Рест • Спичка!!

Вдруг всё, что между ними, — лишь иллюзия? Вдруг его обожание — просто болезненная фиксация, а преданность — страх остаться одному? Он ревновал Кайсера ко всему: к его прошлому, которого не знал, к его мыслям, в которые не был допущен, к его молчанию, которое забирало Кайсера у него прямо здесь и сейчас. Ревность жгла изнутри, как кислота, разъедая те хрупкие опоры, на которых держалось его самообладание. И тогда он запирался в ванной, доставал спрятанное лезвие и проводил тонкую линию — там, где никто не увидит. Боль отрезвляла, возвращала в реальность, напоминала, что он жив, что он чувствует, что Кайсер — не сон. А потом он выходил — снова спокойный, обаятельный, улыбался своей фирменной мягкой улыбкой, и Кайсер смотрел на него с тем самым выражением, от которого у Льюиса перехватывало дыхание. Как будто Кайсер знал. Как будто видел насквозь — и костюм, и рубашку, и всё, что под ними. Но ничего не говорил. Только взгляд становился чуть более темным, более глубоким, и Льюису казалось, что он падает в этот взгляд, как в колодец. Он заставил себя отойти от окна. Прошел по коридору, стараясь ступать бесшумно, и остановился у двери в спальню. Прислушался. Тишина. Такая глубокая, что звенит в ушах. Он поднял руку, чтобы постучать, но пальцы замерли в миллиметре от деревянной поверхности. Страх сковал горло. Вдруг Кайсер ответит? Что он скажет? «Всё в порядке»? Нет, не скажет. Кайсер никогда не лгал ему — в этом была его странная, жестокая честность. Он мог промолчать, но не солгать. — Кайсер? — тихо позвал Льюис. Голос прозвучал хрипло, почти жалобно. Он прокашлялся и повторил громче: — Кайсер. Тишина. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее, тяжелее. Льюис надавил на ручку — дверь оказалась не заперта. Она медленно отворилась, впуская в спальню полосу света из коридора. В комнате было темно, шторы плотно задернуты, и лишь узкий луч падал на кровать, на смятые простыни, на неподвижную фигуру, лежащую поверх одеяла. Кайсер лежал на спине, одна рука свесилась с кровати, голова чуть повернута к стене. Слишком неподвижно. Слишком тихо. Льюис сделал шаг, потом еще один. Внутри всё похолодело, сжалось в тугой узел. Он увидел пустой блистер на прикроватной тумбочке. Увидел опрокинутый стакан, лужицу воды, растекшуюся по деревянной поверхности. Увидел бледное, почти серое лицо Кайсера, его полуоткрытые глаза, в которых не отражался свет из коридора. Губы были слегка приоткрыты, как будто он хотел что-то сказать, но передумал в последний момент. — Нет, — выдохнул Льюис. Это прозвучало не как слово, а как какой-то сдавленный, животный звук. Он бросился к кровати, схватил Кайсера за плечи, тряхнул. Голова безвольно мотнулась. Кожа под пальцами была прохладной — неестественно прохладной для живого человека. — Кайсер! Кайсер, пожалуйста! Он не помнил, как достал телефон, как набирал скорую, как кричал в трубку адрес, захлебываясь слезами, которые вдруг хлынули потоком. Всё происходило будто в густом тумане, сквозь вату. Он держал Кайсера за руку — ту самую, что свешивалась с кровати, сжимал холодные пальцы, пытаясь согреть их своим теплом, и повторял, повторял без конца: — Пожалуйста, не уходи. Пожалуйста. Ты не можешь. Я не смогу без тебя. Я никто без тебя. Но Кайсер молчал. Его молчание теперь было абсолютным, окончательным — не тем меланхоличным безмолвием, к которому Льюис привык за годы, а чем-то бездонным, космическим, необратимым. Льюис прижался лбом к его плечу и завыл — тихо, надрывно, как раненый зверь. Вся его культурность, всё его обаяние, всё тщательно выстроенное спокойствие рухнули в одно мгновение, оставив лишь голую, кровоточащую душу. Потом были врачи. Суета. Чьи-то голоса, звуки, шаги. Льюиса отстранили, отвели в сторону, задавали вопросы, на которые он отвечал механически, не вникая в смысл. Кто-то накинул ему на плечи плед, хотя он не чувствовал холода. Ему протянули стакан воды — он взял, но пить не стал, просто держал, глядя сквозь людей, сквозь стены. Когда всё закончилось, когда посторонние ушли, забрав с собой самое дорогое, что у него было, Льюис остался в опустевшей квартире.

💋💋💋 🔤арисовка 💋💋💋🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 💋💋💋@spichka_fan и @Oda_Sketches Гостиная тонула в янтарном полумраке. Единственная лампа под плотным абажуром выхватывала из темноты лишь угол дивана и низкий столик, заставленный пустыми чашками. Льюис сидел, поджав ноги, и смотрел на собственные руки — бледные, с проступающей сеткой вен, с аккуратно подпиленными ногтями и длинными пальцами, которые сейчас мелко подрагивали. На левом запястье, чуть выше края рукава, белела полоска старого шрама — едва заметная, почти сливающаяся с цветом кожи, но сам Льюис знал её на ощупь, помнил её рельеф так же хорошо, как помнил звук шагов Кайсера в коридоре. Тишина в квартире стояла такая, что он слышал, как в висках пульсирует кровь. Кайсер не выходил из спальни уже несколько часов. За плотно закрытой дверью — ни звука, ни шороха, ни привычного скрипа половиц под тяжелыми шагами. Льюис заставлял себя не думать о том, что может происходить там, внутри, но мысли, липкие и навязчивые, ползли сами, заполняя голову вязким туманом. Он знал Кайсера слишком давно, слишком глубоко — до того дна, куда сам боялся заглядывать. Знал его молчание — не обиженное, не холодное, а какое-то усталое, меланхоличное, как осеннее небо перед долгим дождем. Такое молчание пугало Льюиса больше, чем внезапные вспышки агрессии, больше, чем резкие слова, брошенные сгоряча. Он поправил рукав, натянув его пониже, и взял с подлокотника чашку с давно остывшим чаем. Сделал глоток — безвкусно, горько. Поставил обратно. Где-то в глубине души шевельнулось знакомое, почти привычное чувство — смесь тоски и тревожной нежности, той самой, которую он испытывал каждый раз, глядя на Кайсера. Тот был похож на море в штиль: обманчиво гладкая поверхность, под которой таится бездна. Льюис любил эту бездну, но боялся в ней утонуть. И всё равно тянулся — снова и снова, с тем самым преданным обожанием, которого сам в себе до конца не понимал. Он помнил, как однажды сказал Кайсеру: «Я твой самый преданный друг». Сказал с улыбкой, почти шутливо, но внутри всё звенело от искренности, граничащей с болезненной зависимостью. Кайсер тогда посмотрел на него долгим, темным взглядом, в котором читалось что-то похожее на печальную благодарность, и ничего не ответил. Только коснулся его запястья — легко, мимолетно, почти случайно. Но Льюис запомнил это прикосновение, впитал кожей, спрятал где-то под ребрами, как драгоценность. Сейчас, сидя в полумраке гостиной, он вдруг остро ощутил, насколько они оба одиноки. Даже вместе. Даже в одной квартире, разделенные лишь дверью спальни. Одиночество у них было разным: у Льюиса — тихое, культурное, обернутое в обаяние и спокойствие, которое он демонстрировал миру, как хорошо сшитый костюм. А под костюмом — рубцы, и старые, и совсем свежие, которые он прятал даже от Кайсера, потому что стыдился. Потому что боялся, что тот увидит и поймет, насколько всё серьезно. А Кайсер… Кайсер носил свое одиночество иначе — открыто, почти вызывающе, как старую армейскую куртку, которую не снимают даже в жару. Его депрессия была не тайной, а тяжелым облаком, которое всегда висело над ним, окрашивая всё в серые тона. Льюис встал с дивана и подошел к окну. За стеклом — ночной город, огни, размытые накрапывающим дождем. Он прижался лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. В груди росло смутное, неоформленное беспокойство. Что-то было не так. Что-то в самом воздухе квартиры, в этой плотной тишине казалось неправильным, угрожающим. Он уговаривал себя, что Кайсер просто спит. Просто устал. У них бывали такие дни — темные, тяжелые, когда слова становились лишними, а любое прикосновение воспринималось как вторжение. Льюис научился ждать. Научился быть рядом, не приближаясь, любить на расстоянии вытянутой руки, дышать в такт чужому молчанию. Это было мучительно, но он считал это своей преданностью. Своей службой. Своим искуплением за те моменты, когда он сомневался — в себе, в Кайсере, в них. Сомнения всегда приходили внезапно, острыми вспышками стыда.

💘.

🌟🌟 🌟🌟🔤арисовка 🌟🌟🔤🔤🔤🔤🔤🔤 На ивент от Макси. Вот она — та самая студия, тот самый съёмочный павильон, где рождаются грёзы и умирает правда. «Port Pictures» выкупила этот ангар у разорившейся авиастроительной компании, и теперь вместо аэропланов здесь взлетают только карьеры. Стеклянная крыша собирает калифорнийское солнце и проливает его вниз щедрым, почти осязаемым потоком: свет здесь не просто освещает — он лепит лица, вырезает скулы, углубляет тени под глазами. В углах, куда лучи не добивают, гнездится вечный сквозняк и запах проявителя — едкий, уксусный, въедающийся в шёлк и бархат. Сегодня в павильоне номер три снимают финальную сцену «Раскалённого добела» — гангстерской мелодрамы, которая, если верить шепоткам обозревателей, должна перевернуть представление о том, на что способно звуковое кино. Новенький микрофон на «журавле» нависает над декорацией точно механический гриф-падальщик. Он ловит не только слова. Он ловит дыхание. Шорох ткани. Стук сердца — или это просто генератор гудит за стеной? Прода раз Прода два😳 🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 #зарисовка #Соукоку #Моризаи #Моричу

Всем быстро подписаться на мою любимую Сею💘 Почему не подписались💀

🌟🌟🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 🌟🌟🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤

А этот человек стоял сейчас на пороге их тесной, пропахшей сыростью и одиночеством квартиры, и у него не было ни космического скафандра, ни тайного задания, ни шлема лётчика-испытателя.

🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 #коммишка #Моризаи

Но никто не сказал ему, что делать, когда спасать больше некого, а самый главный враг всегда сидит внутри, глядя на мир чужими, уставшими глазами. Решение не пришло как озарение. Оно просто оформилось, словно кристалл из перенасыщенного раствора. Он поднялся, чувствуя необыкновенную, почти танцевальную легкость в теле. Словно сбросил тяжелое пальто после долгой прогулки под дождем. Его движения были точны, выверены и абсолютно лишены суеты. Он нашел бежевый пиджак, который носил Одасаку. Дазай вдохнул запах ткани — запах старой библиотеки и скошенной травы. Лучшие декорации для последнего акта. Он повесил его на крюк светильника, проверил крепость узла. Никакого предсмертного письма. Слова — это ложь, а его жизнь была последней красивой ложью во благо. Он залез на стул, который перед этим зачем-то протер рукавом, заметив пылинку. Привычка, выработанная годами жизни среди «чистоты». Взгляд скользнул по фотографии всего Агентства на стене. Все счастливы. Он тоже улыбается. Кадр из «хорошей» жизни. Где-то вдалеке залаяла собака. Чайки молчали. Он закрыл глаза и увидел не свет в конце туннеля, а бескрайнее, спокойное море, которого нет ни на одной карте. Тишина наконец накрыла его с головой, теплая и долгожданная. Это не было падением. Это было освобождение. Маятник качнулся в последний раз и замер. Комната погрузилась в абсолютную, каменную неподвижность, нарушаемую лишь тихим скрипом веревки под весом тела, застывшего в жутком танце в свете уличных фонарей. Утро 19 июня выдалось солнечным и звонким. Ацуши бежал по коридору, сжимая в руке маленький, нелепо украшенный ярким бантом сверток. Внутри лежала авторучка, которую Дазай-сан когда-то хвалил в витрине магазина. — С днем рождения! — репетировал он шепотом, чтобы не разбудить остальных, но не мог сдержать счастливой, глупой улыбки. Куникида шел следом, поправляя очки и ворча, что Дазай опять проспит всё на свете и придется тащить его на оперативку волоком. Йосано, вышедшая из своей комнаты с чашкой кофе, снисходительно улыбнулась: — Мальчишки, дайте ему поспать, сегодня же его день. Кёка молча стояла у двери, держа в руках поднос с праздничными онигири, на котором воткнула маленький бумажный флажок. Ацуши постучал. Ему никто не ответил. Он постучал еще раз, громче. — Дазай-сан, просыпайтесь! У нас для вас сюрприз! Тишина за дверью вдруг показалась ему не ленивой, а какой-то плотной, вязкой, как вода. Улыбка медленно сползла с его лица. Куникида, почувствовав неладное, отодвинул парня в сторону и рванул ручку. Дверь не была заперта. В комнате было светло от утреннего солнца. Свет заливал каждую пылинку в воздухе, играл на гранях фотографий, на корешках книг. В этом ярком, жизнерадостном сиянии тело Дазая Осаму, облаченное в его неизменный плащ, висело посреди комнаты неподвижной, чудовищной тенью. Поднос выпал из рук Кёки. Звон разбившегося фарфора был единственным звуком, разорвавшим тишину. Ацуши не закричал. Он просто стоял, вытянув руку с подарком, словно еще надеялся, что сейчас Дазай поднимет голову, подмигнет и скажет, что это была очередная глупая шутка. Но Куникида уже бросился вперед, с искаженным ужасом и надеждой лицом, хватаясь за тело. Йосано, медик, всегда готовая бороться со смертью, застыла на пороге, прижав ладонь ко рту. Ее профессиональный взгляд уже зафиксировал то, что не хотел признавать разум: неестественный угол шейных позвонков, восковую бледность кожи, отсутствие малейшего движения воздуха у приоткрытых губ, которые еще вчера растягивались в такой раздражающей, невыносимо живой улыбке. Она знала: в этой комнате, залитой светом самого счастливого для Дазая дня в году, ее сила была уже абсолютно, трагически бесполезна. За окном пели птицы. Новый день вступал в свои права — яркий, теплый, полный жизни. Девятнадцатый день июня. День, когда родился Осаму Дазай. День, когда он наконец умер. 🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 Это типо просто за сорок минут херня какая-то😑 #зарисовка

🤩🤩 🤩🤩🔤арисовка 🤩 🤩🤩🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 🤩🤩 Утро Осаму Дазая началось с абсолютно пустого взгляда в потолок. Сквозь неплотно задернутые шторы общежития пробивался жидкий, водянистый свет раннего июньского утра. Йокогама просыпалась за окном шумом отдаленной электрички и криком чаек, но здесь, в комнате, стояла такая глубокая, ватная тишина, что звон в ушах казался единственным доказательством того, что он еще жив. Где-то внизу, на общей кухне, уже грохотала посудой Кёка — размеренный, ритуальный звон, обещающий скорый зеленый чай. Этот звук был почти невыносимо уютным, почти болезненным в своей обыденности. Он спустился, нацепив привычную маску шута. — Доброе утро, Кёка-тян! — голос его звучал мелодично и невыносимо фальшиво для его собственного слуха. — Сегодня на завтрак я, пожалуй, выберу самоубийство с помощью удушения этим восхитительным омлетом, если ты не поделишься секретом его воздушности. Кёка лишь едва заметно дернула плечом и подвинула к нему тарелку. Ее молчаливое присутствие было сродни присутствию тихого, домашнего духа. В офисе Вооруженного Детективного Агентства, залитом щедрым полуденным солнцем, кипела работа, которую он когда-то находил забавной. Ацуши, с вечно встрепанными волосами, в сотый раз перечитывал какой-то отчет, шевеля губами. Его энтузиазм, яркий, как лазерная указка, бил по глазам. — Дазай-сан, вы не проверите мой рапорт о вчерашнем инциденте? Я старался описать всё максимально подробно! Дазай картинно рухнул на диван, закинув ногу на ногу. — Ацуши-кун, твоя дотошность убьет меня раньше, чем любая пуля. Это идеальное самоубийство — смерть от скуки, зафиксированная в пяти экземплярах. Но знаешь, я, пожалуй, предпочту утопиться в реке, а не в бюрократической трясине. Куникида, сидящий за соседним столом, с треском сломал карандаш. — Дазай! Прекрати нести чушь и займись делом! У нас отчетность горит, а ты подаешь дурной пример! Его праведный гнев был подобен летней грозе — шумной, яркой, но совершенно безопасной. Дазай смотрел на краснеющее лицо Куникиды и чувствовал почти научный интерес. Вот оно, проявление чистой, незамутненной жизни. Желание порядка, долга, правильности. Когда-то и он горел так же, только его топливом была тьма. Теперь же не осталось ни тьмы, ни света. Только зола. Ближе к вечеру, когда офис опустел, он остался сидеть у окна. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо над портом в болезненные оттенки розового и багрового. Тишина в пустой комнате была иной, чем утром. Она не была мирной. Она была гулкой, как заброшенный колодец. Каждый предмет здесь хранил память. Вот кружка, из которой пил Одасаку. Вот книга, которую он так и не дочитал. Дазай провел пальцем по корешку. Пыли не было — девочки следили за порядком. Эта забота, молчаливая и всепроникающая, ранила острее ножа. Они все так старались. Они и были той самой «хорошей», правильной жизнью, которую завещал ему друг. Жизнь, спасающая людей. Жизнь, наполненная светом. Он делал всё, как велел Одасаку: шутил, защищал, направлял. Он стал детективом, стал наставником, стал почти хорошим человеком. Но маска приросла к лицу, а под ней не было ничего. Абсолютная, стерильная пустота. Свет, восхваляемый всеми поэтами мира, просто выжег его изнутри. Ночь наступила внезапно, безжалостно проглотив остатки сумерек. Дазай вернулся в общежитие. Его шаги по коридору звучали глухо, как удары метронома, отсчитывающего последние такты. В своей комнате он не стал включать верхний свет. Желтоватое свечение уличных фонарей, просачиваясь сквозь шторы, рисовало на стенах длинные, дрожащие тени. Он сел на футон, аккуратно застеленный, пахнущий стиральным порошком, который покупала Йосано. Ее жест, ее попытка внести уют в его жизнь — еще одна ниточка, привязывающая его к миру, который он собирался покинуть. Но нити эти были из пепла, они рвались от одного прикосновения мысли. Он вспомнил сегодняшний день во всех деталях. Смех Ацуши. Ворчание Куникиды. Отражение его собственной улыбки в зеркале лифта — безупречной, чарующей и мертвой. Он дал им всё, что мог. Он выполнил обещание. Он жил в мире людей и спасал людей.

У меня номер 52, ее🤙

Результат для. . . Спички. Вы:

Теллур — химический элемент 16-й группы (по устаревшей классификации — главной подгруппы шестой группы, VIA) периодической системы химических элементов Д. И. Менделеева, атомным номером 52. Относится халькогенам. Хрупкий серебристо-белый полуметалл с металлическим блеском. Химический символ — Te.

Да я вообще крутая😎

Итоги для - @Spichka_So Спасибо за участие😍

Ладно, это было очевидно

Спичка Пора года: Осень Погода: Облачное утро Песня: Опоздал

🌟🌟🌟🌟 для @Spichka_So 🤩🔤🔤 🔤🔤🔤

Фобия: аркофобия.

📏📏📏📏

Псих.расстройство: истерическое.

☺️🥬🥬 результат..💤

Большое спасибо за участие!