грешник

В танцевальной студии всё еще вибрировало эхо музыки,смешанное с запахом разогретого паркета и дождя за окном. Хёнджин стоял у зеркала,пытаясь восстановить дыхание, когда в отражении появились руки Феликса. Младший подошёл со спины,властно и в то же время нежно обнимая его за талию. Его низкий,бархатный голос у самого уха заставил Хёнджина вздрогнуть —На сегодня хватить танцев,пойдём домой. В этом голосе не было просьбы — только обещание чего-то гораздо более глубокого,чем просто отдых Дома,в полумраке спальни,залитой лишь мягким янтарным светом ночник,мир сузился до размера их постели.Как только дверь закрылась, маски и роли были были отброшены. Хёнджин первым повалился на прохладный шёлк простыней,увлекая Феликса за собой. Его пальцы,длинные и изящные,мгновенно запутались в волосах Ликса,притягива его для поцелуя — жадного,долгого,пахнущего облегчением и нерастраченной за день страстью. Каждое движение Хвана была пропитано обажанием:то как он избавлял Феликса его футболку,как стянул его штаны и также избавился от последней преграды,напоминало бережно раскрытие драгоценного подарка.Теперь,когда между ними не осталось ничего,кроме честности и желания,Хёнджин целует младшего,нежно переходя на шею и ниже,иногда оставляя укусы от чего Лии выгибался и тихо стонал.Хван продолжал свои поцелуи и опускался ниже,специально растягивая время. — Трахни уже меня Хван, —еле сказал Лии когда Хёнджин уже начал кусать внутренную часть бедра,игнорируя главную проблему. Старший привстал и достал с тумбочки презерватив и смазку.Тишина комнаты была разорвана в клочья.Хван вошёл в него резко,без растяжки даже так как Феликс не был узким,ведь они занимались этим утром. Старший начал двигаться осторожно, пробуя на вкус реакцию Феликса.Каждый толчок был глубоким и осохнанным,заставляя Ликса прерывисто всклипывать и впиваться ногтями в плечи Хёнджина. Постепенно темп начал меняться. Размеренность уступила лихорадочной жажде. Хёнджин двигался все быстрее и резче,ведомый нарастающим жаром внизу живота. Звуки их тел,соприкасающихся в этом бешеном ритме,и шорох сбитых в комок простыней заполнили пространство спальни. Феликс подсраивался под каждое движение, его ноги сплетались за спиной Хёнджина,протягивая его еще ближе, требую большего.Темп стал почти неистовым. Хёнджин больше не сдерживался,отдаваясь этому первобытному танцу целиком.Его движения стали мощными и четкими,он буквально вжимал Ликса в кровать,стремясь достать до самой души.В глазах обоих плескалось чистое,неразбавленное наслаждение,переходящее в блаженную агонию.Когда пик близости накрыл их обоих волной,Хёнджин в последний раз толкнулся вперёд, намертво прижимаясь к Феликсу.Хван кончил в Ликса,от чего младший поджал свои губы судорожно выдохнув,рука старшего накрыла член Лии и пару резкими движениями,его тоже накрыл оргазм,он кончил себе в живот и простонал цепляясь за плечи старшего,поджимая свои ноги. — Умница моя,— прошептал Хван тяжело дыша и подая рядом,обнимает младшего целуя в лоб Ликса. Феликс лишь довольно промурчал,падая в объятия старшего.В этой тишине,разорванной лишь их дыханием,они казались единым существом,разделяющим один пульс и одно дыхание на двоих.

«Спаситель» 1/1 #спаситель #хёнликсы

После чемпионата Хёнджин изчез так же стремительно, как когда-то ворвался в жизнь Феликса. Он разорвал контракт с международным клубом и уехал на родину, в Сеул, оставив лед ради подиумов и вспышек камер. Феликс думал,что наконец получил желаемаю свободу, но тишина в раздевалках стала оглушительной. Без нежного взгляда Хвана лед превратился в обычную замерзшую воду,а аплодисменты — в пустой шум. Ликс побеждал,брал золото за золотом,но внутри него поселилась вечная мерзлота. Спустя три месяца Феликс не выдержал.Его идеальный мир оказался склепом. Дрощащими пальцами он отправил короткое: В Сеуле сейчас идет снег? ответ пришел яерез сутки,сухой и холодный: от Хвана — Здесь тепло,Я больше не смотрю на лед Их переписка напоминала танец на тонкой кромке: Ликс писал длинные признания,завуалированные под новости о тренировках,а Хёнджин отвечал короткими фразами в которых сквозила выжженная пустыня. Феликс, которые раньше лишь забирал чужую страсть, теперь сам задыхался от любви,осознав,что ложью были не их ночи,а его попытка убежать от чувств, Он впервые в жизни катал программу не ради баллов,а ради одногг человека, хаписывая видео своих тренировок и отправляя их Хвану без комментариев. На этих кадрах ангел больше не был холодным — он буквально сгорал Фиеал наступил,когда Хёнджин прислал фото их аэропорта с билетом в один конец в Париж — подальше от всех ледовых арен. Феликс бросил всё. Он вылетел из Сиднея и прилетел в Сеул за несколько часов до вылета Хвана,ворвался в терминал,задыхаясь от бега,и нашел его у панорамного окна. Хёнджин выглядел безупречно — холодная модель с обложки, но когда он увидел Феликса,его маска дрогнула — Ты опоздал на полгода,Ликс,—тихо сказал Хёнджин, не оборачиваясь — Я не за медалью приехал,— Феликс подошел вплотную,чувствуя знакомый хапах парфюма,который когда-то смешивался с запахом пота в раздевалке. — Я приехал сказать, что я проиграл. Всем и самому себе.Без тебя я просто кусок льда. Ликс,которые всегда только позволял себя целовать, теперь сам вцепился в воротник дорого пальто Хёнджина,заставляя его наклониться.Этот поцелуй на глазах у сотен людей не был похож на те,что были раньше. В нем не было расчёта — только отчаяние и запоздалая,болезненная любовь. Хёнджин долго не отвечал, его руки висели плетьми,а потом он судорожно выдохнул и до боли прижал Феликса к себе,зарывясь лицом в его светлые волосы Хван не улетел в Париж,через неделю в соцсетях появились видео:пустой ночной каток в Сеуле,где два фигуриста катают одну программу на двоих.В этой программе не былл судей и оценок,толькл два человека, которые наконец-то научились не простр забирать огонь,а гореть в нем вместе

«Осколки фарфорового сердца» БОНУС #осколкисердца #хёнликсы

мне очень хотелось написать зарисовку про фигурное катание,еще у меня жёсткий гипперфикс на маленников (хотите про них напишу ау?) 🥺

Пропасть между ними разверзлась внезапно. Сначала Феликс просто перестал отвечать на сообщения сразу, ссылаясь на изматывающий график, а потом и вовсе исчез с радаров Хёнджина. Полгода тишины. Полгода, в течение которых Хван сходил с ума, пересматривая записи их выступлений и листая переписку, которая застыла на его последнем «Я скучаю». Ликс продолжал выходить на лед, он был всё так же безупречен, всё так же техничен, но из его катания исчез тот порочный, живой огонь, который зажег в нем Хёнджин. Он снова стал «фарфоровым ангелом» — холодным, закрытым и недосягаемым. ​Хёнджин не выдержал перед самым началом крупного чемпионата. Он подкараулил Феликса в безлюдном коридоре арены, когда тот возвращался с ночной тренировки. Хван перегородил дорогу, тяжело дыша, и в его глазах, обычно ленивых и мягких, сейчас плескалась настоящая ярость. ​— Кто мы, блять, друг другу, Ликс? — выплюнул Хёнджин, хватая его за плечи и встряхивая. — Ты просто исчез. Ни звонка, ни сообщения. Ты хули пропал, как будто нас никогда не было? ​Феликс стоял неподвижно. Его лицо казалось маской, высеченной из льда. Он не смотрел в глаза, взгляд был направлен куда-то в сторону. — Это всё было ошибкой, Хёнджин, — голос Ликса звучал ровно, пугающе спокойно. — То, что между нами произошло… это была ложь. Временное помешательство. Мы можем остаться коллегами, может быть, друзьями. Но не больше. ​Хёнджина будто ударили под дых. Его пальцы на плечах Феликса сжались до белизны в костяшках. — Какими, блять, друзьями?! После всего, что мы делали в тех номерах отелей? После того, как ты выгибался под моими руками? Ты серьезно сейчас это несешь? ​Феликс молчал. Он просто не мог продолжать эту «интрижку», потому что она начала разрушать его идеальный, выверенный мир. Чувства к Хёнджину были слишком сильными, слишком настоящими — они пугали его больше, чем падение с четверного прыжка. Проще было отрезать, сжечь мосты и вернуться в кокон своего одинокого совершенства. Он аккуратно отстранился и ушел, оставив Хвана одного в холодном коридоре. ​День произвольной программы на чемпионате стал апогеем их личной драмы. Феликс катался на грани человеческих возможностей. Это было технически идеальное выступление, каждая связка, каждый оборот — в музыку, в сердце. Но когда оценки высветились на табло, зал ахнул. Второе место. Ему не хватило какой-то доли балла до золота. Сидя в зоне «слез и поцелуев», Феликс не выдержал. Он закрыл лицо руками и заплакал — не от потери медали, а от осознания того, что он пожертвовал всем, даже Хёнджином, ради этого момента, и всё равно остался вторым. ​Хёнджин выступал следом. Он катал грязно, с ошибками, его мысли были далеко от льда, но за счет невероятной харизмы и сложности компонентов он вырвал третье место. Когда объявили результаты, Хван вскинул руки вверх и широко улыбнулся трибунам, демонстрируя показную радость. Но когда он проходил мимо плачущего Феликса в подтрибунном помещении, он даже не повернул головы. Он проигнорировал его так же профессионально и жестоко, как Феликс игнорировал его сообщения последние полгода. ​Награждение прошло как в тумане. Стоя на пьедестале, они находились на расстоянии вытянутой руки. Золотой медалист что-то весело обсуждал, а между вторым и третьим местом висела тяжелая, удушливая тишина. Феликс стоял с красными от слез глазами, пытаясь держать лицо, а Хёнджин, сияющий и прекрасный, демонстративно общался с прессой, ни разу не взглянув в сторону Ликса. Медаль обжигала грудь холодом, а в животе ныло от осознания, что этот чемпионат они оба проиграли — не судьям, а друг другу.

«Осколки фарфорового сердца» 2/2 #осколкисердца #хёнликсы

На льду Ли Феликс был воплощением эфира. Мировые СМИ называли его «Фарфоровым ангелом» и «Ледяным серафимом». Когда он выходил на каток, трибуны замирали: тонкие черты лица, россыпь веснушек, напоминающая звездную пыль, и движения настолько легкие, будто гравитация на него не действовала. Он безупречно катал классику, но мало кто знал, что за этой невинной оболочкой скрывался технический маньяк, чьи ноги были покрыты синяками, а сердце — коркой льда от одиночества. Ему катастрофически не хватало искры, настоящего огня, который не прописан в хореографии. ​А потом в мировом туре появился Хван Хёнджин. ​Хёнджин ворвался в спорт из индустрии моды, словно заморская птица. Высокий, с вызывающе длинными волосами и взглядом человека, который привык, что мир принадлежит ему. Для него фигурное катание было чем-то вроде красивого хобби — он не дрожал над каждой сотой балла, как Феликс, но при этом обладал пугающим, почти животным талантом. Хёнджин прыгал четверные с такой небрежностью, будто просто перешагивал через лужу, и это приводило Феликса в бешенство. Как мог этот самовлюбленный «модник» получать такие оценки, не вкладывая в лед душу? ​Их столкновения за кулисами всегда были пропитаны напряжением. Ликс ждал от него насмешек, высокомерных комментариев о своей «ангельской» репутации. Но Хёнджин не смеялся. Он смотрел на Феликса невероятно нежно, с нескрываемым обожанием и влюбленностью, от которой у обычного человека перехватило бы дыхание. Он видел в Феликсе не соперника, а свой идеал, свою музу. ​Развязка наступила в тесной раздевалке после финала Гран-при. Запах льда, дорогого парфюма Хёнджина и пота смешались в душный коктейль. Феликс, доведенный до предела идеальным выступлением соперника и этим его мягким, преданным взглядом, решил ударить первым. Он не собирался плакать или спорить о баллах. Он видел, как Хван на него смотрит, и решил использовать эту слабость, чтобы забрать ту страсть, которой дышал Хёнджин. ​Феликс резко толкнул Хёнджина к металлическим шкафчикам. Грохот едким эхом отозвался в пустом помещении. — Ты думаешь, это игра? — прошипел Феликс, впиваясь пальцами в крепкие плечи Хвана. — Думаешь, ты здесь лучший, потому что тебе всё дается легко? ​Хёнджин не сопротивлялся. Он лишь тяжело дышал, глядя на Феликса с такой безоружной нежностью, что это почти пугало. В его глазах не было вызова — только бездонная любовь. — Я думаю, что ты самое прекрасное, что я видел в жизни, Ликс, — тихо ответил он, касаясь ладонью щеки Феликса так осторожно, словно боялся стереть веснушки. ​Ликс усмехнулся — этот взгляд Хвана был его пропуском туда, где лед плавится. Именно Феликс сделал первый шаг, не давая Хёнджину опомниться. Он буквально затащил его в постель, первым сорвав одежду и диктуя правила этой ночи. Он жадно забирал всё то тепло, которое Хван готов был изливать на него бесконечно. Феликс вел в этом танце, используя влюбленность Хёнджина как топливо для собственного эго. ​С того дня их жизнь превратилась в двойную игру. Публика видела двух соперников, а их телефоны разрывались от ночных переписок. В отелях, где останавливались сборные, Феликс проскальзывал в номер к Хёнджину, едва стихали шаги тренеров в коридоре. ​Их секс был таким же, как их контраст на льду. Хёнджин оставался максимально нежным: он целовал каждый сантиметр кожи Ликса, шептал слова восхищения, боготворил его тело, боясь причинить даже малейший дискомфорт. А Феликсу нравился этот контроль. Ему нравилось, как Хван подчиняется его желаниям из-за своей любви. Он использовал Хвана как источник энергии, как способ наконец-то почувствовать себя живым, а не просто красивой картинкой. Хёнджин отдавался этому чувству без остатка, по уши влюбленный, готовый бросить мир к ногам своего ангела, даже не замечая, что тот просто умело пользуется его открытым сердцем.

«Осколки фарфорового сердца» 1/2 #осколкисердца #хёнликсы

хахаха....привет всем??извините что пропал я чуть чуть сдох......😔учеба давила,но надеюсь хотя бы зарисовка вам понравится 🥹🥹🥹делитесь как вам??и как вы?теперь более все стабильно и я теперь буду больше уделять времени зарисовкам🥺

Тело Сынмина, привыкшее к холоду и редким вспышкам боли, внезапно проснулось, требуя того, в чем ему отказывали годами — тепла, нежности и обладания, которое не унижает. В перерывах между репетициями, в тишине пустой студии, он начал ловить себя на мысли, что больше не хочет быть просто «вещью» в инвентаре Хвана. Он хотел быть желанным. Всё началось с осторожных переписок в сети: сначала это были просто разговоры о музыке, но вскоре тон сменился. Незнакомец на том конце провода умел доводить Сынмина до дрожи одними словами, расписывая, как он коснется его кожи, как согреет его замерзшее сердце. Эти виртуальные ласки стали для Кима наркотиком, единственным способом забыть о синяках на запястьях. ​За переписками последовали встречи. Сначала это были короткие свидания в кофейнях на окраине города, где никто не знал фамилию Хван. Сынмин начал возвращаться домой с подарками, которые прятал в глубине шкафа: шелковые платки, дорогие духи, украшения, купленные не на деньги мужа, а подаренные кем-то, кто видел в нем человека. А потом случился мотель. Тесный номер, залитый неоновым светом вывески, стал для Сынмина храмом свободы. В ту ночь он впервые за долгое время не сжимал зубы от боли, а выгибался от удовольствия. Его стоны, громкие и искренние, заглушали шум проезжающих машин за окном. Чужие руки исследовали каждый сантиметр его тела, зацеловывая старые шрамы и оставляя новые, яркие отметины — багровые засосы на шее и ключицах, которые Сынмин даже не пытался скрыть на следующее утро. ​Когда он вернулся домой, Хёнджин уже был там. Он сидел в гостиной, окутанный дымом сигареты, и его взгляд сразу зацепился за воротник Сынмина, который небрежно съехал в сторону. Хван молчал. Он смотрел на Кима, который едва держался на ногах от усталости и тянущей боли в спине после бурной ночи. Хёнджин видел всё: и эти метки на бледной коже, и этот особый, затуманенный блеск в глазах, который бывает только после секса. Ему не нужно было спрашивать — запах чужого парфюма и довольный вид Сынмина говорили громче слов. ​Хёнджин не устроил скандал. Он не имел на это права, ведь сам пах точно так же каждое второе утро. Но внутри него что-то неприятно хрустнуло. Его «собственность», его тихая и покорная тень, решилась на открытый бунт, на ту же монету, которой он расплачивался с ним годами. Хван просто смотрел на него — долго, тяжело, с какой-то новой, извращенной ревностью собственника, который вдруг осознал, что забор его сада оказался недостаточно высоким. Они стояли в этой гнетущей тишине, двое изменников в одном золотом склепе, и оба понимали: это точка невозврата. Прежние правила разрушены, и теперь их «брак» превратился в холодную войну, где каждый шаг ведет к неизбежному взрыву.

​«Ледяной дом» БОНУС #ледянойдом #хёнмины

Золотая клетка начала давать трещины, когда Сынмин впервые перестал ждать. Вместо того чтобы сидеть у окна в ожидании света фар, он начал тратить. Сначала это были инструменты — лучшие акустические гитары, профессиональное пианино, которое грузчики заносили под недоуменным взглядом охраны. Затем — аренда студии на другом конце города и курсы вокала у лучших мастеров. Сынмин тратил деньги Хёнджина с холодным ожесточением, словно пытался выкупить свою душу обратно, цент за центом. ​Хёнджин заметил это не сразу. Лишь когда на его телефон посыпались уведомления о списании сумм с шестью нулями, он ворвался в квартиру, ожидая увидеть грабителей или следы взлома. — Тебя ограбили? Где карта? Кто снял эти деньги? — Хёнджин дышал тяжело, оглядывая Сынмина, который спокойно пил чай на кухне. — Никто меня не грабил, — Сынмин даже не поднял глаз. — Я просто трачу твои деньги. Ты же сам сказал купить себе что-нибудь, чтобы не выглядеть жалким. Я купил себе голос. ​Хван застыл, пораженный этой новой, ледяной интонацией. В последующие недели Сынмин стал призраком. Он перестал готовить, перестал встречать Хёнджина у двери, перестал задавать вопросы. Он просто исчезал в своей комнате или в студии. Хёнджин сначала почувствовал долгожданную свободу: никто не смотрел с немым упреком, никто не требовал внимания. Но тишина в доме стала давить. Она была не мирной, а колючей, лишающей Хвана его привычной власти. ​Однажды вечером Хёнджин вернулся раньше и услышал музыку. Сынмин репетировал в гостиной, перебирая струны и напевая мелодию, в которой было столько боли и скрытой силы, что у Хёнджина перехватило дыхание. В этот момент Сынмин выглядел по-настоящему живым — не той фарфоровой куклой, которую можно было ударить, а личностью. В порыве странного, неосознанного раскаяния Хёнджин подошел ближе и протянул руку, желая коснуться волос Сынмина, погладить его по голове, как бы признавая его талант. ​Сынмин резко отпрянул, едва рука Хвана оказалась рядом. — Даже не старайся, — отрезал он, и в его глазах не было страха, только глубокое отвращение. — Не трогай меня. Никогда. Твои руки пахнут другими людьми и моей кровью. ​Он молча собрал ноты и ушел, запершись в своей комнате. Хёнджин остался стоять посреди комнаты с протянутой рукой, чувствуя, как внутри закипает привычная ярость, смешанная с чем-то новым — острым чувством потери контроля. ​Конфликт взорвался через неделю. Хёнджин пришел взвинченный после очередной ссоры с любовником, а Сынмин просто прошел мимо, даже не взглянув в его сторону. — Ты думаешь, если ты купил себе пару гитар, ты стал выше меня? — Хёнджин перегородил ему путь, хватая за плечо. — Ты всё еще принадлежишь мне. Каждый твой вдох оплачен мной! — Я принадлежу только себе, Хёнджин. Твои деньги — это всего лишь плата за моральный ущерб, — Сынмин попытался оттолкнуть его руку. ​Удар был мгновенным и привычно жестоким. Но в этот раз Сынмин не упал. Он замахнулся в ответ, пытаясь отбиться, вложив в этот жест всю накопленную за годы ненависть. Он ударил Хёнджина по лицу, на секунду ошеломив его. Но разница в физической силе была слишком велика. ​Хёнджин, разъяренный сопротивлением, перехватил обе руки Сынмина, вжимая его в стену с такой силой, что в глазах у того потемнело. — Хочешь играть в героя? — прошипел Хёнджин прямо в губы Сынмина, сжимая его запястья до хруста. — Ты никогда не вырвешься. Ты будешь петь только тогда, когда я позволю. ​Сынмин смотрел на него сквозь пелену боли, тяжело дыша. Он проиграл этот физический бой, но Хёнджин видел в его зрачках то, что не мог сломать ни один удар: Сынмин больше не был его собственностью. Он был свободным человеком, который просто временно оказался в плену.

​«Ледяной дом» 2/2 #ледянойдом #хёнмины

Квартира в центре Сеула пахла дорогим парфюмом, холодным металлом и безысходностью. Сынмин сидел на диване, глядя в панорамное окно, за которым ночной город переливался огнями, обещающими свободу всем, кроме него. ​Хёнджин не пришел к ужину. Не пришел он и к полуночи. Когда замок наконец щелкнул, часы показывали три утра. ​Хёнджин вошел в гостиную, небрежно скидывая пиджак прямо на пол. От него веяло чужими духами — сладкими, цветочными, тошнотворными. На воротнике белой рубашки виднелся смазанный след помады, который он даже не потрудился скрыть. Он вообще давно перестал трудиться. ​— Ты всё еще не спишь? — голос Хёнджина звучал резко, с явным раздражением. — Раздражаешь. Твоё вечное ожидание — как петля на шее. ​Сынмин медленно поднялся. Он не спрашивал, где тот был. Ответ был написан на расслабленном лице Хёнджина и в его пустом взгляде. С самого начала их брак был сделкой двух семей, сухим контрактом, скрепленным подписями, а не чувствами. Но если Сынмин принял это как свою тихую участь, то Хёнджин превратил их совместную жизнь в личный полигон для жестокости. ​— Я приготовил поесть, — тихо сказал Сынмин, делая шаг навстречу, чтобы забрать пиджак с пола. ​— Мне не нужна твоя еда, — Хёнджин перехватил его руку. Хватка была стальной, болезненной. — Мне вообще от тебя ничего не нужно, кроме твоего молчания. ​Когда Сынмин попытался высвободиться, последовал резкий удар наотмашь. Звук пощечины в пустой гостиной показался оглушительным. Сынмин пошатнулся, прижимая ладонь к вспыхнувшей щеке, но не издал ни звука. Его покорность только сильнее разжигала в Хёнджине ярость. Хёнджин обеспечивал его всем: брендовой одеждой, которую Сынмин не носил, картой с безлимитным счетом, которой Сынмин почти не пользовался, и этой золотой клеткой. Но взамен он забирал человеческое достоинство. ​— Посмотри на себя, — Хёнджин схватил его за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Ты пустой. В тебе нет жизни. Неужели ты думаешь, что я променяю ярких, живых людей на... это? На твою серую преданность? ​Он толкнул Сынмина обратно на диван и, не оборачиваясь, направился в спальню, бросив через плечо: — Завтра я уезжаю на выходные. Не звони. Деньги на счету, купи себе что-нибудь, чтобы не выглядеть таким жалким. ​Сынмин остался в темноте. Он не плакал. Любил ли он Хёнджина? Раньше он думал, что да, что его терпение — это высшая форма любви. Теперь же он понимал, что это просто привычка ломаться. Он был частью интерьера, дорогой вещью, которую иногда били просто потому, что могли себе это позволить. ​Он посмотрел на свои руки, которые слегка дрожали. Хёнджин вернется через два дня, снова принесет запах чужого тела и новую порцию безразличия. А Сынмин снова будет ждать. Не из любви, а потому что в этом сценарии, написанном их родителями, ему забыли оставить выход.

​«Ледяной дом» 1/2 #ледянойдом #хёнмины

ну как вам???впервые пишу минсонов и впервые пишу омегаверс😅😅😅 надеюсь вам понравилось и хорошего чтения,напишите ваши впечатления я буду рад читать 🍉

Прошло три года с того момента, как Минхо и Джисон исчезли, оставив Сеул за спиной. Для Хёнджина и Феликса это время тянулось странно и неровно. Несмотря на то, что они были обручены, свадьба постоянно откладывалась — быт затягивал, а отсутствие Джисона, который раньше решал все их мелкие проблемы и сглаживал углы, внезапно сделало их жизнь более пресной. Они умоляли Минхо выйти на связь, и наконец старший брат Феликса сжалился, пригласив их в поместье у океана, но предупредил сухим тоном: «Всё изменилось. Ведите себя прилично». ​Когда Хёнджин и Феликс переступили порог светлой гостиной, они замерли. Первым, что бросилось в глаза, был Джисон. Он выглядел иначе: его волосы отросли, мягкими каштановыми волнами спускаясь к плечам, а взгляд стал спокойным и уверенным. Увидев Хёнджина, Джисон не вздрогнул и не покраснел — он лишь вежливо улыбнулся, как старому знакомому, с которым его больше ничего не связывает. В его сердце не осталось ни капли той болезненной влюбленности, только чистое удовлетворение своей нынешней жизнью. ​Шок накрыл гостей, когда они увидели двух маленьких детей, удивительно похожих на Минхо, но с пухлыми щечками Джисона. Омега мягко уложил малышей в манеж, и когда попытался выпрямиться, Минхо мгновенно оказался рядом. Альфа бережно подхватил Джисона под локоть, поддерживая его за поясницу — омега ждал третьего ребенка. Хёнджин смотрел на эту картину без боли или ревности, а с легким, отстраненным удивлением. Он наконец осознал, что Джисон никогда не был его «функцией», а был отдельным человеком со своей судьбой. На шее Хана отчетливо виднелась старая метка — след от укуса Минхо, символ того, что он нашел свое место. Хван кивнул самому себе, признавая: это было правильное завершение их истории. ​Феликс начал возмущаться, почему брат скрывал племянников, но Джисон мягко перехватил руку Минхо, успокаивая его. «Это было моё решение, Ликс», — произнес Хан ровным голосом. Хёнджин наблюдал, как Минхо подает Джисону стакан воды, как поправляет его волосы, и видел в этом не драму, а просто факт чужой, счастливой жизни. Когда-то он был центром мира для этого омеги, но теперь они были просто знакомыми. Джисон смотрел на Минхо с искренней любовью, понимая, что его прошлая одержимость Хёнджином была лишь детской ошибкой, а настоящий дом он нашел здесь. Они проговорили весь вечер, обсуждая музыку и дом, и оба — и Хван, и Хан — чувствовали лишь облегчение от того, что тени прошлого больше не имеют над ними власти.

​«Цена за свободу» 4/4 #ценазасвободу #минсоны

Прошло полгода с того дня, как частный джет унес их прочь от Сеула, оставив позади разбитые надежды и тени прошлого. В новой жизни, в просторном доме на берегу океана, Джисон постепенно учился дышать заново. Минхо окружил его золотой клеткой, которая с каждым днем всё меньше казалась тюрьмой и всё больше — убежищем. Старший альфа действительно выполнял каждое негласное желание: всё, к чему прикасался Джисон, к чему проявлял хоть мимолетный интерес, мгновенно становилось его собственностью. Новая одежда лучших брендов, редкие музыкальные инструменты, художественные принадлежности — Минхо буквально заваливал его дарами, словно пытаясь вытеснить из памяти омеги саму возможность нужды или тоски. ​Минхо изредка выходил на связь с семьей, сухо отвечая на звонки обеспокоенного Феликса, но Джисону он телефон не давал, да тот и не просил. Хан исцелялся в тишине. Он проводил дни, гуляя по берегу, слушая шум прибоя или просто наблюдая, как Минхо работает в своем кабинете. Образ Хёнджина, когда-то яркий и обжигающий, выцвел до полупрозрачного пятна. Джисон больше не помнил изгиб его губ или блеск глаз; всё, что имело значение теперь — это тяжелая поступь Минхо по коридору и его собственнический, но полный скрытой нежности взгляд. ​Их близость перестала быть сделкой. Теперь, когда наступали дни течки, Джисон не просто подчинялся — он отчаянно нуждался в этом альфе. Его внутренняя омега признала в Минхо своего вожака, свою опору. В эти периоды Хан не отпускал Ли ни на шаг, вдыхая его густой, терпкий аромат лесного дерева, который стал для него единственным кислородом. Минхо же, вопреки своей первоначальной циничности, по-настоящему полюбил этого хрупкого, но верного омегу. Он оберегал его покой с яростью преданного зверя. ​Однажды вечером они ужинали на террасе. Закат окрашивал небо в нежно-розовые тона, и Джисон, пробуя изысканное блюдо, вдруг поймал себя на мысли, что ему искренне, по-настоящему хорошо. Он поднял взгляд на Минхо, который наблюдал за ним с легкой полуулыбкой, и впервые за долгое время его сердце забилось не от страха, а от переполняющего тепла. ​— Знаешь, — тихо произнес Джисон, и его голос прозвучал чисто, без привычной дрожи. — Я бы хотел, чтобы когда-нибудь здесь бегали дети. Маленькие альфы или омеги, обязательно похожие на тебя, милый. ​Минхо замер, его бокал застыл в воздухе. Это были первые слова о будущем, первые слова искренней привязанности за все шесть месяцев. «Милый» — сорвалось с губ Джисона так естественно, будто он называл его так всю жизнь. Альфа поставил бокал на стол, подошел к омеге и, опустившись на колено перед его креслом, накрыл его ладони своими. ​— Ты серьезно, Хани? — прошептал он, и в его глазах Джисон увидел не привычную власть, а почти мальчишеский восторг. ​Джисон улыбнулся — открыто, широко, так, как раньше улыбался только в самых несбыточных снах. Он наклонился и зарылся пальцами в темные волосы Минхо, притягивая его для поцелуя. В этот момент Хёнджин, Феликс и вся прошлая боль окончательно перестали существовать. Остался только этот дом, соленый запах океана и альфа, который стал для него целым миром. Джисон начал по-настоящему ждать Минхо с работы, считать минуты до его возвращения и искренне радоваться каждому дню, проведенному в его руках. Он нашел свою гавань, и больше ему не нужно было бежать.