words of architecture

Объявлен следующий (2023) куратор Венецианской биеннале архитектуры — это Лесли Локко, человек очень интересный: архитектор из Ганы, которая училась в Великобритании, открыла школу в Южной Африке, и кроме того, автор десятка романов — самых таких обыкновенных, не архитектурных. Но вообще, человек ясных и твердых убеждений во всем, что касается культурной и расовой идентичности, пост-колониализма, демократии и т.д. Темы и манифеста еще нет, но можно себе представить (см. цитату из пресс-релиза ниже). В прошлом году мы в МАРШ устраивали разговор с ней и деканом школы Бартлетт Кристофом Линднером https://youtu.be/ACFJZg9eV10

Вот тут сколько-то картинок: https://theblueprint.ru/culture/art/poltory-komnaty

А вот пример другой реконструкции: музей Иосифа Бродского «Полторы комнаты» по проекту бюро Александра Бродского. Хотя он в сто раз меньше, чем ГЭС-2, его нельзя назвать простым. Чтобы не напутать, процитирую важный фрагмент описания с сайта: «...музей состоит из двух частей – мемориальной коммунальной квартиры, в одной из комнат которой с 1955 по 1972 год жила семья Бродских, и примыкающего к ней экспозиционного пространства». Действительно, музейное пространство состоит из двух частей. Мемориальные полторы комнаты очень маленькие. А музей не может без разных вещей (витрин, касс, кофе и т.д.). Если их там поставить, то просто не будет видно ничего, что собственно имеет ценность. Так что очень хорошо, что при полутора комнатах Бродского есть еще «экспозиционное пространство» — это другая квартира, очень большая. Можно сказать, что на самом деле, музей в ней, а полторы комнаты — это экспонат музея. Но дальше встает вопрос: как делать архитектуру в музее. В полутора комнатах надо провести реставрацию, снять поздние слои и законсервировать — это же объект хранения. А что делать в остальных? Теоретически можно было бы сделать эти комнаты похожими на полторы комнаты. Но это снижает ценность памятника. Второй вариант: сделать их какими-то нейтральными, современными, white cube, как ГЭС. Но был нюанс, как пишут на сайте: «эта квартира была капитально отремонтирована в начале 2000-х годов». Можно себе представить. Значит, пришлось бы сперва много чистить, а потом пришлось бы много делать. Понравилось бы такое пространство самому Бродскому, который, кажется, не терпел суеты такого рода? Александр Бродский и его коллеги выбрали третий вариант: архитектурное прочтение конфликтов, с которыми связана и поэзия Бродского — памяти, истории, настоящего и фальшивого. Что настоящее в архитектуре? Конечно, это вопрос дискуссионный, но, как мне кажется, бюро Бродского дало ответ на него, вернув пространство большой квартиры к состоянию прошлого. Но не времени Бродского, и даже не времени до Бродского, а вообще времени до всех жильцов. В этой части здание — это оно само, в начале пути: оголенный кирпич, изнанка стены, пол, который закрыт досками, как во время ремонта, а не паркетом. Все, что добавлено к этому — а добавить пришлось, конечно, много — это «мебель», отчетливо самостоятельная по материалу и конструкции. Было одно сложное место в этой схеме: вытянутая комната, которая, когда соединили две квартиры, стала как бы относиться и к полутора комнатам, и к новому пространству. Бродский в этом пространстве бывал — проходил из одной части полутора комнат в другую. Но оно встраивалось в логику новой квартиры более основательно, чем в логику полутора комнат. В этом месте сделали библиотеку и архив, пространство перехода между новым и старым. Впрочем, на словах это трудно объяснить, так что лучше смотреть самим!

Продолжая тему реконструкций. ГЭС — это пространство красивое и щедрое. В отношении реконструкции Ренцо Пьяно пошел, пожалуй, свойственным итальянцам путем — скрыл все швы между новым и старым. Можно сказать, сделал выбор в пользу ясности и чистоты, элегантности. Пространство, а не материя становится в ГЭС главной ценностью. Это хорошо для здания, в котором так или иначе будет много другой материи — искусства, хоть и даже искусства перформанса, как сейчас. Вкус и опыт позволяют удержать при этом планку. Прошлое станции теперь обозначено ее силуэтом как знаком, который помещен между другими знаками — рощей, Петром, ХХС, искусством внутри здания и т.д. При этом, материальность станции остается в целом сохранной. Проект на сайте бюро Ренцо Пьяно: http://www.rpbw.com/project/ges-2 Некоторые подробности на сайте APEX: https://apex-project.ru/projects/ges-2

КАК ЖИЛИ ИНЖЕНЕРЫ ТРАМВАЙНОЙ СТАНЦИИ "Это ГЭС трамвайная, 1909-й год. Это все здание, здесь в ряд турбины стояли, а с той стороны котлы. Вот трамвайчиком уголь везут на платформах. <...> К сожалению, документов, чертежей технических, описаний очень мало осталось, потому что во время войны все документы были сожжены, уничтожены. Для чего? Чтобы немцы не узнали, где теплосеть проложена, где кабель электрический. ‹…› Я вам сейчас расскажу про людей, которые работали. Значит, сохранился один документ, который описывал содержание инженера этой станции. С этой стороны канала, если вы помните, такие 2-этажные… сейчас уже вросли в землю… здания. Там жили инженеры этой станции. Там было написано, что ему положена кухарка, извозчик, коляска летняя, сани зимние, чесучовый костюм белый, костюм черный, сколько-то пар простыней, одеял. Короче говоря, мало того, что он жалование получал здесь, он еще и содержание полное получал". (Муж., с 1991 по 2006 год работал на ГЭС-2 на разных должностях)

Очень интересное! Память о здании — не только само здание, а ее сохранение — не только реконструкция. Если форма остаётся видимой, то при реконструкции программа улетучивается. Что естественно, пока функция здания не утрачена — его материальность поддерживается в режиме эксплуатации. Реконструкция — ответ на утрату функции. Но она не уходит без следа, вот что надо еще помнить.

Architectural Outlook, 1987 Collage City, 1980 The Role of History, 1984 The Fashion of Architecture, 1986 Classicism, 1984 The Future of Architecture, 1979 Взял отсюда: https://socks-studio.com/2012/08/05/the-future-of-architecture-and-other-collages-by-nils-ole-lund/

В коллекции Art Institute Chicago — Trouble in Heaven, 1991

В этом году умер архитектор, преподаватель, глава школы в Орхусе Нильс-Оле Лунд. Среди прочего, он был известен серией коллажей, которые должны быть показать студентам, что происходит в современной архитектуре. Он делал их в 70-80-х годах. Просто покажу эти картинки, почему бы и нет. Про Лунда: https://aarch.dk/en/nekrolog-cigaren-er-endegyldigt-slukket/

1. Проект типового крестьянского дома Жилли 2. Переделка армейского барака в дом на две семьи 3-4. Картинки Мая с сайта его архива (https://ernst-may-gesellschaft.de) 5. Один из поселков по проекту Мая около Вроцлава/Бреслау (в это время находился в немецкой части Силезии) 6-7. Типовые дома 8. Май в 1926 году

Любопытная история из творческой биографии Эрнста Мая, архитектора, которого мы лучше всего знаем по его работе во Франкфурте над новыми моделями жилья, и по участию в строительстве Магнитогорска. В начале 1920-х годов он работал в Силезии. Это регион с трудной судьбой — он находится между Чехией, Польшей и Германией. После Первой мировой часть региона была отдана Польше и немцам там было весьма неуютно — и они бежали в немецкую Силезию. Регион становился символом проигрыша в войне — раздел между странами, весьма сомнительные референдумы о принадлежности Польше и Германии, которые проходили под контролем французских войск, экономическая разруха, забастовки (регион промышленный и шахтерский) и т.д. Эрнсту Маю довелось возглавлять региональное агентство по расселению с 1919 по 1925 год и под его руководством было построено больше 4000 жилых единиц как в пригородах, так и в сельской местности. Фактически это была одна из его первых серьезных работ, так как перед войной он едва успел законить учебу и проходил в Англии практику у Рэймонда Анвина, одного из главных британских градостроителей, работавшего примерно в направлении городов-садов. В Силезии он столкнулся не только с жилищным кризисом, но и с интересными ресурсами. Во-первых, по Версалькому договору Германия должна была резко сократить вооруженные силы. В результате осталось много весьма практичной и функциональной архитектуры — бараки. Май начал перестраивать их в дома на несколько семей, в процессе понимая, что у этой архитектуры есть некоторые достоинства, в частности — деревянная типовая конструкция. Во-вторых, еще в 18 веке Фридрих Великий, отобравший Силезию силой у Австрии, приказал построить в Силезии несколько сотен деревень и городков шахтеров — как часть программы «германизации». Архитектор Давид Жилли, который в каком-то смысле основатель современной немецкой архитектуры (учитель Шинкеля и фон Кленце, один из директоров Берлинской строительной академии и т.д.), но очень мало известен, спроектировал для Силезии несколько типовых домиков. На основе этого опыта Май разрабатывал свои варианты типовых домов. Было там еще много чего интересного по части кооперации, локальной идентичности и проч. Читайте тут: https://www.jstor.org/stable/991839

Содержательных картинок к этому посту у меня нет, так что вот классическая метафора — «Сон разума рождает чудовищ» Гойи

Они рождаются в процессе борьбы (игры, взаимодействия, etc) разных групп между собой за ресурсы, символические, экономические, политические и другие. Здания и их качества, события — конкурсы, заказы — с их помощью каждый конструирует свою версию архитектурного ландшафта. Все отношения и связи — переговоры с заказчиками, критика, союзы, дискуссии в фейсбуке — носители этих идей, как вирусы. Какие-то приживаются, другие умирают, третьи действуют на одних, а у других — иммунитет (то есть, в них сильнее вирус другого рода). Социальная природа этих явлений не делает их менее важными. Напротив, мы понимаем, что иногда за ними стоят конкретные люди, позицию и потребности которых проще уважать. Меня лично больше увлекает сама фигура Максима Атаянца и его любовь к классике, чем предположение о существовании некой классики, традиционной архитектуры самой по себе. «Горки Город» или «Город набережных» — интересные личные сюжеты, а также события, которые определенным образом характеризуют рынок, политический процесс, вкусы, девелопмент и т.д. Но вести дискуссию о гуманистических качествах классики вообще, так как если бы архитектура сама по себе могла быть доброй или злой, как если бы красота существовала сама по себе, а не в системе культуры... Все это было уже пройдено, например, в исследованиях истории, телесности и моды, кино, живописи и много где еще. Человек, интеллектуал, рассуждающий в профессиональном публичном пространстве о здоровом теле, красивом теле, или о красоте и гармонии в одежде, или о характерах и правах народов, так, как если бы это были реальные вещи, а не исторически и социально обусловленные концепции — такой человек смотрелся бы странно. В некоторых ситуациях, когда такие концепты оказались связаны с печальными периодами истории (например, как здоровое тело — с расизмом), это выглядит уже не странно, а просто неприлично (по меркам соответствующих сообществ, разумеется). Но вот архитектуры в нашей стране это пока не коснулось, или лучше сказать, у нас профессиональный разговор об архитектуре остается очень архаичным. Что, конечно, тоже следует изучать. Например, эссенциализм защищает от ответственности. Разве важно, где, для кого я построил то или это? Сколько стоили колонны и карнизы? Ведь это сама красота, традиция и гуманизм. Но я не против колонн и карнизов, а функционализм, социальная миссия архитектуры, даже «рынок требует» — не в меньшей степени конструкты, чем традиция и красота. И тем, и другим легко отбиваться от оппонентов или соблазнять заказчиков.

Дискуссия в этой теме часто сводится к тому, что оппоненты защищают современную архитектуру или наследие, нападают на «варваров-разрушителей» или «ретроградов-охранителей». Ничего особенного нового, наверное, и в этом тексте не звучит. Я зацепился глазом тоже за старое — эссенциализм, свойственный многим участникам. Эссенциализм — это убеждение, что явления обладают своей собственной сущностью, что они есть. На определенном уровне убежденность в существовании таких вещей как «центр», «история», «наследие», «современная архитектура», вероятно, необходима. Это дает архитектору возможность манипулировать ими так же, как это делается с объектами физического, а не социального мира. Как еще в рамках проекта можно уравнять в правах, например, проложенные в земле сети и границы уже давно не существующих домовладений? Однако, когда мы начинаем сомневаться в порядке вещей — пора вспомнить, что уже довольно давно было продемонстрировано разными исследователями: прошлое, наследие, традиция, современность, ценность и проч., — это социальные конструкты.

Максим Атаянц опубликовал в своем фейсбуке текст, который, как мне кажется, выходил в ПР. Это критика разрушения исторического города современными архитекторами и их заказчиками: Признаваться в любви к городу и его архитектуре у нас принято. На деле, однако, выходит совсем другое. Множество населяющих Петербург людей вообще равнодушны к его облику, и есть другое множество, прекрасно понимающее ценность нашего общего достояния, и паразитирующее на этой ценности в меру своих экономических возможностей – от встраивания продуктового ларька в исторический фасад до строительства лезущего на глаза жилого комплекса. А как же архитекторы? Неужели им всё равно? https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=3098614557047369&id=100006965650992

в качестве иллюстрации – дипломный проект а.андреева под руководством ещё одного радикального борца за историческое наследие, архитектора бориса ерёмина, удивительно напоминающий полотна ильи глазунова

архитектор александр скокан вспоминает, что когда он учился в аспирантуре ЦНИИТИА вместе с андреем боковым и владимиром юдинцевым, вместе с ними «в одном котле» оказались ещё и архитекторы геннадий мокеев и михаил кудрявцев, которых он называл «славянофилами». они менее известны широкой публике и в основном отметились работами в сфере истории русской архитектуры и реставрации, а от градозащитного движения, как и многие тогда, пришли к национал-патриотическому. в 1998 мокеев написал в журнале «молодая гвардия» безумный цикл статей, озаглавленных «архитектурные химеры москвы», в которых советские градостроительные проекты интерпретировались не иначе как «химеры», которыми большевики попытались заменить разрушенные христианские святыни. статьи – отличная иллюстрация того, куда в итоге дошли советский градозащитный и патриотический дискурс (увлечённый теологической концепцией «москва – третий рим» кудрявцев, например, ещё с 1968 года состоял в т.н. «русском клубе» ВООПИКа) на манер бестиария, мокеев перечисляет московские химеры: «московский молох» (донской крематорий), «кремлёвский скунс» (туалет рядом с успенским собором), «китайгородский скунс» (туалет рядом с разрушенным казанским собором), «блажгауз» (извините, опять туалет, на этот раз некий проект франца гаузе по устройству уборной под храмом василия блаженного), «тригроб» (ансамбль мавзолея), «росстень» (могила неизвестного солдата), «каборг» (попытка сделать в одинцовском храме сначала зал органной музыки, а потом «кабак»), «рогомуз» (попытка открыть в храме на рогожской слободе музей), «столподон» (дворец советов), «вертух» (радиально-кольцевая планировка генплана 1935 года), «звездодав» (перспективное «звездообразное» развитие центра москвы) и «барабашка»! так геннадий яковлевич окрестил московский генплан 1971 года «А нам, как говорили на Святой Руси, нужно постараться ныне и в будущем "не изронить жемчужной души" из грешного тела. Посреди недоделанного Барабашки и еще не созданного Звездодава сверкает золотом Древняя Москва - полуразрушенный средневековый символ Золотого Небесного Града. Еще слабым, но все более крепнущим Божественным Голосом храмовых колоколов с нами "Говорит Священная Москва!". Это Она является знамением Надежды, Веры, Любви и Духовной Крепостью нашего полуистребленного русского народа. "Благослови Москву, Россия!»

Москва, как много в этом звуке… мои предыдущие посты как-то отразились и зарифмовались в этих сообщениях из канала «воспарить арочками»

Бум! Арзамас, наконец, вернулся к архитектуре, на этот раз — московской. Сделали здоровенный курс из 12 лекций и разных дополнительных материалов https://arzamas.academy/courses/96?app=meta