте никто не живёт. — Там мало воздуха? — Там только воздух, и больше ничего, кроме воздуха. Там можно дышать холодным чистым воздухом твоей свободы. А так, чтобы одновременно родина, семья, нация, язык, мир, вселенная... и только она начинает осваиваться, и ты начинаешь соскальзывать в тривиальность. В этой точке мы с Мерабом сходились полностью. Что философия не может быть своей. Что это не дом, не квартира. https://youtu.be/kagyr4QCCAw

Когда кажется, будто твердо решил вечером остаться дома, надел домашнюю куртку, уселся после ужина за освещенный стол и занялся такой работой или игрой, по окончании которой обычно идут спать, когда на улице такая скверная погода, что лучше всего сидеть дома, когда ты так долго спокойно просидел за столом, что уже нельзя уйти, не вызвав отцовского гнева, всеобщего удивления, когда и на лестнице уже темно и ворота заперты и когда, несмотря на все это, ты во внезапном порыве встаешь, надеваешь вместо куртки пиджак, появляешься сразу же одетым для улицы, говоришь, что должен уйти, и, коротко попрощавшись, действительно уходишь и в зависимости от быстроты, с какой захлопываешь входную дверь и тем самым обрываешь всеобщее обсуждение твоего ухода, оставляешь всех в большей или меньшей степени раздосадованными, когда оказываешься уже на улице и тело вознаграждает тебя за неожиданно дарованную ему свободу особой подвижностью, когда чувствуешь, что одним этим решением уйти ты пробудил в себе весь запас решимости, когда яснее, чем обычно, осознаешь, что в тебе большие возможности, нежели потребности легко вызвать и перенести быстрейшую перемену, что, предоставленный самому себе, ты в полной мере наслаждаешься покоем и разумом, - тогда ты на данный вечер выбыл из своей семьи с такой абсолютностью, какой ты не мог бы достичь самым дальним путешествием, и пережил такое необычное в Европе чувство одиночества, что его можно назвать только русским. Оно еще больше усилится, если в этот поздний вечерний час навестить друга, чтобы справиться, как его дела. Франц Кафка Дневники

Вкус к бескорыстному вниманию, хорошо-то как!

Поэзия, по-моему, делит людей так: на тех, кто шагу ступить в уме не может без опоры на что-то привычное и объяснимое, — и тех, кто умеет остаться без опоры, в плавающем, неопертом пространстве, которое и составляет поэтический смысл, в общем-то авантюрный. Эти вторые не требуют, чтобы, сказав А, им говорили и Б, и имеют вкус к бескорыстному вниманию. Ольга Седакова Чтобы речь стала твоей речью