words of architecture

Смотрим виртуальную выставку школы этого года, чтобы проверить, жив ли еще этот дух в школе: https://pr2021.aaschool.ac.uk

Архитектурные школы погрязли в реализме, так он начинает свое эссе: Architectural schools have largely surrendered themselves to the forces, habits and conventions of cynical realism, to the ordinary curiosities of the here and now, whose overwhelming contemporary capacity for manufacturing distraction helps account for architecture’s recent and dramatic incapacity for believing in a better future, concealed so often these days in their proclaimed ‘research’ into the present. They no longer devote themselves to speculative realism, to an open-ended experimentation with ‘anti’, ‘partial’ or ‘alternative’ realities, to the urgent invention of those kinds of genuinely visionary projects able to invent new kinds of architectural knowledge through a compelling description of alternative, possible, architectural futures. «Проект как пророк» — так завершается эссе: Architectural schools are today in a unique position owing to their capacity to convene new kinds of audiences for and around architecture, in a world whose many “complex challenges require, above all, new kinds of speculative realism. For schools to pursue anything less is to admit failure in the worst way possible, through their own, distracted embrace of the here and now. As J. G. Ballard, another great English anti-realist once said: ‘Being hyper-realistic about everything is too simple a cop out.’6 Architectural schools should hope for more – really more – in their relentless pursuit of (as yet) unimaginable visions of the future.

Архитектурное образование между изможденной Сциллой практики и горячечной Харибдой теории В чем смысл архитектурного образования? На этот счет существуют две полярные точки зрения, а также множество способов найти баланс между ними — каждая школа и есть такая попытка. Что это за полюса? Практика: образование готовит к профессиональной деятельности. Человек получает инструменты, с помощью которых потом производит продукт, отвечающий требованиям рынка. Он сам и есть такой инструмент. Что такое рынок, чего он хочет, какие инструменты и продукты — все это может по-разному интерпретироваться, но идея остается. Теория: образование представляет собой среду, которая гетерогенна рынку, она создает другие правила, и требует другого. Она готовит человека к тому, чтобы критически смотреть на рынок, делать не то, что требуется, а больше и лучше, и иначе. Другое может постоянно меняться, так как постоянно меняется и рынок. К первой позиции тяготеют работодатели и многие студенты, а также их родители. Ко второй — прежде всего сама академия, теоретики архитетктуры, критики. Студентам она тоже интересна — так веселее. Работодателям, в принципе, тоже, ведь тогда образование — это источник новых идей, а не зомби-чертежников. Поэтому, обе части нужны, а школы отличаются рецептом этого коктейля. Позапрошлый директор школы Архитектурной ассоциации Бретт Стиил обозначил этот конфликт как проблему архитектурного реализма, о чем я читаю в книжке Educating Architects How Tomorrow's Practitioners Will Learn Today (2014)

Эрнст Неизвестный, «Маска скорби», Магадан, 1996

Во-первых, если кому хочется разобраться в том, что такое современное искусство, и чем оно отличается от не очень (понимаю, тема не новая, но вдруг кому-то нужно) — в первой части автор довольно доступно объясняет. Это ему нужно, чтобы показать, в чем радикальность Неизвестного в контексте советского искусства и монументальной пропаганды. Во-вторых, это интересно в контексте дискуссий о роли монументального искусства в современном городе. Много раз критически обсуждались качества новых памятников — Владимира, Калашникова, многочисленных проектов Церетели и т.д. Неизвестный — это неосуществившийся проект стиля паблик-арта, который, если бы он осуществился, изменил бы вкусы публики радикально (так я думаю). Это интересный баланс между фигуративностью, пафосом, абстракцией, архаикой, современностью и т.д.

Эрнст Неизвестный и возможность другого монументального искусства Про книжку, совсем не новую, но интересную — Джон Бёрджер. Искусство и революция. Эрнст Неизвестный и роль художника в СССР. https://bookmate.com/books/xzzk1RJK

Тема кладбищ и смерти как-то привлекает к себе много внимания (по понятным причинам, думаю) Дискуссия о кладбищах на Стрелке https://youtu.be/yma7fhFx8yY Видео-подкаст проекта «Такие дела» «Смерть вблизи. Как меньше бояться и больше знать». Сергей Мохов и Катерина Печуричко https://youtu.be/SLGTrPyS6uU Выпуск подкаста «Тоже Россия» с Сергеем Моховым https://tozhe-rossiya.simplecast.com/episodes/ep-35

В книге о человеческом жилище Моисей Гинзбург пишет, что в Новое время место труда человека стало постепенно отделяться от места его жилья. Вытеснение мелкого ремесла крупным фабричным производством, вытеснение мелкой лавочной торговли крупными торговыми предприятиями изменило и фрагментировало жизнь человека.  Исторически и крестьянский дом, и дом ремесленника и дом торговца был единым хозяйственным организмом - жилье, коровник, курятник, мастерская, лавка - все в одном комплексе (куры в курятнике, люди тут же рядом в избе; лавка на первом этаже, жилье - на втором и т.д). Но с появлением больших производств жилье превратилось в место ночлега, отдельное от места работы, к которому нужно идти или даже ехать. Книгу «Жилище» Гинзбург пишет в начале 1930-х годов. Он там, между прочим, замечает: «Исключение составляют лишь некоторые междуклассовые группы интеллигенции – художники, писатели и ученые, труд которых, оставаясь в старых ремесленных формах, позволял сохранить органическое единство места работы и жилья. Как общее правило, однако, производительный труд человека пространственно отрывается от его жилья».  И вот сейчас мы все видим как труд опять пространственно соединился с жильем. Ковид, конечно, это ускорил, но процесс начался задолго до пандемии. Работы, связанной с информацией, областей занятости, в которых возможна дистанционная работа, стало так много, что место труда и место жилья снова соединились - очень для многих. В этом смысле образ жизни кустаря или ремесленника снова, как и в доиндустриальную эпоху стал массовым. Только вместо курятника или лавки - компьютер и другие средства связи. Это значит, что архитекторам стоит вспомнить крестьянские и мещанские усадьбы доиндустриального времени

Максим Трудолюбов, в прошлом — редактор раздела «Комментарии» газеты «Ведомости» (самого умниго аналитического чтения о злободневном), автор книги «Люди за забором. Частное пространство, власть и собственность России», а также и сам учился МАрхИ ведет интересный канал, в котором иногда обращается к архитурным темам

Дом Харвела Харриса для Уэстона Хэйвенса, из очень хорошей оцифрованной коллекции фотографа Мэйнарда Паркера https://hdl.huntington.org/digital/collection/p15150coll5/id/6789/

Дом для Халибертона, арх. Уильям Александер, 1938 — прекрасная коллекция фотографий того времени https://dlynx.rhodes.edu/jspui/handle/10267/10974

Рельеф помогал домам возвышаться над окружающим пространством, открывая виды из дома на долину, но не давая заглянуть во внутрь. Уличные фасады часто были почти глухими. Одновременно эти дома были очень заметными, новыми, яркими, то есть, привлекали к себе много внимания. К тому же, их опубликовали в California Arts & Architecture, как примеры прогрессивной архитектуры. Причем, со всеми подробностями, спальнями, ванными и прочим. В конце статьи авторы проводят аналогию между домом и шкафом (как в выражении «выйти из шкафа»), замечая, что эти дома показывают совсем другой характер «закрытости» гей-сообщества. Notwithstanding the widespread linguistic and literary representations of the interwar years’ queer-lived realities which have stressed their ‘closetedness’, as George Chauncey convincingly explicates, the fact that at that time queer people ‘did not speak of coming out of what we call “the closet” but rather of coming out into what they called “homosexual society”, or the “gay world”’, evidences that this society was ‘neither so small, nor so isolated, nor, often, so hidden as “closet” implies’. As Chauncey clarifies, both the origins and meaning of the expression have been misunderstood; its contemporary sense (coming out of) conveys the assumption that it was the closet itself — a space ‘designed for the retention of secrets that placed its users at constant risk of shameful revelation’ — from which queer neophytes were forced to emerge. This distinction would imply a radically different geographical and phenomenological interpretation of the pre-Stonewall era, since gay life was already not so much a closet as an entire world with complex interactions. Accordingly, the three homes addressed in this essay stretched beyond their physical limits to act simultaneously as private and public spaces interacting with multiple, intertwined social spheres.

Интересная заметка на тему квир-архитектуры: три модернистских особняка в Калифорнии конца 30-40-х годов. Все три здания — памятники модернизма, предвестники mid-century modern. Один дом архитектор Харвел Харрис построил для Джона Энтензы, будущего редактора Arts & Architecture, инициатора проекта Case Study House. Второй — тоже Харрис для своего друга Уэстона Хэйвенса. Третий дом — архитектора Уильяма Александера для себя самого и его друзей, писателя и пловца Ричарда Халибертона, его секретаря и со-автора, журналиста Пола Муни. К сожалению, в доме они не успели пожить, так как оба пропали вместе с таинственно исчезнувшим кораблем Си Дрэгон на пути в Йокогаму в 1939 году. Все три здания выполняли двойную функцию. С одной стороны, они должны были служить местом для уединения, безопасного пребывания людей, давление на которых возросло после Великой депрессии. С другой стороны, внутри они должны были создавать атмосферу свободы и открытости. Under increasingly homophobic legislation that forced queer people to straddle multiple life-worlds simultaneously, home was converted into an ambivalent space for gathering and resistance, belonging and exclusion, affection and distance. It became the place of expression and self-repression for those who wanted to stand out but whose same-sex orientation and homosocial intimacy fell beyond the limits of normativity. Thanks to the power denoted by architecture’s materiality and the meanings connoted by its spatiality, for some privileged gay men who could afford it, ‘home was a way’ to both ‘fit in’ and ‘be different’. https://journal.eahn.org/article/10.5334/ah.382/

В воскресенье 11 июля в 14:00 в московском кафе "Кофе пью" Политехнический музей проводит очередную встречу из цикла «Бранч с учёным» (это когда ты сидишь в кафе, что-нибудь ешь, а заодно слушаешь интересную беседу о науке). Гостем проекта наконец станет руководитель Центра городской антропологии КБ Стрелка Михаил Алексеевскиий, который должен был участвовать в бранче ещё в марте, но тогда заболел после экспедиции в Якутию. На этот раз ожидается разговор об особенностях жизни человека в мегаполисе и о том, как сами жители наделяют городскую среду смыслом. расскажет о том, как история, культура и традиции отдельных городских районов влияют на идентичность их жителей. Важный момент, отражающий дух времени. Так как бранч проходит в московском кафе, то на него пускают только с пресловутым QR-кодом. Если он у вас есть, можно зарегистрироваться тут. Если кода нет, то можно смотреть трансляцию на странице Политеха в Инстаграме или уже позже - запись на YouTube-канале.

Если кому-то хочется выгулять свой квар-код с пользой — горячо рекомендую.

Каждый год я жду не только объявления лауреата Притцкеровской премии, но и Пулитцеровской, журналистской, потому раз в пять-десять лет награду в категории «Критика» получает архитектурный критик. Но в этом году, сюрприз, архитектор получил премию в категории «Репортаж» — за исследование, которое помогло выявить сеть китайских концлагерей для мусульман. The detainment infrastructure was unveiled in a series of articles for Buzzfeed News, which were published from August to December 2020. The Pulitzer jury awarded the team the prize for "a distinguished example of reporting on international affairs, using any available journalistic tool." Killing, Rajagopalan and Buschek won $15,000 for their work. Killing identified the prison sites by comparing areas on China's map tool Baidu Maps with images from external satellite data providers and seeing which areas were blanked out on Baidu Maps. An original list of over five million censored locations was narrowed down to 50,000. Killing then went through them by looking for compounds that might be camps before confirming 268 of them.

А в 2019 году в Шухов лаб проходил воркшоп с похожей темой — коллекционирования звуков в городе https://youtu.be/bl3J5pTH6UQ