words of architecture

К чему это? Посмотрите Mondo Cane с 57:27 — там серия сцен из городской жизни.

Перед Mondo Cane были сняты более консервативные в смысле киноязыка Europa di notte и Il mondo di notte (их было несколько серий)

Легко увидеть это в «Фонтане четырех рек» Лоренцо Бернини: реки — Нил, Ганг, Дунай, Ла-Плата, египетский обелиск в центре, змеи, кактусы, пальмы, какие-то здоровые рыбины, львы, крокодилы, люди тоже экзотические.

Я бы сравнил его со средневековыми бестиариями, а еще лучше — с сообщениями о природе и обычаях новых земель, которые посыпались на европейцев после открытия Америк и других мест. Их влияние на барокко отмечалось, как и некоторая внутренняя барочность самих колоний: "America, continent of symbiosis, of mutations, of vibrations, of mestizajes, has been baroque from the very start... all symbiosis, all mestizaje, gives rise to baroqueness" (Alejo Carpentier, цит. по: Salgado, César Augusto. “Hybridity in New World Baroque Theory.” The Journal of American Folklore, vol. 112, no. 445, 1999, pp. 316–331. JSTOR, JSTOR, www.jstor.org/stable/541365.)

Попался в сети фильм Mondo Cane, классика жанра «шокьюментари» — документальные киноальманахи, которые появились в Италии в нач. 1960-х, сборники разных, в основном, рассчитанных на отвращение сюжетов: кого-то все время убивают, странные обычаи «диких» племен и так далее.

Это были реплики с дискуссии — Григорий Ревзин, Юрий Григорян, Артем Темиров и Изабель Мягкоева (ОккупайАбай), художник Антон «Мейк» Польский, Надежда Нилина, Виктор Вахштайн. К сожалению, на сайте Афиши найти что-то очень трудно, а archive.org предлагает только одну часть этого материала — зато Григория Ревзина: ---------- «В дни, когда на Чистых прудах стоял лагерь активистов, в парке Горького проходил фестиваль «Черешневый лес», на котором сажали деревья и было много чего еще. И стало видно, что то, что в течение года всей Москве объясняли, что Парк культуры — для креативного класса, ни к чему не привело. Когда рак свистнул, то ни одному человеку не пришло в голову пойти в парк. А все пошли на Чистые пруды, куда ходили и до того. Хотя в этот раз и не к Грибоедову, а к Абаю. То есть проснулось то понимание топографии Москвы, которое в голове было раньше. [...] Что это значит для города: я предполагаю, что будет воспроизводиться картина интеллигентской Москвы, какой мы ее знаем по истории второй половины XX века. Важными местами, теми, которые будут всплывать в памяти, станут бульвары, скверы, переулки, которые намолены двумя поколениями назад. Тогда, например, знание дворов, умение ходить дворами отличало людей «нашего» пространства от людей «их» пространства — которые ездили в машинах по широким проспектам, построенным для парадов физкультурников». ---------- И как это соотносится с программой «Моя улица»? https://web.archive.org/web/20120531094648/http://www.afisha.ru:80/article/kak-mitingi-i-protesti-menyajut-obshhestvennie-prostranstva/

Дискуссия в фб Александра Гаврилова (https://www.facebook.com/agavr/posts/10209853035122049 ), которая началась с поста Анны Наринской («Нас убеждали, что в этих самых мощеных плиткой общественных пространствах появится территория свободы. Но появилась только территория комфорта. И равнодушия к свободе» — https://www.facebook.com/anna.narinskaya/posts/2276601529020624) напомнила материал, который был в «Афише» в мае 2012 года — «Как митинги и протесты меняют общественные пространства Москвы».